Седрик, только что с мрачным видом убравший с доски фигуру с более крупной короной, скривился, будто от зубной боли.
— К чему готовиться? — проворчал он, даже не удостоив Энтони взглядом. — К тому, чтобы простоять весь вечер столбом, пока эти надутые индюки обжираются и полируют друг другу эполеты. Чтоб какой-нибудь графусишка, перебрав кларета, не начал точить клинок о рёбра соседа из-за не поданного вовремя паштета. Смертная тоска, а не служба. Вот и вся твоя стратегия. — Он с резким жестом передвинул свою резную башню.
Тук.
— Седрик преуменьшает, — мягко, но твёрдо парировал Джонатан. Его глаза, привыкшие оценивать дистанцию до врага, методично сканировали позиции фигур. — Бдительность — наш щит даже в пиршественном зале. Одно неверное движение в толпе слуг, один подозрительный незнакомец у потайной двери в сад… — Его рука совершила короткое, точное движение фигурой коня. — Шах.
Седрик глухо зарычал, откинувшись на спинку стула.
— Проклятые кони! Вечно они у тебя выскакивают, как засада в Теневом переулке! И этот твой ферзь… чёртова алебарда на колёсиках! Ладно. Сдаюсь. Опять.
Уголки губ Джонатана дрогнули, наметив тень улыбки победителя.
— Прямолинейность — твоя ахиллесова пята, Седрик. Лобовая атака — не всегда кратчайший путь к победе.
Энтони, всё более увлечённый битвой на доске, указал на неё:
— А это что за диковинная игра? Ни разу не видел.
— Шахматы, Энтони, — объяснил Джонатан, уже расставляя фигуры заново. Его пальцы двигали резные деревянные фигурки с неожиданной, почти нежной осторожностью. — Игра королей и полководцев. Пришла с далёкого Востока. Вот, — он указал на ряд мелких фигур, — пехота, пешки. Идут прямо, но первый ход могут сделать на два поля. — Он продемонстрировал. — Кони ходят буквой «Г», минуя препятствия, словно фланговая конница… Ладьи — по прямым линиям, как лучники на стене… Слоны — только по диагонали, скользящие ударные отряды… — Джонатан терпеливо объяснял, рисуя пальцем в воздухе траектории движения. — Король — сердце армии, но слаб. Ферзь — самая могущественная фигура, его удар всесокрушающ. Цель — поставить королю противника «мат». Загнать в ловушку, откуда нет выхода.
— Звучит… замысловато, — нахмурился Энтони, чувствуя, как правила путаются у него в голове.
— Так и есть, — кивнул Джонатан. — Именно поэтому она бесценна. Учит видеть поле боя не фрагментами, а целиком. Предвидеть замыслы врага на несколько ходов вперёд. Жертвовать малым, чтобы выиграть великое. Стратегическое мышление, Энтони. Оно столь же важно, как и сила твоего удара. — Он закончил расстановку и жестом пригласил Энтони занять место напротив. — Испытаешь судьбу? Седрик, уступи место.
Седрик с недовольным фырканьем тяжело поднялся.
— Да ради Создателя. Посмотрю, как он тебя разобьёт. Хотя… — он скептически окинул Энтони взглядом, — шансов — как у слепого щенка против тренированного борова.
Энтони заколебался.
— Но я же понятия не имею…
— Все великие мастера когда-то делали первый ход, — мягко, но настойчиво сказал Джонатан. — Я буду твоим проводником. Просто начни. Белые начинают битву. Решаешься?
С неохотой Энтони опустился на краешек стула. Его рука, неуверенно потянувшись к белой пешке, передвинула её на два поля вперёд.
— Так?
— Верно, — одобрил Джонатан, и его ответный ход последовал мгновенно.
Партия началась. Энтони двигал фигуры с особой осторожностью. Каждый ход требовал мучительного обдумывания. Джонатан же играл легко, почти небрежно; его ходы были быстрыми, отточенными. Он комментировал терпеливо:
— Неплохая защита… А теперь смотри, мой конь угрожает твоей пешке здесь… Хочешь прикрыть слона?
Седрик, прислонившийся к камину, периодически бросал реплики: «Энтони, ты короля как мишень на турнире выставил! Прикрой ты его!» или «Да брось ты эту пешку, она уже мертва ходит, не цепляйся за потери!» — но Энтони почти не слышал их.
Нечто странное начало происходить. Первоначальная неловкость начала таять. На смену пришло смутное узнавание. Фигуры на доске перестали быть просто деревяшками. Белая ладья замерла на краю доски, и Энтони вдруг ясно увидел её не как башню, а как Алана на стене, высматривающего цель. Его собственный конь, запертый пешками, напомнил ему его самого в той давней засаде в Ольденбурге. А чёрный ферзь Джонатана, могучий и неуязвимый, был точь-в-точь как Адам Вэйн на тренировочном плацу.
— Смотри, как он строит свои ряды. Аккуратно. Ждёт. Интересно… — прошептал Голос, и впервые в его тоне прозвучал не сарказм, а любопытство.
Когда конь Джонатана прыгнул на неожиданную клетку, в сознании Энтони вспыхнуло не логическое умозаключение, а мгновенное, почти звериное понимание угрозы. Его рука сама потянулась к слону, перекрывая опасную диагональ. Он увидел, как начинающееся движение ладьи противника закладывало ловушку, и, не раздумывая, выдвинул своего коня вперёд, преграждая путь.
Джонатан впервые за всю партию замер. Его рука зависла в воздухе. Он пристально изучил позицию, затем медленно поднял глаза на Энтони. Лёгкая снисходительность к новичку испарилась, сменившись острым, аналитическим интересом.
— Ход… достойный внимания, — произнёс он тихо.
Энтони не ответил. Он чувствовал доску. Ощущал натяжение линий атаки и защиты между фигурами так же явственно, как ощущал бы напряжение в мышцах противника перед схваткой. Когда Джонатан внезапно поставил ему «шах», холодок пробежал по спине Энтони, но его рука уже двигалась, уводя короля в единственную безопасную клетку с рефлекторной точностью.
— Диагональ… Смотри на диагональ! Она свободна! — прошипел Голос, и его настойчивость вспыхнула в сознании Энтони холодным пламенем.
И тогда он увидел это. Не яркую, кричащую возможность, а тихую, затаившуюся лазейку. Его ферзь, мощный, но почти бездействовавший, стоял в тылу. И теперь… Энтони протянул руку. Пальцы обхватили резную корону ферзя. Он передвинул фигуру через всё поле битвы по длинной, свободной диагонали, словно выпустил на поле боя забытый резерв, который шёл не в лоб, а по обходному пути. Ферзь встал рядом с чёрным королём Джонатана, которого прикрывала лишь одна жалкая пешка. Король был загнан в угол. Положение было безвыходным.
— Мат, — тихо сказал Энтони. Он произнёс это не как триумф, а как констатацию неизбежного факта.
Тишина, воцарившаяся в комнате, была внезапной и абсолютной. Седрик замер с ножом и яблоком в руках, его рот беззвучно распахнулся. Джонатан уставился на доску. Его взгляд молниеносно пробежал назад по невидимым нитям ходов. Брови медленно поползли вверх.
— Чёрт возьми… — выдохнул Седрик, первым сломав молчание. — Он… он тебя… обыграл? С самой первой партии?!
Джонатан медленно поднял голову. В его глазах не было ни тени злости. Там горел чистый, неподдельный огонь изумлённого интереса.
— Да, Седрик. Мат. И не просто мат… — Он покачал головой. — Энтони… как ты это сделал? Этот ход ферзём… Он был… блестящ. И совершенно неестественен для новичка. Как будто ты видел сквозь доску.
Энтони оторвал взгляд от замерших фигур. По его спине пробежал холодный пот. Он посмотрел на свои руки. Внутри не было радости. Была пустота, стремительно заполняемая нарастающей, необъяснимой тревогой. Он не знал, как он это сделал. Он не думал, не просчитывал. Он просто… знал.
— Я… — голос Энтони сорвался. — Я не знаю, Джонатан. Я просто… передвинул фигуру. Туда… куда казалось единственно правильным.
— Просто казалось единственно правильным… — повторил Джонатан, и в его глазах вспыхнул уже не просто интерес, а жгучее, почти алчное любопытство охотника за тайной. Он резко поставил на стол фигурку, которую держал в руке.
— Ещё партию.
Воздух в главном зале был густым, сладким и порочным. Он был соткан из дыма душистых поленьев, пудры на щеках знатных дам, тяжёлого аромата жареного мяса и пряного вина, что лилось рекой, затмевая разум. Высокие сводчатые потолки, уходящие в темноту, были не просто украшены резьбой — они были испещрены историями власти. В позолоченных орнаментах извивались геральдические звери, а серебряные инкрустации ловили отсветы огня, словно сотни насмешливых глаз, взирающих на пиршество смертных.
Стены, одетые в бархат и парчу цвета спелой крови, червонного золота и ночной синевы, хранили вышитые шёлком саги о подвигах, которых никто из присутствующих, пожалуй, и не совершал. Свет проникал сквозь витражные окна-розы, где каждый сегмент был сделан из многоцветного стекла, превращая дневной луч в потусторонние, дрожащие пятна — кроваво-красные, сапфировые, ядовито-зелёные. С наступлением ночи их сменили чадящие факелы, вставленные в железные кольца на стенах; их колеблющееся пламя рождало на камне таинственные, пляшущие тени, превращая зал в гигантский камин, в топке которого горели тщеславие и алчность.
Самый же яркий свет исходил от двух исполинских люстр, свисавших, словно застывшие звёзды, на толстых железных цепях. Они были сплетены из чистого золота и усеяны тысячами хрустальных подвесок. Каждый кристалл, отполированный до идеальной прозрачности, ловил малейшую искру и преломлял её в слепящую радугу, заливая всё вокруг мерцанием, таким же искусственным и холодным, как улыбки гостей.
Шуты, пёстрые и юркие, как попугаи, порхали между столами. Их колокольчики звенели фальшиво, а шутки, отточенные до блеска, были столь же остры и пусты, как их жезлы с бубенцами. Они кувыркались и кривлялись, выкрикивая залихватские вирши, высмеивающие глупость простолюдинов, от которых у знати заходились в сладком смехе животы, обтянутые шёлком. Их паясничество было лишь фоном, ширмой, за которой скрывалась настоящая пантомима власти.
Музыканты, укрывшиеся в нише под галереей, выжимали из лютен, флейт и барабанов нарочито весёлые, однообразные мелодии. Звуки сливались в оглушительный гул, под который так удобно было шептаться о заговорах и заключать сделки. Этот шум был щитом, ограждающим пирующих от неприятной тишины мира за стенами, от стонов, которые не могли пробиться сквозь каменную кладку и дубовое дерево.
Служанки в платьях из шёлка, шуршавшего, как опавшие листья, скользили меж столов с кувшинами дорогого вина. Их улыбки были вымученными и выхолощенными, а отточенный годами тренировок поклон — идеальным и безжизненным. Они были частью интерьера, ожившими статуэтками, призванными услаждать не только желудок, но и взор. Их красота была такой же собственностью хозяев замка, как и столовое серебро.
И в центре этого буйства плоти и металла стоял главный алтарь — дубовый стол длиной в два десятка шагов, застеленный скатертью из аквитанского кружева, на которую редко кто клал локти, дабы не испортить её. На нём теснились серебряные блюда с павлинами, запечёнными в перьях, с кабанами с яблоком в зубах, груды экзотических фруктов и глубокие кубки из венецианского стекла. За этим столом, упиваясь яствами и собственной значимостью, сидели те, кто правил этим миром. Аристократия. Соль земли. Пятиугольник власти.
У дальней стены, под громадным, подавляющим своим масштабом полотном, изображавшим последнего короля — могучего, с сединой в бороде и мечом в руке, попирающего поверженного зверя с клыками, — восседала самая важная пятёрка. Правители. Главы пяти Семей-Основателей. Их наряды стоили больше, чем доходы целой деревни за год, а взгляды, скользившие по залу, были спокойны и всевластны. Они обсуждали государственные дела меж глотков выдержанного вина, их голоса были ровными, а жесты — скупыми. Они были живым воплощением картины над ними: победителями, пирующими на костях монстра.
Весь зал представлял собой единый организм, пульсирующий шумом, запахами и самодовольством. И в этом организме Энтони был чужеродной, болезненной клеткой.
Он стоял в тени арочного прохода, чувствуя себя уродливым и неуместным пятном на этом полотне изысканности. Его «парадная форма» была насмешкой. Кожаный колет, туго стянутый на груди, до боли натирал плечи и сковывал движения. Под ним грубая рубаха из небелёного полотна казалась вопиюще простой на фоне шёлков и бархата. Штаны из прочной ткани были практичными для дороги, но не для бала. Лишь сапоги, отполированные до зеркального блеска, хоть как-то соответствовали месту. Но даже они меркли перед иномостью его главного атрибута — длинной, изогнутой катаной в простых ножнах у пояса. В зале, полном церемониальных рапир и украшенных эфесов, этот суровый клинок кричал о его чужеродности громче любых слов.
Его взгляд, холодный и острый, как лезвие, скользил по пирующим. И внутри зазвучал Голос, тихий, ядовитый.
— Взгляни на них, — зашипел он. — Вот они, собрались все здесь. Пируют, поглощая плоды чужих трудов, не слыша стонущих за стенами. Беспечные, они утопают в роскоши, в то время как остальные живут в нужде и страхе, прижимая своих детей к груди, веря в обещания своих лживых правителей, молясь, чтобы монстры не пришли к их дверям. Искра человечности уже давно угасла в них, задушена золотом и бархатом».
Сердце Энтони сжалось от приступа горькой, знакомой боли. Он видел пропасть — бездонную — между ослепительным блеском зала и гнетущей тьмой отчаяния, царившей за стенами. Для него это было очевидно: эти люди не задумывались ни о ком, кроме себя.
— Впечатлён? — раздался спокойный голос прямо за его спиной.
Энтони не вздрогнул. Он медленно обернулся. Перед ним стоял Адам.
— Никогда не видел такой роскоши, — честно признался Энтони, и в его голосе прозвучала не столько похвала, сколько констатация чудовищного факта.
— Да, — безразлично отозвался Адам. Его собственный взгляд скользнул по залу, будто оценивая оборонительные возможности, а не убранство. — Знать любит пышные банкеты. Им необходимо постоянно напоминать самим себе о своём величии.
— Но из-за чего сегодняшний праздник? — с деланным интересом спросил Энтони. — Каков повод?
Адам медленно перевёл на него взгляд. Его лицо было невозмутимой маской, высеченной из старого, потрескавшегося камня. На нём нельзя было разглядеть ни тени насмешки, ни капли серьёзности.
— Мне это неведомо. Возможно, в честь рождения долгожданного помёта у любимой суки герцога, — его голос был абсолютно ровным, без единой эмоциональной нотки. — Или же знать просто захотела весело провести вечер. Кто знает, что творится в их головах.
Эта абсолютная, леденящая невозмутимость всегда смущала Энтони. Он никогда не мог понять, говорит ли Адам правду, прикрываясь циничной шуткой, или же шутит, скрывая горькую правду.
— Почему в нашем королевстве именно пять правителей? — сменил тему Энтони, жестом указывая на возвышение.
Адам проследил за его взглядом. Его глаза сузились.
— Пять семей-основателей. Именно они подняли знамя, когда после нападения монстров пал старый король, — он кивком указал на картину. — И поделили между собой королевство, как пирог. Каждая семья правит своей землёй.
Он перечислил их с каменной интонацией школьного учителя, повторяющего заученный урок:
— Лайтфеллы управляют Северными землями. Снежные пики, бескрайние хвойные леса и вечная мерзлота в душах. Десморы владеют плодородными нивами Запада, житницей, где вызревает хлеб, который нам редко перепадает. Вальенсы с их неприступными крепостями на Восточных берегах — морские волки и контрабандисты, славящиеся своими опасными плаваниями.
— К чему готовиться? — проворчал он, даже не удостоив Энтони взглядом. — К тому, чтобы простоять весь вечер столбом, пока эти надутые индюки обжираются и полируют друг другу эполеты. Чтоб какой-нибудь графусишка, перебрав кларета, не начал точить клинок о рёбра соседа из-за не поданного вовремя паштета. Смертная тоска, а не служба. Вот и вся твоя стратегия. — Он с резким жестом передвинул свою резную башню.
Тук.
— Седрик преуменьшает, — мягко, но твёрдо парировал Джонатан. Его глаза, привыкшие оценивать дистанцию до врага, методично сканировали позиции фигур. — Бдительность — наш щит даже в пиршественном зале. Одно неверное движение в толпе слуг, один подозрительный незнакомец у потайной двери в сад… — Его рука совершила короткое, точное движение фигурой коня. — Шах.
Седрик глухо зарычал, откинувшись на спинку стула.
— Проклятые кони! Вечно они у тебя выскакивают, как засада в Теневом переулке! И этот твой ферзь… чёртова алебарда на колёсиках! Ладно. Сдаюсь. Опять.
Уголки губ Джонатана дрогнули, наметив тень улыбки победителя.
— Прямолинейность — твоя ахиллесова пята, Седрик. Лобовая атака — не всегда кратчайший путь к победе.
Энтони, всё более увлечённый битвой на доске, указал на неё:
— А это что за диковинная игра? Ни разу не видел.
— Шахматы, Энтони, — объяснил Джонатан, уже расставляя фигуры заново. Его пальцы двигали резные деревянные фигурки с неожиданной, почти нежной осторожностью. — Игра королей и полководцев. Пришла с далёкого Востока. Вот, — он указал на ряд мелких фигур, — пехота, пешки. Идут прямо, но первый ход могут сделать на два поля. — Он продемонстрировал. — Кони ходят буквой «Г», минуя препятствия, словно фланговая конница… Ладьи — по прямым линиям, как лучники на стене… Слоны — только по диагонали, скользящие ударные отряды… — Джонатан терпеливо объяснял, рисуя пальцем в воздухе траектории движения. — Король — сердце армии, но слаб. Ферзь — самая могущественная фигура, его удар всесокрушающ. Цель — поставить королю противника «мат». Загнать в ловушку, откуда нет выхода.
— Звучит… замысловато, — нахмурился Энтони, чувствуя, как правила путаются у него в голове.
— Так и есть, — кивнул Джонатан. — Именно поэтому она бесценна. Учит видеть поле боя не фрагментами, а целиком. Предвидеть замыслы врага на несколько ходов вперёд. Жертвовать малым, чтобы выиграть великое. Стратегическое мышление, Энтони. Оно столь же важно, как и сила твоего удара. — Он закончил расстановку и жестом пригласил Энтони занять место напротив. — Испытаешь судьбу? Седрик, уступи место.
Седрик с недовольным фырканьем тяжело поднялся.
— Да ради Создателя. Посмотрю, как он тебя разобьёт. Хотя… — он скептически окинул Энтони взглядом, — шансов — как у слепого щенка против тренированного борова.
Энтони заколебался.
— Но я же понятия не имею…
— Все великие мастера когда-то делали первый ход, — мягко, но настойчиво сказал Джонатан. — Я буду твоим проводником. Просто начни. Белые начинают битву. Решаешься?
С неохотой Энтони опустился на краешек стула. Его рука, неуверенно потянувшись к белой пешке, передвинула её на два поля вперёд.
— Так?
— Верно, — одобрил Джонатан, и его ответный ход последовал мгновенно.
Партия началась. Энтони двигал фигуры с особой осторожностью. Каждый ход требовал мучительного обдумывания. Джонатан же играл легко, почти небрежно; его ходы были быстрыми, отточенными. Он комментировал терпеливо:
— Неплохая защита… А теперь смотри, мой конь угрожает твоей пешке здесь… Хочешь прикрыть слона?
Седрик, прислонившийся к камину, периодически бросал реплики: «Энтони, ты короля как мишень на турнире выставил! Прикрой ты его!» или «Да брось ты эту пешку, она уже мертва ходит, не цепляйся за потери!» — но Энтони почти не слышал их.
Нечто странное начало происходить. Первоначальная неловкость начала таять. На смену пришло смутное узнавание. Фигуры на доске перестали быть просто деревяшками. Белая ладья замерла на краю доски, и Энтони вдруг ясно увидел её не как башню, а как Алана на стене, высматривающего цель. Его собственный конь, запертый пешками, напомнил ему его самого в той давней засаде в Ольденбурге. А чёрный ферзь Джонатана, могучий и неуязвимый, был точь-в-точь как Адам Вэйн на тренировочном плацу.
— Смотри, как он строит свои ряды. Аккуратно. Ждёт. Интересно… — прошептал Голос, и впервые в его тоне прозвучал не сарказм, а любопытство.
Когда конь Джонатана прыгнул на неожиданную клетку, в сознании Энтони вспыхнуло не логическое умозаключение, а мгновенное, почти звериное понимание угрозы. Его рука сама потянулась к слону, перекрывая опасную диагональ. Он увидел, как начинающееся движение ладьи противника закладывало ловушку, и, не раздумывая, выдвинул своего коня вперёд, преграждая путь.
Джонатан впервые за всю партию замер. Его рука зависла в воздухе. Он пристально изучил позицию, затем медленно поднял глаза на Энтони. Лёгкая снисходительность к новичку испарилась, сменившись острым, аналитическим интересом.
— Ход… достойный внимания, — произнёс он тихо.
Энтони не ответил. Он чувствовал доску. Ощущал натяжение линий атаки и защиты между фигурами так же явственно, как ощущал бы напряжение в мышцах противника перед схваткой. Когда Джонатан внезапно поставил ему «шах», холодок пробежал по спине Энтони, но его рука уже двигалась, уводя короля в единственную безопасную клетку с рефлекторной точностью.
— Диагональ… Смотри на диагональ! Она свободна! — прошипел Голос, и его настойчивость вспыхнула в сознании Энтони холодным пламенем.
И тогда он увидел это. Не яркую, кричащую возможность, а тихую, затаившуюся лазейку. Его ферзь, мощный, но почти бездействовавший, стоял в тылу. И теперь… Энтони протянул руку. Пальцы обхватили резную корону ферзя. Он передвинул фигуру через всё поле битвы по длинной, свободной диагонали, словно выпустил на поле боя забытый резерв, который шёл не в лоб, а по обходному пути. Ферзь встал рядом с чёрным королём Джонатана, которого прикрывала лишь одна жалкая пешка. Король был загнан в угол. Положение было безвыходным.
— Мат, — тихо сказал Энтони. Он произнёс это не как триумф, а как констатацию неизбежного факта.
Тишина, воцарившаяся в комнате, была внезапной и абсолютной. Седрик замер с ножом и яблоком в руках, его рот беззвучно распахнулся. Джонатан уставился на доску. Его взгляд молниеносно пробежал назад по невидимым нитям ходов. Брови медленно поползли вверх.
— Чёрт возьми… — выдохнул Седрик, первым сломав молчание. — Он… он тебя… обыграл? С самой первой партии?!
Джонатан медленно поднял голову. В его глазах не было ни тени злости. Там горел чистый, неподдельный огонь изумлённого интереса.
— Да, Седрик. Мат. И не просто мат… — Он покачал головой. — Энтони… как ты это сделал? Этот ход ферзём… Он был… блестящ. И совершенно неестественен для новичка. Как будто ты видел сквозь доску.
Энтони оторвал взгляд от замерших фигур. По его спине пробежал холодный пот. Он посмотрел на свои руки. Внутри не было радости. Была пустота, стремительно заполняемая нарастающей, необъяснимой тревогой. Он не знал, как он это сделал. Он не думал, не просчитывал. Он просто… знал.
— Я… — голос Энтони сорвался. — Я не знаю, Джонатан. Я просто… передвинул фигуру. Туда… куда казалось единственно правильным.
— Просто казалось единственно правильным… — повторил Джонатан, и в его глазах вспыхнул уже не просто интерес, а жгучее, почти алчное любопытство охотника за тайной. Он резко поставил на стол фигурку, которую держал в руке.
— Ещё партию.
***
Воздух в главном зале был густым, сладким и порочным. Он был соткан из дыма душистых поленьев, пудры на щеках знатных дам, тяжёлого аромата жареного мяса и пряного вина, что лилось рекой, затмевая разум. Высокие сводчатые потолки, уходящие в темноту, были не просто украшены резьбой — они были испещрены историями власти. В позолоченных орнаментах извивались геральдические звери, а серебряные инкрустации ловили отсветы огня, словно сотни насмешливых глаз, взирающих на пиршество смертных.
Стены, одетые в бархат и парчу цвета спелой крови, червонного золота и ночной синевы, хранили вышитые шёлком саги о подвигах, которых никто из присутствующих, пожалуй, и не совершал. Свет проникал сквозь витражные окна-розы, где каждый сегмент был сделан из многоцветного стекла, превращая дневной луч в потусторонние, дрожащие пятна — кроваво-красные, сапфировые, ядовито-зелёные. С наступлением ночи их сменили чадящие факелы, вставленные в железные кольца на стенах; их колеблющееся пламя рождало на камне таинственные, пляшущие тени, превращая зал в гигантский камин, в топке которого горели тщеславие и алчность.
Самый же яркий свет исходил от двух исполинских люстр, свисавших, словно застывшие звёзды, на толстых железных цепях. Они были сплетены из чистого золота и усеяны тысячами хрустальных подвесок. Каждый кристалл, отполированный до идеальной прозрачности, ловил малейшую искру и преломлял её в слепящую радугу, заливая всё вокруг мерцанием, таким же искусственным и холодным, как улыбки гостей.
Шуты, пёстрые и юркие, как попугаи, порхали между столами. Их колокольчики звенели фальшиво, а шутки, отточенные до блеска, были столь же остры и пусты, как их жезлы с бубенцами. Они кувыркались и кривлялись, выкрикивая залихватские вирши, высмеивающие глупость простолюдинов, от которых у знати заходились в сладком смехе животы, обтянутые шёлком. Их паясничество было лишь фоном, ширмой, за которой скрывалась настоящая пантомима власти.
Музыканты, укрывшиеся в нише под галереей, выжимали из лютен, флейт и барабанов нарочито весёлые, однообразные мелодии. Звуки сливались в оглушительный гул, под который так удобно было шептаться о заговорах и заключать сделки. Этот шум был щитом, ограждающим пирующих от неприятной тишины мира за стенами, от стонов, которые не могли пробиться сквозь каменную кладку и дубовое дерево.
Служанки в платьях из шёлка, шуршавшего, как опавшие листья, скользили меж столов с кувшинами дорогого вина. Их улыбки были вымученными и выхолощенными, а отточенный годами тренировок поклон — идеальным и безжизненным. Они были частью интерьера, ожившими статуэтками, призванными услаждать не только желудок, но и взор. Их красота была такой же собственностью хозяев замка, как и столовое серебро.
И в центре этого буйства плоти и металла стоял главный алтарь — дубовый стол длиной в два десятка шагов, застеленный скатертью из аквитанского кружева, на которую редко кто клал локти, дабы не испортить её. На нём теснились серебряные блюда с павлинами, запечёнными в перьях, с кабанами с яблоком в зубах, груды экзотических фруктов и глубокие кубки из венецианского стекла. За этим столом, упиваясь яствами и собственной значимостью, сидели те, кто правил этим миром. Аристократия. Соль земли. Пятиугольник власти.
У дальней стены, под громадным, подавляющим своим масштабом полотном, изображавшим последнего короля — могучего, с сединой в бороде и мечом в руке, попирающего поверженного зверя с клыками, — восседала самая важная пятёрка. Правители. Главы пяти Семей-Основателей. Их наряды стоили больше, чем доходы целой деревни за год, а взгляды, скользившие по залу, были спокойны и всевластны. Они обсуждали государственные дела меж глотков выдержанного вина, их голоса были ровными, а жесты — скупыми. Они были живым воплощением картины над ними: победителями, пирующими на костях монстра.
Весь зал представлял собой единый организм, пульсирующий шумом, запахами и самодовольством. И в этом организме Энтони был чужеродной, болезненной клеткой.
Он стоял в тени арочного прохода, чувствуя себя уродливым и неуместным пятном на этом полотне изысканности. Его «парадная форма» была насмешкой. Кожаный колет, туго стянутый на груди, до боли натирал плечи и сковывал движения. Под ним грубая рубаха из небелёного полотна казалась вопиюще простой на фоне шёлков и бархата. Штаны из прочной ткани были практичными для дороги, но не для бала. Лишь сапоги, отполированные до зеркального блеска, хоть как-то соответствовали месту. Но даже они меркли перед иномостью его главного атрибута — длинной, изогнутой катаной в простых ножнах у пояса. В зале, полном церемониальных рапир и украшенных эфесов, этот суровый клинок кричал о его чужеродности громче любых слов.
Его взгляд, холодный и острый, как лезвие, скользил по пирующим. И внутри зазвучал Голос, тихий, ядовитый.
— Взгляни на них, — зашипел он. — Вот они, собрались все здесь. Пируют, поглощая плоды чужих трудов, не слыша стонущих за стенами. Беспечные, они утопают в роскоши, в то время как остальные живут в нужде и страхе, прижимая своих детей к груди, веря в обещания своих лживых правителей, молясь, чтобы монстры не пришли к их дверям. Искра человечности уже давно угасла в них, задушена золотом и бархатом».
Сердце Энтони сжалось от приступа горькой, знакомой боли. Он видел пропасть — бездонную — между ослепительным блеском зала и гнетущей тьмой отчаяния, царившей за стенами. Для него это было очевидно: эти люди не задумывались ни о ком, кроме себя.
— Впечатлён? — раздался спокойный голос прямо за его спиной.
Энтони не вздрогнул. Он медленно обернулся. Перед ним стоял Адам.
— Никогда не видел такой роскоши, — честно признался Энтони, и в его голосе прозвучала не столько похвала, сколько констатация чудовищного факта.
— Да, — безразлично отозвался Адам. Его собственный взгляд скользнул по залу, будто оценивая оборонительные возможности, а не убранство. — Знать любит пышные банкеты. Им необходимо постоянно напоминать самим себе о своём величии.
— Но из-за чего сегодняшний праздник? — с деланным интересом спросил Энтони. — Каков повод?
Адам медленно перевёл на него взгляд. Его лицо было невозмутимой маской, высеченной из старого, потрескавшегося камня. На нём нельзя было разглядеть ни тени насмешки, ни капли серьёзности.
— Мне это неведомо. Возможно, в честь рождения долгожданного помёта у любимой суки герцога, — его голос был абсолютно ровным, без единой эмоциональной нотки. — Или же знать просто захотела весело провести вечер. Кто знает, что творится в их головах.
Эта абсолютная, леденящая невозмутимость всегда смущала Энтони. Он никогда не мог понять, говорит ли Адам правду, прикрываясь циничной шуткой, или же шутит, скрывая горькую правду.
— Почему в нашем королевстве именно пять правителей? — сменил тему Энтони, жестом указывая на возвышение.
Адам проследил за его взглядом. Его глаза сузились.
— Пять семей-основателей. Именно они подняли знамя, когда после нападения монстров пал старый король, — он кивком указал на картину. — И поделили между собой королевство, как пирог. Каждая семья правит своей землёй.
Он перечислил их с каменной интонацией школьного учителя, повторяющего заученный урок:
— Лайтфеллы управляют Северными землями. Снежные пики, бескрайние хвойные леса и вечная мерзлота в душах. Десморы владеют плодородными нивами Запада, житницей, где вызревает хлеб, который нам редко перепадает. Вальенсы с их неприступными крепостями на Восточных берегах — морские волки и контрабандисты, славящиеся своими опасными плаваниями.
