Фирстоны контролируют южные регионы и все торговые пути королевств. Ну а Зеноксы, хранители древних знаний и традиций, правят самым сердцем королевства, где куют нас, воинов, способных защищать их богатства. И каждый хочет забрать земли другого… — Адам замолк, его взгляд стал отрешённым, будто он смотрел сквозь стены, в какое-то далёкое, неприятное прошлое. — Слышал, ты хочешь попасть в отряд рыцарей, — резко сменил он тему.
— Да, — голос Энтони стал тише, он опустил глаза, увидев на идеально отполированном полу не своё, а другое, истерзанное тело. — Я хочу истребить всех монстров. До последнего.
Он встретил взгляд Адама.
— А вы… вы ведь раньше были рыцарем. Но ушли. Почему?
Вопрос повис в воздухе. И случилось нечто пугающее: маска на лице Адама дрогнула. Кожа под слоем морщин побелела, натянулась на скулах. Его глаза, обычно спокойные, сузились до щёлочек, а губы сжались в тонкую, жёсткую нить. Всё его существо напряглось, будто его ударили по незаживающей ране. Выражение лица стало суровым, закрытым, в нём читалась такая глубокая боль, что Энтони на мгновение стало не по себе.
— Люди порой куда страшнее монстров, Энтони, — прошипел Адам, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, звериная горечь. — Оглянись тут, полюбуйся на этот банкет. Впитай его. А я пока проверю периметр.
Сказав это, он резко развернулся и растворился в толпе, уходя не столько по долгу службы, сколько пытаясь убежать от призраков, которых вызвал его вопрос.
Энтони остался один. Его взгляд скользнул по залу, отмечая детали, которым раньше не придавал значения. На охрану знать действительно не скупилась. У каждого выхода, словно статуи, стояли по четыре стражника в полных латах. Их кирасы, отполированные до зеркального блеска, отражали уродливые гримасы шутов и алчные лица гостей. В каждом углу, в тени колонн, замерли по три гвардейца в точно такой же праздничной форме. Их руки лежали на эфесах мечей, а глаза, лишённые всякого выражения, кроме холодной бдительности, методично сканировали толпу, выискивая малейшую угрозу.
Лишь один человек выбивался из этого строя — Лоренцо. Он не стоял на посту, а грациозно прислонился к колонне, не упуская шанса переброситься парой слов с проплывающей мимо служанкой. Его ухоженные пальцы с небрежной элегантностью поправляли локоны, а глаза, полные игривого огня, заставляли девушек краснеть и смущённо отводить взгляд. Он был воплощением обольщения. Он приблизился к одной из них, юной, с пугливыми глазами мышки, и, склонившись к её уху, прошептал что-то. Девушка замерла, кувшин в её руках задрожал, и она, пытаясь сохранить деловой вид, не могла оторвать от него взгляд. Казалось, он мог завоевать любую женщину одним лишь обещанием, скрытым в уголках его губ.
Энтони, чувствуя себя чужим на этом празднике жизни, начал медленно обходить зал по периметру. Он вглядывался в древнюю каменную кладку, в изысканные багетные узоры на карнизах, в почерневшие от времени гобелены. Эта история казалась ему чужой, написанной не его кровью. И вдруг… движение. Едва уловимое, на самом краю поля зрения, там, где свод потолка терялся в тенях меж балок.
Он замер, вглядываясь. И сердце его пропустило удар.
Среди резных украшений, словно тень, отделившаяся от ночи за окном, скользила фигура. Человек в облегающем чёрном одеянии, лицо скрыто маской. Он двигался с неестественной, почти звериной лёгкостью, цепляясь за малейшие выступы. В его руках был короткий, смертоносный арбалет. И он целился. Прямо в группу правителей.
Ледяная волна страха ударила Энтони в грудь. Он действовал прежде, чем успел подумать.
— НАВЕРХУ! — его крик, громовой, сорванный, прорезал гул музыки и смеха, как нож.
Но он опоздал. Раздался короткий, сухой щелчок тетивы. Стрела, чёрная и безмолвная, рассекла воздух.
Один из правителей, статный мужчина из семьи Зеноксов, как раз подносил к губам бокал. Его реакция была неожиданной и молниеносной. Увидев движение, он не раздумывая рванул на себя служанку, стоявшую рядом с подносом, используя её как живой щит.
Девушка не успела издать ни звука. Предательский стальной наконечник, предназначенный для знатного сердца, с глухим чавкающим звуком вонзился ей в спину, пробив лёгкие. Её глаза, широко раскрытые от непонимания, встретились с взглядом Энтони. В них не было боли — лишь чистое, животное удивление. Затем жизнь ушла из них, и она рухнула на пол, опрокинув поднос с пустыми кубками, которые с грохотом покатились по каменным плитам.
В зале на секунду воцарилась оглушительная тишина. Даже музыканты замолкли на полуноте. Потом её сменил всесокрушающий вал криков ужаса и паники. Гости вскакивали, опрокидывая скамьи, дамы падали в обморок.
Энтони не видел ничего, кроме этого падающего тела. Это была не просто смерть. Это было самое гнусное предательство, ворвавшееся в этот опоённый роскошью мирок и обнажившее его гнилую суть.
А убийца, не теряя ни секунды, спрыгнул с балки, приземлившись с кошачьей грацией в центре зала. Он метнул взгляд на свою неудавшуюся цель, на тело служанки, и в его позе читалось не разочарование, а холодная констатация факта. Затем он рванул к огромному витражному окну, разбил его кулаком, обмотанным тканью, и выпрыгнул в разверстую пасть ночи, оставив за собой лишь дождь разноцветных осколков.
Не думая, повинуясь инстинкту, Энтони бросился вслед.
Выскочив на ночной воздух, он увидел чёрный силуэт, уже взбирающийся на крутую черепичную крышу. Сбросив неудобный колет, Энтони остался в одной рубахе. Он запрыгнул на каменный парапет, оттолкнулся и, ухватившись за водосточный жёлоб, рывком подтянулся на кровлю.
Под ногами заскрипела старая черепица. Крыша была крутой, ненадёжной. Впереди, словно воплощение ночи, двигался убийца. Его прыжки были длинными и точными, каждое движение выверено и экономично. Он не бежал — он скользил по крышам, будто тень, отбрасываемая луной.
Энтони чувствовал, как каждый мускул кричит от напряжения. Дыхание сбивалось, сердце молотком било в рёбра. Он отставал. Расстояние между ними увеличивалось. Чужак с немыслимой лёгкостью перепрыгнул широкий пролёт на следующую крышу, тогда как Энтони, собрав волю в кулак, сделал мощный рывок, едва успев зацепиться пальцами за край карниза.
Его мир сузился до крутого ската, скользкой черепицы и удаляющейся чёрной фигуры. Он не мог позволить ему уйти. Он сосредоточился на звуках: каждый щелчок убийцы о черепицу, каждый сдвинутый им камешек, свист ветра в ушах — всё это стало его компасом.
Внезапно цель резко свернула за массивный дымоход и скрылась из виду. Энтони, пригнувшись, рванул за ней, ожидая засады. Но за дымоходом никого не было. Лишь пустая полоска крыши и… обрыв. Убийца стоял на самом краю, глядя вниз, в узкую, тёмную щель переулка. Казалось, он замер в нерешительности.
— Стой! — закричал Энтони, выбегая на открытое пространство.
В последний момент незнакомец обернулся. Их взгляды встретились на мгновение — в его глазах Энтони не увидел ни страха, ни злобы. Лишь холодную, безжизненную оценку. Затем убийца шагнул в пустоту и исчез.
Не раздумывая, Энтони прыгнул следом. Он кубарем скатился по навесу лавки, смягчив падение, и приземлился на мостовую, пригнувшись. Тёмный переулок, пахнущий помоями и влажным камнем, поглотил его. Тишина была зловещей. Он знал, что убийца где-то здесь, в этой каменной ловушке.
Игра в кошки-мышки продолжилась здесь, внизу. Каждый поворот, каждая арка могли таить в себе засаду. Напряжение достигло пика. И за очередным углом его взгляд наконец встретился с тем самым бездонным взглядом. Чужак стоял, приняв боевую стойку. В его руках сверкнули два изогнутых кинжала. Бой был неизбежен.
Энтони выхватил катану, и сталь запела в ночном воздухе, описывая широкую серебристую дугу. Первый удар был сокрушительным, рассчитанным на мощь, а не на точность — но наемник уже не стоял там. Он качнулся назад с неестественной пластичностью, и клинок со скрежетом вгрызся в каменную стену, высекая сноп искр.
В ответ убийца не просто атаковал — он взорвался движением. Его тело стало размытым пятном в лунном свете. Два изогнутых кинжала помелькали, как клыки голодного хищника, выписывая сложные траектории, заставляя Энтони отступать. Но это была не вся опасность. Убийца кружил вокруг него, используя всю свою акробатическую ловкость — он отталкивался от стен, делал сальто назад, чтобы создать дистанцию, и тут же смыкал её, падая на Энтони сверху. Его ноги были не менее опасным оружием, чем клинки — резкий удар каблуком в бедро заставил Энтони споткнуться, а следующий, в виде низкого подсекающего удара, едва не выбил его из равновесия.
Энтони отбивался, чувствуя, как сталь клинков оставляет тонкие, горящие порезы на его руках и предплечьях. Он был сильнее, тяжелее, но противник был тенью, порывом ветра, которого невозможно было поймать. Казалось, он читает каждый намёк на движение, каждое напряжение мышц Энтони ещё до того, как удар был нанесён.
И вдруг убийца не просто отскочил — он сделал заднее сальто, и в высшей точке его движения из сложенной ладони полетел маленький кожаный мешочек. Он разорвался о камни мостовой с глухим хлопком, и пространство между ними мгновенно заполнилось густым, едким белым дымом, пахнущим серой и чем-то горьким.
Мир Энтони сузился до молочно-белой, слепящей пелены. Он замер, прислушиваясь, заставляя себя дышать тише. Единственным ориентиром был призрачный шорох мягких башмаков по булыжнику — то справа, то слева, то сзади. Противник использовал туман как сцену для своей смертоносной пантомимы.
Внезапно из пелены прямо перед его лицом материализовалось лезвие! Энтони инстинктивно рванулся назад, и острая сталь со свистом рассекла воздух в сантиметре от его горла. Вслед за ударом последовал низкий, быстрый подсекающий удар ногой по голени, который Энтони едва успел заблокировать, споткнувшись о неровность мостовой.
Но с каждой атакой, с каждым обманным манёвром Энтони начал улавливать ритм этого смертельного танца. Он перестал пытаться видеть и доверился слуху, осязанию сдвигаемого воздуха, древнему инстинкту выживания, загнанному глубоко внутрь. Его собственное дыхание выровнялось, сердцебиение перестало глушить все остальные звуки.
И в тот миг, когда случайный порыв ветра разорвал дымовую завесу, он увидел его. Прямо перед собой. Убийца, уже закончив вращение после очередного сложного манёвра, только начинал движение для нового выпада, занося руку с кинжалом для удара в основание шеи.
Мысли замолкли. Остался только чистейший инстинкт. Энтони не думал, он действовал. Его тело само нашло нужное положение. Катана, плавно и неумолимо, описала короткую, идеальную дугу. Это не был яростный удар — это было точное, идеальное движение. Сталь со страшной, неотвратимой силой вошла под рёбра, найдя сердце.
Туман медленно рассеивался, словно занавес после финальной сцены. На лицах обоих замерли последние эмоции: на одном — яростная, животная концентрация, на другом — абсолютное, безмолвное недоумение. Убийца попытался сделать вдох, но вместо этого лишь захрипел, и алая пена выступила на его губах под маской. Его пальцы разжались, и кинжалы с оглушительно громким лязгом упали на булыжник. Он опустился на колени, задержался в этой позе на мгновение, глядя на Энтони пустыми глазами, а потом безвольно рухнул на бок.
Энтони стоял над ним, тяжело дыша, с окровавленным клинком в руке. Победа. Но в горле стоял ком, а в душе — лишь ледяная, бездонная пустота. Он не чувствовал триумфа. Лишь тяжесть свершившегося и странное, щемящее ощущение, что он только что уничтожил нечто куда более сложное и страшное, чем просто наёмный клинок.
И вдруг… его собственный разум закружился, поплыл. Стены переулка растворились. Перед его внутренним взором пронеслись другие картины. Холодный каменный пол. Строгие голоса. Боль в мышцах от бесконечных тренировок. Его, ещё мальчишку, заставляющего снова и снова отрабатывать удар. Его обучали не только бою. Учили хитрости, терпению, искусству сливаться с тенью. Учили философии, где долг и цель оправдывали любое средство.
Энтони отшатнулся, сердце его бешено заколотилось. Он смотрел на тело у своих ног.
— Что это было? — прошептал он, задыхаясь, обращаясь к пустоте, к тому самому Голосу.
Голос ответил не сразу, и в его тоне впервые прозвучало не презрение, а нечто вроде изумлённого признания.
— Не знаю. Но это было… знакомо. Словно воспоминание. Твоё воспоминание.
— Но оно было не моим…
В этот момент в переулок ворвался отряд стражников во главе с Адамом. Лицо командира было искажено тревогой.
— Ты цел? — его голос прозвучал хрипло, и в нём слышалась неподдельная забота, которую Энтони раньше не замечал.
— Да, — едва выдохнул Энтони, всё ещё пытаясь совладать с хаосом в своей голове. — Со мной всё в порядке.
Адам уже стоял на коленях над телом. Он грубо отдёрнул маску, обнажив бледное, безжизненное лицо незнакомца. Затем его пальцы осторожно разжали холодную ладонь. На внутренней стороне запястья, едва заметный, был вытатуирован миниатюрный, изящный знак: змея, обвивающая кинжал.
— Как я и думал… — голос Адама стал низким и безжалостным. — Ассасин клана Уроборос. Элита среди наёмных убийц. Они не знают лиц своих заказчиков, получают приказы через шифры. Смерть — их ремесло.
Он поднял взгляд на Энтони, и в его глазах читался не страх, а нечто большее — ужас, будто он смотрел на призрак.
— Ты ранен, — констатировал Адам, и его голос дрогнул.
— Пустяки, — отмахнулся Энтони, наконец глянув на свои порезы. — Поцарапало кожу.
— Клан Уроборос смазывает свои клинки ядом, — Адам вскочил на ноги, его лицо стало командной маской. — «Цикута теней». Даже царапина смертельна. Немедленно его в лазарет! Марш! — отдал он приказ рядом стоящим стражникам.
Энтони не успел возразить, как его уже подхватили под руки и поволокли прочь. Проходя мимо открытых дверей банкетного зала, Энтони украдкой бросил туда взгляд. Гости уже вернулись к своим местам! Музыканты снова играли, правда, тише. Слуги убирали осколки и вытирали пол. Смерть служанки была всего лишь досадным недоразумением, ненадолго нарушившим ход вечера.
Лорд Зенокс, тот самый, что использовал девушку как щит, стоял посреди группы придворных и с яростью тер платком своё роскошное одеяние, испачканное пролитым вином и, возможно, каплями крови.
— И куда только смотрят... — ворчал он. — Этот сброд совсем обнаглел! Моё новое одеяние испорчено!
Энтони почувствовал приступ ненависти. Этот эгоизм, эта слепота были омерзительнее любого монстра.
Его вывели на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый. И тут он увидел её. Тело той самой служанки. Двое городских стражников небрежно волокли его за руки и ноги к грязной повозке, предназначенной для вывоза мусора. Её голова безжизненно болталась, пустые глаза смотрели в звёздное небо, которое она никогда больше не увидит. Они швырнули её на деревянный настил, среди объедков и щепок.
Внутри Энтони что-то надломилось. Жалость, ярость, отвращение — всё смешалось в один чёрный клубок.
И Голос, прозвучавший на этот раз тихим, ледяным и полным бездонного презрения ко всему миру:
— Того ли ты спас?
Энтони осторожно вошёл в лазарет, отпихнув тяжёлую дубовую дверь, обитую железными полосами.
— Да, — голос Энтони стал тише, он опустил глаза, увидев на идеально отполированном полу не своё, а другое, истерзанное тело. — Я хочу истребить всех монстров. До последнего.
Он встретил взгляд Адама.
— А вы… вы ведь раньше были рыцарем. Но ушли. Почему?
Вопрос повис в воздухе. И случилось нечто пугающее: маска на лице Адама дрогнула. Кожа под слоем морщин побелела, натянулась на скулах. Его глаза, обычно спокойные, сузились до щёлочек, а губы сжались в тонкую, жёсткую нить. Всё его существо напряглось, будто его ударили по незаживающей ране. Выражение лица стало суровым, закрытым, в нём читалась такая глубокая боль, что Энтони на мгновение стало не по себе.
— Люди порой куда страшнее монстров, Энтони, — прошипел Адам, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, звериная горечь. — Оглянись тут, полюбуйся на этот банкет. Впитай его. А я пока проверю периметр.
Сказав это, он резко развернулся и растворился в толпе, уходя не столько по долгу службы, сколько пытаясь убежать от призраков, которых вызвал его вопрос.
Энтони остался один. Его взгляд скользнул по залу, отмечая детали, которым раньше не придавал значения. На охрану знать действительно не скупилась. У каждого выхода, словно статуи, стояли по четыре стражника в полных латах. Их кирасы, отполированные до зеркального блеска, отражали уродливые гримасы шутов и алчные лица гостей. В каждом углу, в тени колонн, замерли по три гвардейца в точно такой же праздничной форме. Их руки лежали на эфесах мечей, а глаза, лишённые всякого выражения, кроме холодной бдительности, методично сканировали толпу, выискивая малейшую угрозу.
Лишь один человек выбивался из этого строя — Лоренцо. Он не стоял на посту, а грациозно прислонился к колонне, не упуская шанса переброситься парой слов с проплывающей мимо служанкой. Его ухоженные пальцы с небрежной элегантностью поправляли локоны, а глаза, полные игривого огня, заставляли девушек краснеть и смущённо отводить взгляд. Он был воплощением обольщения. Он приблизился к одной из них, юной, с пугливыми глазами мышки, и, склонившись к её уху, прошептал что-то. Девушка замерла, кувшин в её руках задрожал, и она, пытаясь сохранить деловой вид, не могла оторвать от него взгляд. Казалось, он мог завоевать любую женщину одним лишь обещанием, скрытым в уголках его губ.
Энтони, чувствуя себя чужим на этом празднике жизни, начал медленно обходить зал по периметру. Он вглядывался в древнюю каменную кладку, в изысканные багетные узоры на карнизах, в почерневшие от времени гобелены. Эта история казалась ему чужой, написанной не его кровью. И вдруг… движение. Едва уловимое, на самом краю поля зрения, там, где свод потолка терялся в тенях меж балок.
Он замер, вглядываясь. И сердце его пропустило удар.
Среди резных украшений, словно тень, отделившаяся от ночи за окном, скользила фигура. Человек в облегающем чёрном одеянии, лицо скрыто маской. Он двигался с неестественной, почти звериной лёгкостью, цепляясь за малейшие выступы. В его руках был короткий, смертоносный арбалет. И он целился. Прямо в группу правителей.
Ледяная волна страха ударила Энтони в грудь. Он действовал прежде, чем успел подумать.
— НАВЕРХУ! — его крик, громовой, сорванный, прорезал гул музыки и смеха, как нож.
Но он опоздал. Раздался короткий, сухой щелчок тетивы. Стрела, чёрная и безмолвная, рассекла воздух.
Один из правителей, статный мужчина из семьи Зеноксов, как раз подносил к губам бокал. Его реакция была неожиданной и молниеносной. Увидев движение, он не раздумывая рванул на себя служанку, стоявшую рядом с подносом, используя её как живой щит.
Девушка не успела издать ни звука. Предательский стальной наконечник, предназначенный для знатного сердца, с глухим чавкающим звуком вонзился ей в спину, пробив лёгкие. Её глаза, широко раскрытые от непонимания, встретились с взглядом Энтони. В них не было боли — лишь чистое, животное удивление. Затем жизнь ушла из них, и она рухнула на пол, опрокинув поднос с пустыми кубками, которые с грохотом покатились по каменным плитам.
В зале на секунду воцарилась оглушительная тишина. Даже музыканты замолкли на полуноте. Потом её сменил всесокрушающий вал криков ужаса и паники. Гости вскакивали, опрокидывая скамьи, дамы падали в обморок.
Энтони не видел ничего, кроме этого падающего тела. Это была не просто смерть. Это было самое гнусное предательство, ворвавшееся в этот опоённый роскошью мирок и обнажившее его гнилую суть.
А убийца, не теряя ни секунды, спрыгнул с балки, приземлившись с кошачьей грацией в центре зала. Он метнул взгляд на свою неудавшуюся цель, на тело служанки, и в его позе читалось не разочарование, а холодная констатация факта. Затем он рванул к огромному витражному окну, разбил его кулаком, обмотанным тканью, и выпрыгнул в разверстую пасть ночи, оставив за собой лишь дождь разноцветных осколков.
Не думая, повинуясь инстинкту, Энтони бросился вслед.
Выскочив на ночной воздух, он увидел чёрный силуэт, уже взбирающийся на крутую черепичную крышу. Сбросив неудобный колет, Энтони остался в одной рубахе. Он запрыгнул на каменный парапет, оттолкнулся и, ухватившись за водосточный жёлоб, рывком подтянулся на кровлю.
Под ногами заскрипела старая черепица. Крыша была крутой, ненадёжной. Впереди, словно воплощение ночи, двигался убийца. Его прыжки были длинными и точными, каждое движение выверено и экономично. Он не бежал — он скользил по крышам, будто тень, отбрасываемая луной.
Энтони чувствовал, как каждый мускул кричит от напряжения. Дыхание сбивалось, сердце молотком било в рёбра. Он отставал. Расстояние между ними увеличивалось. Чужак с немыслимой лёгкостью перепрыгнул широкий пролёт на следующую крышу, тогда как Энтони, собрав волю в кулак, сделал мощный рывок, едва успев зацепиться пальцами за край карниза.
Его мир сузился до крутого ската, скользкой черепицы и удаляющейся чёрной фигуры. Он не мог позволить ему уйти. Он сосредоточился на звуках: каждый щелчок убийцы о черепицу, каждый сдвинутый им камешек, свист ветра в ушах — всё это стало его компасом.
Внезапно цель резко свернула за массивный дымоход и скрылась из виду. Энтони, пригнувшись, рванул за ней, ожидая засады. Но за дымоходом никого не было. Лишь пустая полоска крыши и… обрыв. Убийца стоял на самом краю, глядя вниз, в узкую, тёмную щель переулка. Казалось, он замер в нерешительности.
— Стой! — закричал Энтони, выбегая на открытое пространство.
В последний момент незнакомец обернулся. Их взгляды встретились на мгновение — в его глазах Энтони не увидел ни страха, ни злобы. Лишь холодную, безжизненную оценку. Затем убийца шагнул в пустоту и исчез.
Не раздумывая, Энтони прыгнул следом. Он кубарем скатился по навесу лавки, смягчив падение, и приземлился на мостовую, пригнувшись. Тёмный переулок, пахнущий помоями и влажным камнем, поглотил его. Тишина была зловещей. Он знал, что убийца где-то здесь, в этой каменной ловушке.
Игра в кошки-мышки продолжилась здесь, внизу. Каждый поворот, каждая арка могли таить в себе засаду. Напряжение достигло пика. И за очередным углом его взгляд наконец встретился с тем самым бездонным взглядом. Чужак стоял, приняв боевую стойку. В его руках сверкнули два изогнутых кинжала. Бой был неизбежен.
Энтони выхватил катану, и сталь запела в ночном воздухе, описывая широкую серебристую дугу. Первый удар был сокрушительным, рассчитанным на мощь, а не на точность — но наемник уже не стоял там. Он качнулся назад с неестественной пластичностью, и клинок со скрежетом вгрызся в каменную стену, высекая сноп искр.
В ответ убийца не просто атаковал — он взорвался движением. Его тело стало размытым пятном в лунном свете. Два изогнутых кинжала помелькали, как клыки голодного хищника, выписывая сложные траектории, заставляя Энтони отступать. Но это была не вся опасность. Убийца кружил вокруг него, используя всю свою акробатическую ловкость — он отталкивался от стен, делал сальто назад, чтобы создать дистанцию, и тут же смыкал её, падая на Энтони сверху. Его ноги были не менее опасным оружием, чем клинки — резкий удар каблуком в бедро заставил Энтони споткнуться, а следующий, в виде низкого подсекающего удара, едва не выбил его из равновесия.
Энтони отбивался, чувствуя, как сталь клинков оставляет тонкие, горящие порезы на его руках и предплечьях. Он был сильнее, тяжелее, но противник был тенью, порывом ветра, которого невозможно было поймать. Казалось, он читает каждый намёк на движение, каждое напряжение мышц Энтони ещё до того, как удар был нанесён.
И вдруг убийца не просто отскочил — он сделал заднее сальто, и в высшей точке его движения из сложенной ладони полетел маленький кожаный мешочек. Он разорвался о камни мостовой с глухим хлопком, и пространство между ними мгновенно заполнилось густым, едким белым дымом, пахнущим серой и чем-то горьким.
Мир Энтони сузился до молочно-белой, слепящей пелены. Он замер, прислушиваясь, заставляя себя дышать тише. Единственным ориентиром был призрачный шорох мягких башмаков по булыжнику — то справа, то слева, то сзади. Противник использовал туман как сцену для своей смертоносной пантомимы.
Внезапно из пелены прямо перед его лицом материализовалось лезвие! Энтони инстинктивно рванулся назад, и острая сталь со свистом рассекла воздух в сантиметре от его горла. Вслед за ударом последовал низкий, быстрый подсекающий удар ногой по голени, который Энтони едва успел заблокировать, споткнувшись о неровность мостовой.
Но с каждой атакой, с каждым обманным манёвром Энтони начал улавливать ритм этого смертельного танца. Он перестал пытаться видеть и доверился слуху, осязанию сдвигаемого воздуха, древнему инстинкту выживания, загнанному глубоко внутрь. Его собственное дыхание выровнялось, сердцебиение перестало глушить все остальные звуки.
И в тот миг, когда случайный порыв ветра разорвал дымовую завесу, он увидел его. Прямо перед собой. Убийца, уже закончив вращение после очередного сложного манёвра, только начинал движение для нового выпада, занося руку с кинжалом для удара в основание шеи.
Мысли замолкли. Остался только чистейший инстинкт. Энтони не думал, он действовал. Его тело само нашло нужное положение. Катана, плавно и неумолимо, описала короткую, идеальную дугу. Это не был яростный удар — это было точное, идеальное движение. Сталь со страшной, неотвратимой силой вошла под рёбра, найдя сердце.
Туман медленно рассеивался, словно занавес после финальной сцены. На лицах обоих замерли последние эмоции: на одном — яростная, животная концентрация, на другом — абсолютное, безмолвное недоумение. Убийца попытался сделать вдох, но вместо этого лишь захрипел, и алая пена выступила на его губах под маской. Его пальцы разжались, и кинжалы с оглушительно громким лязгом упали на булыжник. Он опустился на колени, задержался в этой позе на мгновение, глядя на Энтони пустыми глазами, а потом безвольно рухнул на бок.
Энтони стоял над ним, тяжело дыша, с окровавленным клинком в руке. Победа. Но в горле стоял ком, а в душе — лишь ледяная, бездонная пустота. Он не чувствовал триумфа. Лишь тяжесть свершившегося и странное, щемящее ощущение, что он только что уничтожил нечто куда более сложное и страшное, чем просто наёмный клинок.
И вдруг… его собственный разум закружился, поплыл. Стены переулка растворились. Перед его внутренним взором пронеслись другие картины. Холодный каменный пол. Строгие голоса. Боль в мышцах от бесконечных тренировок. Его, ещё мальчишку, заставляющего снова и снова отрабатывать удар. Его обучали не только бою. Учили хитрости, терпению, искусству сливаться с тенью. Учили философии, где долг и цель оправдывали любое средство.
Энтони отшатнулся, сердце его бешено заколотилось. Он смотрел на тело у своих ног.
— Что это было? — прошептал он, задыхаясь, обращаясь к пустоте, к тому самому Голосу.
Голос ответил не сразу, и в его тоне впервые прозвучало не презрение, а нечто вроде изумлённого признания.
— Не знаю. Но это было… знакомо. Словно воспоминание. Твоё воспоминание.
— Но оно было не моим…
В этот момент в переулок ворвался отряд стражников во главе с Адамом. Лицо командира было искажено тревогой.
— Ты цел? — его голос прозвучал хрипло, и в нём слышалась неподдельная забота, которую Энтони раньше не замечал.
— Да, — едва выдохнул Энтони, всё ещё пытаясь совладать с хаосом в своей голове. — Со мной всё в порядке.
Адам уже стоял на коленях над телом. Он грубо отдёрнул маску, обнажив бледное, безжизненное лицо незнакомца. Затем его пальцы осторожно разжали холодную ладонь. На внутренней стороне запястья, едва заметный, был вытатуирован миниатюрный, изящный знак: змея, обвивающая кинжал.
— Как я и думал… — голос Адама стал низким и безжалостным. — Ассасин клана Уроборос. Элита среди наёмных убийц. Они не знают лиц своих заказчиков, получают приказы через шифры. Смерть — их ремесло.
Он поднял взгляд на Энтони, и в его глазах читался не страх, а нечто большее — ужас, будто он смотрел на призрак.
— Ты ранен, — констатировал Адам, и его голос дрогнул.
— Пустяки, — отмахнулся Энтони, наконец глянув на свои порезы. — Поцарапало кожу.
— Клан Уроборос смазывает свои клинки ядом, — Адам вскочил на ноги, его лицо стало командной маской. — «Цикута теней». Даже царапина смертельна. Немедленно его в лазарет! Марш! — отдал он приказ рядом стоящим стражникам.
Энтони не успел возразить, как его уже подхватили под руки и поволокли прочь. Проходя мимо открытых дверей банкетного зала, Энтони украдкой бросил туда взгляд. Гости уже вернулись к своим местам! Музыканты снова играли, правда, тише. Слуги убирали осколки и вытирали пол. Смерть служанки была всего лишь досадным недоразумением, ненадолго нарушившим ход вечера.
Лорд Зенокс, тот самый, что использовал девушку как щит, стоял посреди группы придворных и с яростью тер платком своё роскошное одеяние, испачканное пролитым вином и, возможно, каплями крови.
— И куда только смотрят... — ворчал он. — Этот сброд совсем обнаглел! Моё новое одеяние испорчено!
Энтони почувствовал приступ ненависти. Этот эгоизм, эта слепота были омерзительнее любого монстра.
Его вывели на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый. И тут он увидел её. Тело той самой служанки. Двое городских стражников небрежно волокли его за руки и ноги к грязной повозке, предназначенной для вывоза мусора. Её голова безжизненно болталась, пустые глаза смотрели в звёздное небо, которое она никогда больше не увидит. Они швырнули её на деревянный настил, среди объедков и щепок.
Внутри Энтони что-то надломилось. Жалость, ярость, отвращение — всё смешалось в один чёрный клубок.
И Голос, прозвучавший на этот раз тихим, ледяным и полным бездонного презрения ко всему миру:
— Того ли ты спас?
***
Энтони осторожно вошёл в лазарет, отпихнув тяжёлую дубовую дверь, обитую железными полосами.
