Ярко-красная пыль осыпала лицо, волосы, попала в глаза. Сам удар, хоть и несильный, от неожиданности отбросил его назад, и он осел на землю. Над ним зависли клубы ало-красной пыли, словно маленькое, ироничное взорвавшееся солнце его поражения.
Знакомый, безудержный смех раздался совсем рядом, из-за соседнего ящика.
Алан подбежал, всё ещё трясясь от хохота, вытирая слёзы веселья. В руке он держал лук, тетива которого ещё дрожала от недавнего выстрела. Его стрелы были с красными мешочками.
— Извини, Энтони! — он еле сдерживал смех, протягивая руку, чтобы помочь ему подняться. — Но ты был настолько… лёгкой мишенью, торчащей как гриб после дождя, что я не мог этим не воспользоваться! Просто не мог!
Энтони схватил его за запястье и встал, отряхиваясь. Лицо, руки, одежда — всё было в ярко-красных разводах, как после кровавой бойни. Он был ходячим произведением абстрактного искусства.
— Видимо, лучное мастерство — не моя стезя, — усмехнулся он, но в голосе не было злости, только досада и принятие. — Я больше… по громким ударам вблизи.
— Для мастерства требуется больше повторений и меньше торчания на открытом месте, — Алан похлопал его по разноцветному плечу. — Приходи к нам ещё. Обещаю, будет… познавательно.
— Обязательно, — Энтони гордо поднял голову, несмотря на комичный вид, и его губы растянулись в широкой, решительной ухмылке. — Такое предательство друга прощать нельзя. Жди мести.
Он положил свою красно-жёлтую руку Алану на плечо. Тот ответил тем же, его ладонь легла на разноцветную рубаху Энтони.
— Договорились.
— Сэр Энтони Лайт? — голос, резкий, чуть запыхавшийся и чуждый этому месту веселья, раздался позади Энтони.
Он вздрогнул, всем телом ощутив внезапность, незваность этого вторжения. Веселье испарилось мгновенно. Он обернулся, предчувствие сжало горло холодной рукой.
Перед ним стоял юноша, едва вышедший из отрочества, в простой, грубой одежде служителя лазарета — поношенный холщовый подпоясанный кафтан. Лицо парня было бледным, как мел, глаза широко раскрытыми — не от страха перед гвардейцем, а от того, что он, видимо, нес. Весть. Весть, от которой сжимается желудок и холодеет кровь.
— Да, это я, — ответил Энтони, голос прозвучал чуть хриплее, глубже, чем он ожидал. Тревога, холодная и знакомая, как лезвие ножа, сжала его горло. — Что случилось?
— Рыцари… только что доставили, сэр. Выжившего. — Служитель проглотил комок, его пальцы нервно теребили край кафтана. — С поселения… Окленд.
Слово «Окленд» ударило Энтони в грудь, как кузнечный молот. Воздух вырвался из лёгких со свистящим звуком. Мир вокруг — краски Лабиринта, смех Алана — померк, съежился до точки. Осталось только это слово. Окленд. Пепел. Смерть. И… надежда?
— Сэр Вильям Даттон велел вам немедленно об этом сообщить, — торопливо добавил юноша, указывая дрожащей рукой в сторону серых корпусов лазарета, видневшихся за деревьями. — Он сейчас в палате. В крайней палате восточного крыла.
Энтони не слышал конца фразы. Его тело уже развернулось, ноги сами понесли его по указанному направлению. Шаг перешёл в стремительный бег. Тяжёлые сапоги гулко отдавались в сводчатых каменных коридорах Академии, сбивая с толку пару перешёптывающихся послушников. Он не видел их. Не видел ничего, кроме туннеля сознания, ведущего к лазарету. К ответу. К кошмару. К надежде.
«Выживший... Окленд... Вики…»
Мысли кружились в голове, набирая бешеную скорость, превращаясь в вихрь — острые осколки памяти о доме, о сестре, о пламени сливались с лихорадочной надеждой и леденящим ужасом. Каждый удар сердца, гулкий в ушах, гнал его вперёд, к тяжёлым дубовым дверям лазарета. Запах — терпкий аромат сушеных трав, резкий уксус, сладковатая вонь гноя и всепоглощающее зловоние человеческих страданий — ударил в ноздри, когда он ворвался внутрь. Он пронёсся мимо коек с хрипящими больными, проигнорировал удивлённый и неодобрительный взгляд старшего лекаря, распахнул дверь указанной палаты в дальнем конце коридора.
И замер на пороге.
На краю узкой, жёсткой койки, в лучах пыльного, косого света из высокого окна, сидел человек. Он был сгорблен, как древний старик, обхватив себя руками так крепко, будто боялся, что его тело разлетится на куски от малейшего дуновения. Голова его низко склонилась, растрёпанные, грязные волосы падали на лицо, скрывая его. Он медленно, монотонно раскачивался из стороны в сторону, и из его пересохших, потрескавшихся губ вырывалось нечто среднее между бормотанием и стоном — тихое, бесконечное, леденящее душу журчание чистого, невыразимого словами безумия. Это был звук разбитого рассудка.
Но Энтони узнал его. Даже в этом жалком, сломанном до основания состоянии. Брэдли. Брэдли, с которым они гоняли кур по пыльным улицам Окленда, ловили рыбу в тихой речушке за мельницей, делились мальчишескими мечтами и страхами у ночного костра. Его друг детства. Его… связь с прошлым.
— Брэдли… — имя сорвалось с губ Энтони, пропитанное немыслимой смесью облегчения и новой, острой, режущей боли от вида его состояния.
Но человек на койке не отреагировал. Бормотание не прервалось. Раскачивание продолжалось. Ритмичное. Гипнотическое. Ужасное.
Сердце Энтони бешено колотилось, стуча в висках. Он осторожно, как к дикому, смертельно раненому зверю, подошёл к койке. Опустился на колени на холодный каменный пол прямо перед Брэдли. Его ладонь, дрогнув, легла на плечо друга — костлявое, дрожащее, как в лихорадке, под грубой лазаретной рубахой.
— Брэдли, — повторил он мягче, но настойчивее, почти моляще. — Это я. Энтони. Энтони Лайт.
Контакт сработал, как удар тока. Брэдли дернулся всем телом, резко вскинув голову. Глаза — эти глаза! — были огромными, неестественно широко раскрытыми, налитыми кровью, дикими. Они метались по комнате, не видя, не узнавая, полные немого, первобытного ужаса, застывшего в них навечно. Кожа на его лице была землисто-серой, как пепел костра, а глубокие, чернильные тени под глазами говорили о бессонных ночах, проведённых в объятиях кошмаров. Запах немытого тела, пота и страха витал вокруг него.
— Энтони… — имя вырвалось хриплым, скрипучим шепотом, и в нём мелькнуло крошечное, жалкое подобие облегчения, проблеск узнавания в безумии. Но свет разума в этих глазах был слаб, как огонёк свечи на ледяном ветру. Мигающий. Угасающий.
— Что с тобой случилось? — голос Энтони дрогнул. — Ты… ты был в Окленде? Тогда? В ту ночь?
Слово «Окленд» снова подействовало, как удар ножом в открытую рану. Брэдли содрогнулся, его тело напряглось до дрожи, глаза снова забегали, бормотание стало громче, паническим.
— Они мертвы, — прошептал он, голос сорвался на визгливую, нечеловеческую ноту. — Все… мертвы… разорваны… на куски… все… все…
Он замолчал, задыхаясь, судорожно глотая воздух, а потом снова начал раскачиваться. Бормотание вернулось, нарастая, как прилив безумия:
— Все мертвы… все… все мертвы… кровь… так много крови…
Отчаяние, холодное и липкое, поползло по спине Энтони. Он видел, как друг ускользает обратно в свой личный ад, из которого, кажется, нет возврата.
— Брэдли! — Энтони тряхнул его за плечо, не слишком сильно, но достаточно резко, чтобы прервать этот гипнотический ритм ужаса. — Слушай меня! Моя сестра. Вики. Ты помнишь Вики? Маленькую Вики?
Имя, как магическое заклинание, словно выжгло в тумане сознания Брэдли крошечный просвет. Он перестал раскачиваться. Его безумный взгляд сфокусировался на лице Энтони, губы растянулись в жуткой, неживой гримасе, которую нельзя было назвать улыбкой. Скорее — оскалом боли.
— Вики… — он протянул имя, как что-то странное, забытое, из другой жизни. — Весёлая Вики… Твоя сестрёнка… Смеялась… как звоночек…
Надежда, тонкая, как паутинка, дрогнула в груди Энтони, заставив сердце бешено застучать.
— Да! Да, она! Ты видел её? Там? В ту ночь? В Окленде? — Он наклонился ближе, впиваясь взглядом в помутневшие глаза друга.
Брэдли покачал головой, медленно, как маятник склепа.
— Нет… В ту ночь… пожар… — Он снова задрожал, его пальцы впились в свои плечи. — Мы… мы считали вас… погибшими… вас с Вики… в доме… — Глаза его снова затуманились, устремляясь в какую-то внутреннюю бездну горя. — Сьюзан… — имя вырвалось протяжным стоном, полным невыносимой муки. — Она… была беременна… нашим… — Слёзы, мутные и горячие, хлынули по его серым щекам, оставляя грязные дорожки. — А сейчас… мертва! Мертва! Все! — Он закрыл лицо ладонями, его тело сотрясали рыдания, переходящие в истерический, захлёбывающийся всхлип. — Я должен был остаться! Должен был с ними! Не уезжать в ту проклятую ночь! Должен был с ними…!
Рыдания захлебнулись, сменившись всё тем же монотонным, леденящим душу бормотанием, пока он снова не обхватил себя руками, сжимаясь в комок немыслимого страдания:
— Все мертвы… все… кровь…
Энтони медленно поднялся с колен. Каждый мускул был напряжён, как струна арбалета перед выстрелом. Глубокий, дрожащий выдох вырвался из его груди. Сердце не просто замерло — оно превратилось в глыбу льда, тяжёлую и безжалостную.
«Никто не видел её после той ночи. Никто.»
Но где-то глубоко внутри, под толщей льда и пепла отчаяния, тлел последний, упрямый уголёк надежды. Маленький. Но живой.
Он посмотрел на сломанную фигуру друга, погружённую в невыносимые видения, которые были для него реальнее этой палаты. Больше он не мог этого выносить. Не сейчас. Не здесь. Его рука легла на дрожащее плечо Брэдли в последний раз — жест был скорее ритуальный, прощальный, чем утешительный.
— Поправляйся, Брэд, — произнёс он тихо, глухо. — Выздоравливай.
Он вышел из палаты, не оглядываясь. Тяжёлая дубовая дверь закрылась за ним с глухим стуком, отсекая бормотание безумия и удушливый запах отчаяния. Он шёл по длинному, мрачному, слабо освещённому коридору лазарета, его шаги отдавались гулким эхом в каменных сводах. Камни стен, казалось, впитывали его боль, его холод, его пустоту.
— Не вздумай опускать руки, — зазвучал Голос. В нём не было сочувствия, только холодная, режущая, как бритва, правда. — Вики не была в деревне той ночью. Значит, шанс есть. Значит, она жива. Слышишь? Жива.
Энтони стиснул кулаки до хруста костяшек, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы.
— Понимаю. Возможно… её схватили. Как меня когда-то. Работорговцы… — Он мысленно цеплялся за эту соломинку, единственную нить. — Надо надеяться… что она жива. Должна быть жива.
— Конечно, жива, — отрезал Голос с непоколебимой, почти фанатичной уверенностью. — Не сомневайся ни на миг. Ты найдёшь её. Но для этого нужны не слёзы и не пустые надежды. Нужны факты. Нужно вытянуть из этого сломанного Брэдли всё, что он видел, что слышал. Каждую деталь. Каждую травинку. Каждый звук, каждый запах! Это ключи, Энтони. Ключи к её поиску!
Энтони кивнул про себя, выходя из лазарета на слабый, уже вечерний свет. Солнце клонилось к закату, окрашивая башни Академии в кровавые тона.
— Сегодня… ему лучше отдохнуть. Он не в себе. Не способен… — Он глубоко вдохнул прохладный воздух, пытаясь прогнать запахи лазарета. — Я приду завтра. Когда он… когда он сможет говорить.
На следующий день первые, ещё робкие лучи рассвета только золотили верхушки самых высоких башен Академии, когда Энтони уже шёл к лазарету. Травяной чай, сон — он надеялся, что это привело Брэдли в более связное состояние. В груди горела смесь нетерпения и тревоги, подстёгивающая шаг. Он шёл быстрее обычного, почти бежал, обгоняя лекарей.
Но чем ближе он подходил к знакомой двери в восточном крыле лазарета, тем сильнее сжималось у него внутри. Необъяснимое, животное предчувствие беды, тяжёлое, как свинец. Оно оправдалось в полной мере, когда он увидел группу людей — служителей лазарета в серых одеждах, пару выздоравливающих гвардейцев с перевязанными руками — столпившихся у входа в палату Брэдли. Они перешёптывались, лица были бледны, глаза округлены от шока, губы сжаты. В воздухе висело молчаливое, тяжёлое, гнетущее ожидание. Запах страха.
Энтони грубо растолкал замерших людей, не слушая их испуганных вскриков и предостерегающих жестов. Он шагнул в палату — и воздух вырвался из его лёгких, словно от удара в солнечное сплетение.
Высокое окно палаты. Тот же пыльный луч утреннего света. И в этом луче, медленно, почти торжественно раскачиваясь, висела фигура. Брэдли. Его ноги, обутые в грубые лазаретные поршни, едва не касались каменного пола. Петля из грубой, разорванной простыни туго, глубоко врезалась в шею, искривив голову под неестественным, жутким углом. Лицо было багрово-синим, язык, распухший и синий, вывалился изо рта. Глаза, широко раскрытые, налитые кровью, смотрели в пустоту перед собой, застыв в немом, вечном ужасе, который теперь навсегда стал его посмертной маской. Тишина. Только скрип верёвки на перекладине окна.
— Слабак, — прошипел Голос.
Одно слово. Насыщенное таким ледяным, уничтожающим презрением, что оно могло обжечь душу.
Энтони стоял на пороге. Он смотрел на бездыханное тело человека, с которым делил хлеб и детские секреты, который плакал о своей убитой жене и нерождённом ребёнке, который был последней нитью к Окленду. Он ждал, что нахлынет волна горя, гнева, отчаяния, жалости. Всё, что положено чувствовать живому человеку при виде смерти друга.
Но… ничего. Ничего, кроме той же самой, знакомой, глухой, бездонной пустоты. Пустоты, как в только что вырытой могиле. Ни единой искры чувства не дрогнуло на его каменном лице. Ни слезы. Ни гримасы. Только лёд. Глубокий, вечный лёд.
Он развернулся. Спокойно. Методично. Прошёл сквозь молчаливую толпу, которая расступилась перед ним, как перед призраком или прокажённым. Его шаги по коридору были мерными, неспешными, как шаги часового.
Мимо него, задыхаясь, промчались двое служителей лазарета с озабоченными, испуганными лицами — спешили убрать неудобный труп, нарушающий порядок и спокойствие их заведения, пока не начался обход.
Энтони шёл дальше. По знакомым каменным коридорам Академии, где витали духи дисциплины и долга. Он шёл, и в его голове, как на наковальне, стучали обрывки мыслей, холодные и чёткие:
«Брэдли… Петля… Окленд… Вики… Пустота… Слабость… Конец.»
— Только не говори мне, что ты оплакиваешь его, — Голос нарушил молчание первым, его тон был едким, иссушающим, как пустынный ветер. — Только не смей.
Энтони не ответил сразу. Он смотрел вперёд невидящим взглядом, видя лишь багровое лицо в петле и пустоту внутри себя.
— Он потерял всё, — наконец произнёс он ровным, безжизненным тоном. — Не смог вынести этого. Не смог найти сил… жить. А я… я не был рядом. Когда он нуждался в силе. В опоре.
— Ты тоже потерял всё! — Голос ударил, как плеть по открытой ране. — Ты потерял дом, семью, прошлое! Но ты выбрал жить! Добыть силу из пепла! Найти сестру! Отомстить! А он? Чего он добился этим жалким жестом отчаяния? Его тело не удостоится погребения по обычаю предков. Его не завернут в чистый саван. Его не положат в семейный склеп. Его швырнут в общую яму за стенами города, где гниют воры и убийцы, на съедение крысам и воронам. Никто не зажжёт по нему поминальной свечи. Никто не пропоёт над ним песни предков. Никто не вспомнит его имя с почтением. Он был слаб. Он мог взять меч! Мог отомстить за Сьюзан, за нерождённого ребёнка, за Окленд! Мог попытаться! Но он выбрал петлю. Путь труса. Путь в никуда. Путь забвения.
Знакомый, безудержный смех раздался совсем рядом, из-за соседнего ящика.
Алан подбежал, всё ещё трясясь от хохота, вытирая слёзы веселья. В руке он держал лук, тетива которого ещё дрожала от недавнего выстрела. Его стрелы были с красными мешочками.
— Извини, Энтони! — он еле сдерживал смех, протягивая руку, чтобы помочь ему подняться. — Но ты был настолько… лёгкой мишенью, торчащей как гриб после дождя, что я не мог этим не воспользоваться! Просто не мог!
Энтони схватил его за запястье и встал, отряхиваясь. Лицо, руки, одежда — всё было в ярко-красных разводах, как после кровавой бойни. Он был ходячим произведением абстрактного искусства.
— Видимо, лучное мастерство — не моя стезя, — усмехнулся он, но в голосе не было злости, только досада и принятие. — Я больше… по громким ударам вблизи.
— Для мастерства требуется больше повторений и меньше торчания на открытом месте, — Алан похлопал его по разноцветному плечу. — Приходи к нам ещё. Обещаю, будет… познавательно.
— Обязательно, — Энтони гордо поднял голову, несмотря на комичный вид, и его губы растянулись в широкой, решительной ухмылке. — Такое предательство друга прощать нельзя. Жди мести.
Он положил свою красно-жёлтую руку Алану на плечо. Тот ответил тем же, его ладонь легла на разноцветную рубаху Энтони.
— Договорились.
— Сэр Энтони Лайт? — голос, резкий, чуть запыхавшийся и чуждый этому месту веселья, раздался позади Энтони.
Он вздрогнул, всем телом ощутив внезапность, незваность этого вторжения. Веселье испарилось мгновенно. Он обернулся, предчувствие сжало горло холодной рукой.
Перед ним стоял юноша, едва вышедший из отрочества, в простой, грубой одежде служителя лазарета — поношенный холщовый подпоясанный кафтан. Лицо парня было бледным, как мел, глаза широко раскрытыми — не от страха перед гвардейцем, а от того, что он, видимо, нес. Весть. Весть, от которой сжимается желудок и холодеет кровь.
— Да, это я, — ответил Энтони, голос прозвучал чуть хриплее, глубже, чем он ожидал. Тревога, холодная и знакомая, как лезвие ножа, сжала его горло. — Что случилось?
— Рыцари… только что доставили, сэр. Выжившего. — Служитель проглотил комок, его пальцы нервно теребили край кафтана. — С поселения… Окленд.
Слово «Окленд» ударило Энтони в грудь, как кузнечный молот. Воздух вырвался из лёгких со свистящим звуком. Мир вокруг — краски Лабиринта, смех Алана — померк, съежился до точки. Осталось только это слово. Окленд. Пепел. Смерть. И… надежда?
— Сэр Вильям Даттон велел вам немедленно об этом сообщить, — торопливо добавил юноша, указывая дрожащей рукой в сторону серых корпусов лазарета, видневшихся за деревьями. — Он сейчас в палате. В крайней палате восточного крыла.
Энтони не слышал конца фразы. Его тело уже развернулось, ноги сами понесли его по указанному направлению. Шаг перешёл в стремительный бег. Тяжёлые сапоги гулко отдавались в сводчатых каменных коридорах Академии, сбивая с толку пару перешёптывающихся послушников. Он не видел их. Не видел ничего, кроме туннеля сознания, ведущего к лазарету. К ответу. К кошмару. К надежде.
«Выживший... Окленд... Вики…»
Мысли кружились в голове, набирая бешеную скорость, превращаясь в вихрь — острые осколки памяти о доме, о сестре, о пламени сливались с лихорадочной надеждой и леденящим ужасом. Каждый удар сердца, гулкий в ушах, гнал его вперёд, к тяжёлым дубовым дверям лазарета. Запах — терпкий аромат сушеных трав, резкий уксус, сладковатая вонь гноя и всепоглощающее зловоние человеческих страданий — ударил в ноздри, когда он ворвался внутрь. Он пронёсся мимо коек с хрипящими больными, проигнорировал удивлённый и неодобрительный взгляд старшего лекаря, распахнул дверь указанной палаты в дальнем конце коридора.
И замер на пороге.
На краю узкой, жёсткой койки, в лучах пыльного, косого света из высокого окна, сидел человек. Он был сгорблен, как древний старик, обхватив себя руками так крепко, будто боялся, что его тело разлетится на куски от малейшего дуновения. Голова его низко склонилась, растрёпанные, грязные волосы падали на лицо, скрывая его. Он медленно, монотонно раскачивался из стороны в сторону, и из его пересохших, потрескавшихся губ вырывалось нечто среднее между бормотанием и стоном — тихое, бесконечное, леденящее душу журчание чистого, невыразимого словами безумия. Это был звук разбитого рассудка.
Но Энтони узнал его. Даже в этом жалком, сломанном до основания состоянии. Брэдли. Брэдли, с которым они гоняли кур по пыльным улицам Окленда, ловили рыбу в тихой речушке за мельницей, делились мальчишескими мечтами и страхами у ночного костра. Его друг детства. Его… связь с прошлым.
— Брэдли… — имя сорвалось с губ Энтони, пропитанное немыслимой смесью облегчения и новой, острой, режущей боли от вида его состояния.
Но человек на койке не отреагировал. Бормотание не прервалось. Раскачивание продолжалось. Ритмичное. Гипнотическое. Ужасное.
Сердце Энтони бешено колотилось, стуча в висках. Он осторожно, как к дикому, смертельно раненому зверю, подошёл к койке. Опустился на колени на холодный каменный пол прямо перед Брэдли. Его ладонь, дрогнув, легла на плечо друга — костлявое, дрожащее, как в лихорадке, под грубой лазаретной рубахой.
— Брэдли, — повторил он мягче, но настойчивее, почти моляще. — Это я. Энтони. Энтони Лайт.
Контакт сработал, как удар тока. Брэдли дернулся всем телом, резко вскинув голову. Глаза — эти глаза! — были огромными, неестественно широко раскрытыми, налитыми кровью, дикими. Они метались по комнате, не видя, не узнавая, полные немого, первобытного ужаса, застывшего в них навечно. Кожа на его лице была землисто-серой, как пепел костра, а глубокие, чернильные тени под глазами говорили о бессонных ночах, проведённых в объятиях кошмаров. Запах немытого тела, пота и страха витал вокруг него.
— Энтони… — имя вырвалось хриплым, скрипучим шепотом, и в нём мелькнуло крошечное, жалкое подобие облегчения, проблеск узнавания в безумии. Но свет разума в этих глазах был слаб, как огонёк свечи на ледяном ветру. Мигающий. Угасающий.
— Что с тобой случилось? — голос Энтони дрогнул. — Ты… ты был в Окленде? Тогда? В ту ночь?
Слово «Окленд» снова подействовало, как удар ножом в открытую рану. Брэдли содрогнулся, его тело напряглось до дрожи, глаза снова забегали, бормотание стало громче, паническим.
— Они мертвы, — прошептал он, голос сорвался на визгливую, нечеловеческую ноту. — Все… мертвы… разорваны… на куски… все… все…
Он замолчал, задыхаясь, судорожно глотая воздух, а потом снова начал раскачиваться. Бормотание вернулось, нарастая, как прилив безумия:
— Все мертвы… все… все мертвы… кровь… так много крови…
Отчаяние, холодное и липкое, поползло по спине Энтони. Он видел, как друг ускользает обратно в свой личный ад, из которого, кажется, нет возврата.
— Брэдли! — Энтони тряхнул его за плечо, не слишком сильно, но достаточно резко, чтобы прервать этот гипнотический ритм ужаса. — Слушай меня! Моя сестра. Вики. Ты помнишь Вики? Маленькую Вики?
Имя, как магическое заклинание, словно выжгло в тумане сознания Брэдли крошечный просвет. Он перестал раскачиваться. Его безумный взгляд сфокусировался на лице Энтони, губы растянулись в жуткой, неживой гримасе, которую нельзя было назвать улыбкой. Скорее — оскалом боли.
— Вики… — он протянул имя, как что-то странное, забытое, из другой жизни. — Весёлая Вики… Твоя сестрёнка… Смеялась… как звоночек…
Надежда, тонкая, как паутинка, дрогнула в груди Энтони, заставив сердце бешено застучать.
— Да! Да, она! Ты видел её? Там? В ту ночь? В Окленде? — Он наклонился ближе, впиваясь взглядом в помутневшие глаза друга.
Брэдли покачал головой, медленно, как маятник склепа.
— Нет… В ту ночь… пожар… — Он снова задрожал, его пальцы впились в свои плечи. — Мы… мы считали вас… погибшими… вас с Вики… в доме… — Глаза его снова затуманились, устремляясь в какую-то внутреннюю бездну горя. — Сьюзан… — имя вырвалось протяжным стоном, полным невыносимой муки. — Она… была беременна… нашим… — Слёзы, мутные и горячие, хлынули по его серым щекам, оставляя грязные дорожки. — А сейчас… мертва! Мертва! Все! — Он закрыл лицо ладонями, его тело сотрясали рыдания, переходящие в истерический, захлёбывающийся всхлип. — Я должен был остаться! Должен был с ними! Не уезжать в ту проклятую ночь! Должен был с ними…!
Рыдания захлебнулись, сменившись всё тем же монотонным, леденящим душу бормотанием, пока он снова не обхватил себя руками, сжимаясь в комок немыслимого страдания:
— Все мертвы… все… кровь…
Энтони медленно поднялся с колен. Каждый мускул был напряжён, как струна арбалета перед выстрелом. Глубокий, дрожащий выдох вырвался из его груди. Сердце не просто замерло — оно превратилось в глыбу льда, тяжёлую и безжалостную.
«Никто не видел её после той ночи. Никто.»
Но где-то глубоко внутри, под толщей льда и пепла отчаяния, тлел последний, упрямый уголёк надежды. Маленький. Но живой.
Он посмотрел на сломанную фигуру друга, погружённую в невыносимые видения, которые были для него реальнее этой палаты. Больше он не мог этого выносить. Не сейчас. Не здесь. Его рука легла на дрожащее плечо Брэдли в последний раз — жест был скорее ритуальный, прощальный, чем утешительный.
— Поправляйся, Брэд, — произнёс он тихо, глухо. — Выздоравливай.
Он вышел из палаты, не оглядываясь. Тяжёлая дубовая дверь закрылась за ним с глухим стуком, отсекая бормотание безумия и удушливый запах отчаяния. Он шёл по длинному, мрачному, слабо освещённому коридору лазарета, его шаги отдавались гулким эхом в каменных сводах. Камни стен, казалось, впитывали его боль, его холод, его пустоту.
— Не вздумай опускать руки, — зазвучал Голос. В нём не было сочувствия, только холодная, режущая, как бритва, правда. — Вики не была в деревне той ночью. Значит, шанс есть. Значит, она жива. Слышишь? Жива.
Энтони стиснул кулаки до хруста костяшек, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы.
— Понимаю. Возможно… её схватили. Как меня когда-то. Работорговцы… — Он мысленно цеплялся за эту соломинку, единственную нить. — Надо надеяться… что она жива. Должна быть жива.
— Конечно, жива, — отрезал Голос с непоколебимой, почти фанатичной уверенностью. — Не сомневайся ни на миг. Ты найдёшь её. Но для этого нужны не слёзы и не пустые надежды. Нужны факты. Нужно вытянуть из этого сломанного Брэдли всё, что он видел, что слышал. Каждую деталь. Каждую травинку. Каждый звук, каждый запах! Это ключи, Энтони. Ключи к её поиску!
Энтони кивнул про себя, выходя из лазарета на слабый, уже вечерний свет. Солнце клонилось к закату, окрашивая башни Академии в кровавые тона.
— Сегодня… ему лучше отдохнуть. Он не в себе. Не способен… — Он глубоко вдохнул прохладный воздух, пытаясь прогнать запахи лазарета. — Я приду завтра. Когда он… когда он сможет говорить.
***
На следующий день первые, ещё робкие лучи рассвета только золотили верхушки самых высоких башен Академии, когда Энтони уже шёл к лазарету. Травяной чай, сон — он надеялся, что это привело Брэдли в более связное состояние. В груди горела смесь нетерпения и тревоги, подстёгивающая шаг. Он шёл быстрее обычного, почти бежал, обгоняя лекарей.
Но чем ближе он подходил к знакомой двери в восточном крыле лазарета, тем сильнее сжималось у него внутри. Необъяснимое, животное предчувствие беды, тяжёлое, как свинец. Оно оправдалось в полной мере, когда он увидел группу людей — служителей лазарета в серых одеждах, пару выздоравливающих гвардейцев с перевязанными руками — столпившихся у входа в палату Брэдли. Они перешёптывались, лица были бледны, глаза округлены от шока, губы сжаты. В воздухе висело молчаливое, тяжёлое, гнетущее ожидание. Запах страха.
Энтони грубо растолкал замерших людей, не слушая их испуганных вскриков и предостерегающих жестов. Он шагнул в палату — и воздух вырвался из его лёгких, словно от удара в солнечное сплетение.
Высокое окно палаты. Тот же пыльный луч утреннего света. И в этом луче, медленно, почти торжественно раскачиваясь, висела фигура. Брэдли. Его ноги, обутые в грубые лазаретные поршни, едва не касались каменного пола. Петля из грубой, разорванной простыни туго, глубоко врезалась в шею, искривив голову под неестественным, жутким углом. Лицо было багрово-синим, язык, распухший и синий, вывалился изо рта. Глаза, широко раскрытые, налитые кровью, смотрели в пустоту перед собой, застыв в немом, вечном ужасе, который теперь навсегда стал его посмертной маской. Тишина. Только скрип верёвки на перекладине окна.
— Слабак, — прошипел Голос.
Одно слово. Насыщенное таким ледяным, уничтожающим презрением, что оно могло обжечь душу.
Энтони стоял на пороге. Он смотрел на бездыханное тело человека, с которым делил хлеб и детские секреты, который плакал о своей убитой жене и нерождённом ребёнке, который был последней нитью к Окленду. Он ждал, что нахлынет волна горя, гнева, отчаяния, жалости. Всё, что положено чувствовать живому человеку при виде смерти друга.
Но… ничего. Ничего, кроме той же самой, знакомой, глухой, бездонной пустоты. Пустоты, как в только что вырытой могиле. Ни единой искры чувства не дрогнуло на его каменном лице. Ни слезы. Ни гримасы. Только лёд. Глубокий, вечный лёд.
Он развернулся. Спокойно. Методично. Прошёл сквозь молчаливую толпу, которая расступилась перед ним, как перед призраком или прокажённым. Его шаги по коридору были мерными, неспешными, как шаги часового.
Мимо него, задыхаясь, промчались двое служителей лазарета с озабоченными, испуганными лицами — спешили убрать неудобный труп, нарушающий порядок и спокойствие их заведения, пока не начался обход.
Энтони шёл дальше. По знакомым каменным коридорам Академии, где витали духи дисциплины и долга. Он шёл, и в его голове, как на наковальне, стучали обрывки мыслей, холодные и чёткие:
«Брэдли… Петля… Окленд… Вики… Пустота… Слабость… Конец.»
— Только не говори мне, что ты оплакиваешь его, — Голос нарушил молчание первым, его тон был едким, иссушающим, как пустынный ветер. — Только не смей.
Энтони не ответил сразу. Он смотрел вперёд невидящим взглядом, видя лишь багровое лицо в петле и пустоту внутри себя.
— Он потерял всё, — наконец произнёс он ровным, безжизненным тоном. — Не смог вынести этого. Не смог найти сил… жить. А я… я не был рядом. Когда он нуждался в силе. В опоре.
— Ты тоже потерял всё! — Голос ударил, как плеть по открытой ране. — Ты потерял дом, семью, прошлое! Но ты выбрал жить! Добыть силу из пепла! Найти сестру! Отомстить! А он? Чего он добился этим жалким жестом отчаяния? Его тело не удостоится погребения по обычаю предков. Его не завернут в чистый саван. Его не положат в семейный склеп. Его швырнут в общую яму за стенами города, где гниют воры и убийцы, на съедение крысам и воронам. Никто не зажжёт по нему поминальной свечи. Никто не пропоёт над ним песни предков. Никто не вспомнит его имя с почтением. Он был слаб. Он мог взять меч! Мог отомстить за Сьюзан, за нерождённого ребёнка, за Окленд! Мог попытаться! Но он выбрал петлю. Путь труса. Путь в никуда. Путь забвения.
