Он был готов продолжать, искать новых врагов. Лоренцо, прислонившись к уцелевшему фрагменту стены, достал из кармана аккуратно сложенный платок и неспешно протёр им лоб. Вид у него был скорее утомлённый, чем измождённый.
Марлоу стоял в дальнем углу, спиной к стене. Он мотал головой из стороны в сторону, его глаза, полные дикого ужаса и неверия, метались по груде тел его «братьев». Его тщеславие и бравада испарились, оставив лишь первобытный страх. Дрожащей рукой он вытащил свой жалкий нож и, держа его обеими руками, выставил перед собой, целясь в приближающегося Лоренцо.
— Я… я так просто не сдамся! — его голос дрожал и срывался. — Вы… вы запомните Крысиный Клык! Мы…
— Да заткнись ты уже! — Лоренцо, не замедляя шага, сделал резкое движение рукой.
Не удар кулаком, а стремительная, хлёсткая пощёчина. Звук был громким и влажным. Голова Марлоу дернулась назад, нож беспомощно упал на пол. Он не упал, а скорее осел по стеночке, закатив глаза. С его губы стекала тонкая струйка крови, но больнее всего, очевидно, было не это. Он просто сидел, оглушённый, абсолютно уничтоженный, жалко всхлипывая. Весь его псевдо-дорожный пафос испарился, оставив лишь жалкую, трепещущую оболочку.
— И это по-твоему… «мирный разговор»? — процедил Освальд, подходя и с удовольствием разглядывая жалкую фигуру Марлоу. В его голосе не было упрёка, скорее — одобрение.
— Не мог же я лишать моего дорогого друга всего веселья, — Лоренцо снова улыбнулся, его обычная беззаботность вернулась. Он потряс онемевшей рукой. — Хотя… рука, признаться, затекла.
Освальд громко расхохотался, его гулкий смех прокатился по разгромленной таверне. Он хлопнул Лоренцо по плечу так, что тот едва удержался на ногах.
— Ладно, щегол, — Освальд оглядел поле боя. — Что с этим добром делать? Нести на себе?
Лоренцо нахмурился, осматривая лежащих бандитов.
— Так… — он вздохнул, почёсывая затылок. — Теперь нам нужна длинная, очень длинная верёвка. Или несколько покороче. Барни! — он обернулся к притихшему за стойкой хозяину, чьё лицо выражало немой ужас и расчёт убытков. — У тебя найдётся что-нибудь подходящее? Или… — он многозначительно посмотрел на Освальда.
Барни замотал головой и кинулся в подсобку. Веселье, похоже, только начиналось.
Дни в столице текли быстро, сливаясь в череду напряжённых будней. Энтони и его товарищи по отряду то и дело отправлялись в рейды, устраивали засады в тёмных переулках или выслеживали уличных воров, выполняя приказы сэра Адама. Тот, казалось, обладал непостижимой осведомлённостью — словно сама тень шептала ему о тайных притонах. Но источник своих сведений сэр Адам хранил в строгой тайне.
Лишь один день в неделю принадлежал им самим. У каждого отряда был свой выходной, когда можно было забыть о службе. Энтони, Кирия и Алан обычно проводили эти редкие часы свободы в «Дымящемся кабане» — уютной таверне, где подавали густой ячменный суп и тушёную баранину с можжевельником. Алан любил соревноваться с завсегдатаями в меткости, бросая ножи в деревянную мишень. Кирия — её смех, звонкий и заразительный, как колокольчик, разносился по залу, — заключала пари на его неизменные победы, подзадоривая соперников.
Иногда, когда душа требовала простора, а не душных стен таверны, они уходили за высокие городские стены — туда, где трава росла высокой и изумрудно-зелёной, а ветер гулял свободно, неся запахи лугов и далёких лесов. Алан приносил свою лютню — старую, с трещиной на деке, словно шрам от прошлых битв. Пальцы его, привыкшие сжимать рукоять меча или лук, на удивление ловко перебирали струны, извлекая мелодии, запетые ещё в далёком детстве, где-то за горами. Кирия собирала полевые цветы — васильки, ромашки, колокольчики — и вплетала их в свои косы, превращаясь на мгновение в простую девушку с луга. Энтони же сидел у самой воды, слушая, как река шепчет что-то вечное и непостижимое, обращаясь к гладким камням на отмели. Тишина, нарушаемая лишь шелестом травы, музыкой лютни и журчанием воды, была бальзамом для его израненной души.
Но такие дни были редкой роскошью, мимолётными вспышками света в серой череде будней.
В остальные дни, когда отряд не был брошен в огонь операций, их ждало иное пекло — изнурительные, выматывающие душу тренировки на пыльном плацу Академии. Сэр Адам не терпел расслабленности, не прощал слабины. Каждый мускул, каждый нерв должен был быть натянут, как тетива; каждый навык — отточен до блеска, до предела человеческих возможностей. Мечи — тяжёлые, тупые тренировочные болванки, оставляющие синяки; щиты — дубовые, обитые грубой жестью, отбивающие руки; рукопашный бой — жестокий, без сантиментов, где побеждал тот, кто быстрее и беспощаднее; тактика группового сражения — сложные перестроения, требующие полного растворения в команде. Энтони порой валился с ног к концу дня: его тело ныло от ушибов и растяжений, руки дрожали от перенапряжения. Но он знал — это цена. Цена выживания в мире, где любая оплошность, любое замешательство оплачивается не медяками, а кровью, а то и жизнью.
И вот в один из таких дней, когда солнце, словно расплавленное золото, заливало столицу, а воздух дрожал от летнего зноя, пропитанный запахом нагретого камня и пота, на тренировочной площадке наконец пересеклись пути Энтони и Седрика. Последний, мощный, как молодой бык, с широкой улыбкой на загорелом лице, разминал свои плечи.
— Наконец-то! — воскликнул Седрик, голос низкий, густой, наполненный искренним восторгом, звучавший почти торжественно в тишине плаца. — Бой с самим Энтони Лайтом! Тем самым, кто воссиял на турнире Арены! — Он ухмыльнулся, подняв вверх указательный палец, словно клятву бросая в раскалённый воздух, подчёркивая свою непоколебимую решимость.
— В итоге я всё же проиграл, — с лёгкой, самоироничной усмешкой ответил Энтони, невольно потирая затылок, где до сих пор жила память о сокрушительном ударе Адама. — Так что моё сияние, боюсь, было не ярче дешёвой свечки.
— Но покорил толпу! — парировал Седрик, уже поднимая с земли увесистый тренировочный меч и щит, с которых осыпалась пыль. — И я чертовски рад скрестить с тобой клинки, Энтони. Честно.
Он принял боевую стойку; его глаза, обычно добродушные, теперь горели чистым, неистовым азартом битвы. Песок хрустнул под его сапогом.
Энтони улыбнулся в ответ. В его собственных глазах тоже вспыхнул знакомый огонь — вызов принят. Отказать в честном поединке было выше его сил.
— Тогда начинай! — бросил он, поднимая свой тренировочный меч.
Седрик начал как ураган — резкий, широкий замах; меч свистнул, рассекая воздух. Энтони едва успел подставить клинок, почувствовав, как дрогнули и онемели запястья от чудовищной силы удара. Деревянные лезвия со стуком сошлись, разлетаясь искрами напряжения.
— Он сильнее. Намного сильнее, чем кажется, — произнёс Голос.
Отскочив на шаг, Энтони перехватил меч двумя руками, меняя хватку, ища большей устойчивости. Седрик не дал ему и мига передышки — снова ринулся в наступление, как таран, прикрываясь щитом, а из-под его защитного края, словно жало скорпиона, вынырнул скрытый удар мечом в живот.
Энтони блокировал удар инстинктивно, отпрыгнув назад; песок взметнулся под его каблуками.
— Уже отступаешь? — усмехнулся Седрик, дыхание ровное, лишь лёгкая испарина на лбу.
— Лишь набираю дистанцию для разбега, — парировал Энтони, и в следующее мгновение сам стал молнией. Он бросился вперёд; взмах меча — резкая диагональ сверху вниз.
Удар. Тяжёлый щит Седрика с глухим грохотом принял его на себя. Энтони почувствовал, как клинок дрогнул в его руке, болезненно отскакивая от прочной дубовой поверхности, обитой холодным железом. Но он не дал сопернику опомниться — тут же сделал шаг вправо, пытаясь зайти с фланга, туда, где щит не прикрывал мощный бок.
— Быстро! — одобрительно хмыкнул Седрик, но не растерялся. Он резко развернулся на каблуках, прикрываясь щитом как стеной, и тут же нанёс ответный удар — короткий, хлёсткий, в бедро.
Меч просвистел в воздухе, едва не задев Энтони. В последний миг тот успел отпрыгнуть, почувствовав, как мурашки побежали по спине от близости поражения.
— Близко, — выдохнул он, сглатывая комок в горле.
— Следующий будет ближе, — пообещал Седрик, и в его глазах заиграли весёлые искорки.
Энтони сменил тактику. Вместо резких, энергозатратных выпадов он начал двигаться плавно, по кругу, заставляя Седрика вращаться вокруг себя, как медведя вокруг ловкого пса. Тот, привыкший к прямолинейным, силовым схваткам, нахмурился, опустив щит чуть ниже.
— Что, боишься подойти ближе, Лайт? — поддразнил он, но в голосе уже слышалось напряжение; дыхание участилось.
— Просто не хочу заканчивать слишком быстро, — парировал Энтони с вызывающей усмешкой, и в этот самый миг пошёл в наступление.
Быстрый удар сверху — Седрик блокирует щитом. Мгновенный доворот корпуса Энтони, укол вбок, в незащищённое бедро — и вот уже соперник вынужден резко отшатнуться, теряя равновесие. Но Седрик не зря считался одним из лучших бойцов среди гвардейцев. Вместо того чтобы отступать, он внезапно бросился вперёд, навалившись всем своим могучим весом, как обрушившаяся скала!
Щит со всей силой ударил Энтони в грудь, выбивая воздух из лёгких со стоном. Он едва удержался на ногах, спотыкаясь назад. Но Седрик уже заносил меч для решающего удара; торжество светилось на его лице.
В последний возможный миг Энтони присел, уходя от лезвия, и резко рванулся вперёд, поднырнув под опустившийся край щита. Его плечо, собрав всю оставшуюся силу, врезалось Седрику прямо в солнечное сплетение. Тот, не ожидавший такого манёвра, ахнул, согнулся пополам, теряя хватку на мече.
— Ох… хитёр… — прохрипел он, но ухмылка, хоть и кривая от боли, не сошла с его лица.
Энтони не стал терять подаренный момент. Быстрая, точная подсечка — и Седрик, могучий и непобедимый мгновение назад, тяжело рухнул на спину, подняв облако пыли. Тренировочный меч Энтони упёрся ему в горло.
На плацу воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием обоих. Пот струился по их лицам, смешиваясь с пылью.
И вдруг Седрик громко, от души рассмеялся, откидываясь на песок всем телом.
— Славная битва! — выдохнул он, вытирая рукавом пот со лба. — Чёрт возьми, славная!
Энтони убрал меч и протянул руку, помогая товарищу подняться. Мускулы Седрика напряглись, как канаты.
— Повезло мне. Ещё секунда — и ты бы прижал меня к земле этим проклятым щитом, как муху.
— В следующий раз так и будет, — пообещал Седрик, отряхивая песок с волос и кольчуги.
Тишину плаца разрезал резкий, хлопающий звук — медленные, размеренные хлопки в ладоши. Метроном в тишине.
Энтони и Седрик замерли, как статуи, обернувшись на звук. Лёд пробежал по их спине.
Адам стоял в тени арки, ведущей на тренировочный двор. Он опирался плечом о грубую каменную кладку, сливаясь с тенью. Солнце, пробиваясь сквозь арку, било ему прямо в лицо, безжалостно подчёркивая резкие, словно высеченные из гранита, скулы, прорезанные глубоким старым шрамом, и холодные, всевидящие, оценивающие глаза. Глаза хищника.
— Неплохо, — произнёс он.
Голос был ровным, как поверхность мёртвого озера. Без тени одобрения. Без капли насмешки. Просто констатация факта. Холодная и беспристрастная.
Оттолкнувшись от стены с грацией пробудившегося волка, он вошёл во двор. Его тень, длинная и угрожающая, легла между Энтони и Седриком, разделяя их, как клинок. Песок не хрустел под его сапогами; казалось, он принимал вес командира, боясь выдать его шаги.
— Но как пройдёт бой… — продолжил Адам, его взгляд, леденящий душу, скользнул с одного на другого, — если противник не станет играть в ваши честные поединки? Если он пришёл не мериться, а убивать?
Он расстегнул пояс с настоящими мечами — боевыми, с наточенными лезвиями, — и прислонил их к стене, как ненужную помеху. Взял вместо них два тренировочных клинка — тяжёлые, тупые, из дуба.
И тут же — оживил их.
Лезвия перевернулись в его руках, плавно, почти лениво, но в этом движении была смертельная, отточенная годами точность. Один меч он перебросил в левую руку, другой оставил в правой — и внезапно они закружились, описывая в раскалённом воздухе широкие, размашистые дуги, сливаясь в смертоносный водоворот. Деревянные клинки гудели, как разъярённые шершни, рассекая воздух с угрожающим свистом.
Адам сделал шаг вперёд. Один. Песок под его сапогами безмолвствовал.
Энтони почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. Рядом Седрик слегка сжал кулак — его пальцы дрогнули, хотя лицо оставалось каменной маской непроницаемости; лишь капля пота скатилась по виску.
Командир остановился перед ними, на расстоянии удара. Его лицо было пустым. Ни злости. Ни азарта. Ни усталости.
Только ожидание. Холодное и безжалостное.
— Нападайте, — сказал он.
И это не был вызов. Не было в этом ни капли азарта Седрика.
Это был приказ. Железный и не терпящий возражений.
Тишина повисла на долю секунды — густая, давящая, как свинец. И взорвалась движением.
Энтони рванулся первым, как выпущенная тетивой стрела. Его катана — тренировочная, но не менее опасная в умелых руках — сверкнула в воздухе, описывая резкую, убийственную диагональ — удар, направленный в плечо противника. Но Адам уже не стоял там. Он сместился вбок с невозмутимой, пугающей лёгкостью, словно его тело предугадало атаку ещё до того, как мышцы Энтони напряглись для броска. Удар рассёк пустоту.
Седрик, не дав командиру и мига передышки, сгруппировался за своим щитом, как живая стена, и ринулся вперёд, пытаясь всей своей массой прижать Адама к каменной стене плаца. Его меч нанёс короткий, точный, как шило, укол в живот — но Адам скользнул в сторону, как угорь, и клинок прошёл по пустоте с жалобным свистом.
— Слишком предсказуемо, — прозвучал спокойный, почти разочарованный голос Адама где-то рядом с ухом Седрика.
И тут же — ответ. Молниеносный. Неотвратимый.
Левый меч Адама взметнулся снизу вверх, как клык зверя, целясь точно под рёбра Седрика. Тот едва успел подставить щит, но чудовищная сила удара, приложенная с немыслимым мастерством, заставила его отшатнуться, потеряв равновесие. В тот же миг второй клинок прошёлся по ногам — резко, без замаха, подсекая, как коса траву. Деревянное лезвие хлестнуло по голеням, и Седрик, не удержавшись, тяжело рухнул на песок с глухим стоном.
Энтони, не сбавив темп, видя падение товарища, зашёл сбоку, пытаясь застать Адама врасплох. Его катана свистнула, нацеливаясь в командира — но тот развернулся на пятках; спина его оказалась в сантиметре от лезвия, которое с глухим стуком воткнулось остриём в песок. Прежде чем Энтони успел выдернуть клинок или отпрыгнуть, Адам шагнул вперёд — его тяжёлый сапог наступил на меч, прижав его к земле.
— Ошибка, — произнёс он, и это было последнее, что услышал Энтони перед тем, как вторая нога командира, описав короткую дугу с разворота, врезалась ему в грудь.
Удар. Точный. Сокрушительный. Воздух вырвался из лёгких Энтони со свистом; мир померк. Он полетел назад, ударился спиной о песок и тут же ощутил холодное, неумолимое прикосновение дерева у самого горла. Острое ребро тренировочного меча впивалось в его кожу.
Над ним, недвижимый и грозный, стоял Адам.
Оба его меча были нацелены — один в горло Энтони, другой — в сторону Седрика, который только начал подниматься, потирая кровь с разбитой губы.
Марлоу стоял в дальнем углу, спиной к стене. Он мотал головой из стороны в сторону, его глаза, полные дикого ужаса и неверия, метались по груде тел его «братьев». Его тщеславие и бравада испарились, оставив лишь первобытный страх. Дрожащей рукой он вытащил свой жалкий нож и, держа его обеими руками, выставил перед собой, целясь в приближающегося Лоренцо.
— Я… я так просто не сдамся! — его голос дрожал и срывался. — Вы… вы запомните Крысиный Клык! Мы…
— Да заткнись ты уже! — Лоренцо, не замедляя шага, сделал резкое движение рукой.
Не удар кулаком, а стремительная, хлёсткая пощёчина. Звук был громким и влажным. Голова Марлоу дернулась назад, нож беспомощно упал на пол. Он не упал, а скорее осел по стеночке, закатив глаза. С его губы стекала тонкая струйка крови, но больнее всего, очевидно, было не это. Он просто сидел, оглушённый, абсолютно уничтоженный, жалко всхлипывая. Весь его псевдо-дорожный пафос испарился, оставив лишь жалкую, трепещущую оболочку.
— И это по-твоему… «мирный разговор»? — процедил Освальд, подходя и с удовольствием разглядывая жалкую фигуру Марлоу. В его голосе не было упрёка, скорее — одобрение.
— Не мог же я лишать моего дорогого друга всего веселья, — Лоренцо снова улыбнулся, его обычная беззаботность вернулась. Он потряс онемевшей рукой. — Хотя… рука, признаться, затекла.
Освальд громко расхохотался, его гулкий смех прокатился по разгромленной таверне. Он хлопнул Лоренцо по плечу так, что тот едва удержался на ногах.
— Ладно, щегол, — Освальд оглядел поле боя. — Что с этим добром делать? Нести на себе?
Лоренцо нахмурился, осматривая лежащих бандитов.
— Так… — он вздохнул, почёсывая затылок. — Теперь нам нужна длинная, очень длинная верёвка. Или несколько покороче. Барни! — он обернулся к притихшему за стойкой хозяину, чьё лицо выражало немой ужас и расчёт убытков. — У тебя найдётся что-нибудь подходящее? Или… — он многозначительно посмотрел на Освальда.
Барни замотал головой и кинулся в подсобку. Веселье, похоже, только начиналось.
Глава 16. Цена выживания
Дни в столице текли быстро, сливаясь в череду напряжённых будней. Энтони и его товарищи по отряду то и дело отправлялись в рейды, устраивали засады в тёмных переулках или выслеживали уличных воров, выполняя приказы сэра Адама. Тот, казалось, обладал непостижимой осведомлённостью — словно сама тень шептала ему о тайных притонах. Но источник своих сведений сэр Адам хранил в строгой тайне.
Лишь один день в неделю принадлежал им самим. У каждого отряда был свой выходной, когда можно было забыть о службе. Энтони, Кирия и Алан обычно проводили эти редкие часы свободы в «Дымящемся кабане» — уютной таверне, где подавали густой ячменный суп и тушёную баранину с можжевельником. Алан любил соревноваться с завсегдатаями в меткости, бросая ножи в деревянную мишень. Кирия — её смех, звонкий и заразительный, как колокольчик, разносился по залу, — заключала пари на его неизменные победы, подзадоривая соперников.
Иногда, когда душа требовала простора, а не душных стен таверны, они уходили за высокие городские стены — туда, где трава росла высокой и изумрудно-зелёной, а ветер гулял свободно, неся запахи лугов и далёких лесов. Алан приносил свою лютню — старую, с трещиной на деке, словно шрам от прошлых битв. Пальцы его, привыкшие сжимать рукоять меча или лук, на удивление ловко перебирали струны, извлекая мелодии, запетые ещё в далёком детстве, где-то за горами. Кирия собирала полевые цветы — васильки, ромашки, колокольчики — и вплетала их в свои косы, превращаясь на мгновение в простую девушку с луга. Энтони же сидел у самой воды, слушая, как река шепчет что-то вечное и непостижимое, обращаясь к гладким камням на отмели. Тишина, нарушаемая лишь шелестом травы, музыкой лютни и журчанием воды, была бальзамом для его израненной души.
Но такие дни были редкой роскошью, мимолётными вспышками света в серой череде будней.
В остальные дни, когда отряд не был брошен в огонь операций, их ждало иное пекло — изнурительные, выматывающие душу тренировки на пыльном плацу Академии. Сэр Адам не терпел расслабленности, не прощал слабины. Каждый мускул, каждый нерв должен был быть натянут, как тетива; каждый навык — отточен до блеска, до предела человеческих возможностей. Мечи — тяжёлые, тупые тренировочные болванки, оставляющие синяки; щиты — дубовые, обитые грубой жестью, отбивающие руки; рукопашный бой — жестокий, без сантиментов, где побеждал тот, кто быстрее и беспощаднее; тактика группового сражения — сложные перестроения, требующие полного растворения в команде. Энтони порой валился с ног к концу дня: его тело ныло от ушибов и растяжений, руки дрожали от перенапряжения. Но он знал — это цена. Цена выживания в мире, где любая оплошность, любое замешательство оплачивается не медяками, а кровью, а то и жизнью.
И вот в один из таких дней, когда солнце, словно расплавленное золото, заливало столицу, а воздух дрожал от летнего зноя, пропитанный запахом нагретого камня и пота, на тренировочной площадке наконец пересеклись пути Энтони и Седрика. Последний, мощный, как молодой бык, с широкой улыбкой на загорелом лице, разминал свои плечи.
— Наконец-то! — воскликнул Седрик, голос низкий, густой, наполненный искренним восторгом, звучавший почти торжественно в тишине плаца. — Бой с самим Энтони Лайтом! Тем самым, кто воссиял на турнире Арены! — Он ухмыльнулся, подняв вверх указательный палец, словно клятву бросая в раскалённый воздух, подчёркивая свою непоколебимую решимость.
— В итоге я всё же проиграл, — с лёгкой, самоироничной усмешкой ответил Энтони, невольно потирая затылок, где до сих пор жила память о сокрушительном ударе Адама. — Так что моё сияние, боюсь, было не ярче дешёвой свечки.
— Но покорил толпу! — парировал Седрик, уже поднимая с земли увесистый тренировочный меч и щит, с которых осыпалась пыль. — И я чертовски рад скрестить с тобой клинки, Энтони. Честно.
Он принял боевую стойку; его глаза, обычно добродушные, теперь горели чистым, неистовым азартом битвы. Песок хрустнул под его сапогом.
Энтони улыбнулся в ответ. В его собственных глазах тоже вспыхнул знакомый огонь — вызов принят. Отказать в честном поединке было выше его сил.
— Тогда начинай! — бросил он, поднимая свой тренировочный меч.
Седрик начал как ураган — резкий, широкий замах; меч свистнул, рассекая воздух. Энтони едва успел подставить клинок, почувствовав, как дрогнули и онемели запястья от чудовищной силы удара. Деревянные лезвия со стуком сошлись, разлетаясь искрами напряжения.
— Он сильнее. Намного сильнее, чем кажется, — произнёс Голос.
Отскочив на шаг, Энтони перехватил меч двумя руками, меняя хватку, ища большей устойчивости. Седрик не дал ему и мига передышки — снова ринулся в наступление, как таран, прикрываясь щитом, а из-под его защитного края, словно жало скорпиона, вынырнул скрытый удар мечом в живот.
Энтони блокировал удар инстинктивно, отпрыгнув назад; песок взметнулся под его каблуками.
— Уже отступаешь? — усмехнулся Седрик, дыхание ровное, лишь лёгкая испарина на лбу.
— Лишь набираю дистанцию для разбега, — парировал Энтони, и в следующее мгновение сам стал молнией. Он бросился вперёд; взмах меча — резкая диагональ сверху вниз.
Удар. Тяжёлый щит Седрика с глухим грохотом принял его на себя. Энтони почувствовал, как клинок дрогнул в его руке, болезненно отскакивая от прочной дубовой поверхности, обитой холодным железом. Но он не дал сопернику опомниться — тут же сделал шаг вправо, пытаясь зайти с фланга, туда, где щит не прикрывал мощный бок.
— Быстро! — одобрительно хмыкнул Седрик, но не растерялся. Он резко развернулся на каблуках, прикрываясь щитом как стеной, и тут же нанёс ответный удар — короткий, хлёсткий, в бедро.
Меч просвистел в воздухе, едва не задев Энтони. В последний миг тот успел отпрыгнуть, почувствовав, как мурашки побежали по спине от близости поражения.
— Близко, — выдохнул он, сглатывая комок в горле.
— Следующий будет ближе, — пообещал Седрик, и в его глазах заиграли весёлые искорки.
Энтони сменил тактику. Вместо резких, энергозатратных выпадов он начал двигаться плавно, по кругу, заставляя Седрика вращаться вокруг себя, как медведя вокруг ловкого пса. Тот, привыкший к прямолинейным, силовым схваткам, нахмурился, опустив щит чуть ниже.
— Что, боишься подойти ближе, Лайт? — поддразнил он, но в голосе уже слышалось напряжение; дыхание участилось.
— Просто не хочу заканчивать слишком быстро, — парировал Энтони с вызывающей усмешкой, и в этот самый миг пошёл в наступление.
Быстрый удар сверху — Седрик блокирует щитом. Мгновенный доворот корпуса Энтони, укол вбок, в незащищённое бедро — и вот уже соперник вынужден резко отшатнуться, теряя равновесие. Но Седрик не зря считался одним из лучших бойцов среди гвардейцев. Вместо того чтобы отступать, он внезапно бросился вперёд, навалившись всем своим могучим весом, как обрушившаяся скала!
Щит со всей силой ударил Энтони в грудь, выбивая воздух из лёгких со стоном. Он едва удержался на ногах, спотыкаясь назад. Но Седрик уже заносил меч для решающего удара; торжество светилось на его лице.
В последний возможный миг Энтони присел, уходя от лезвия, и резко рванулся вперёд, поднырнув под опустившийся край щита. Его плечо, собрав всю оставшуюся силу, врезалось Седрику прямо в солнечное сплетение. Тот, не ожидавший такого манёвра, ахнул, согнулся пополам, теряя хватку на мече.
— Ох… хитёр… — прохрипел он, но ухмылка, хоть и кривая от боли, не сошла с его лица.
Энтони не стал терять подаренный момент. Быстрая, точная подсечка — и Седрик, могучий и непобедимый мгновение назад, тяжело рухнул на спину, подняв облако пыли. Тренировочный меч Энтони упёрся ему в горло.
На плацу воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием обоих. Пот струился по их лицам, смешиваясь с пылью.
И вдруг Седрик громко, от души рассмеялся, откидываясь на песок всем телом.
— Славная битва! — выдохнул он, вытирая рукавом пот со лба. — Чёрт возьми, славная!
Энтони убрал меч и протянул руку, помогая товарищу подняться. Мускулы Седрика напряглись, как канаты.
— Повезло мне. Ещё секунда — и ты бы прижал меня к земле этим проклятым щитом, как муху.
— В следующий раз так и будет, — пообещал Седрик, отряхивая песок с волос и кольчуги.
Тишину плаца разрезал резкий, хлопающий звук — медленные, размеренные хлопки в ладоши. Метроном в тишине.
Энтони и Седрик замерли, как статуи, обернувшись на звук. Лёд пробежал по их спине.
Адам стоял в тени арки, ведущей на тренировочный двор. Он опирался плечом о грубую каменную кладку, сливаясь с тенью. Солнце, пробиваясь сквозь арку, било ему прямо в лицо, безжалостно подчёркивая резкие, словно высеченные из гранита, скулы, прорезанные глубоким старым шрамом, и холодные, всевидящие, оценивающие глаза. Глаза хищника.
— Неплохо, — произнёс он.
Голос был ровным, как поверхность мёртвого озера. Без тени одобрения. Без капли насмешки. Просто констатация факта. Холодная и беспристрастная.
Оттолкнувшись от стены с грацией пробудившегося волка, он вошёл во двор. Его тень, длинная и угрожающая, легла между Энтони и Седриком, разделяя их, как клинок. Песок не хрустел под его сапогами; казалось, он принимал вес командира, боясь выдать его шаги.
— Но как пройдёт бой… — продолжил Адам, его взгляд, леденящий душу, скользнул с одного на другого, — если противник не станет играть в ваши честные поединки? Если он пришёл не мериться, а убивать?
Он расстегнул пояс с настоящими мечами — боевыми, с наточенными лезвиями, — и прислонил их к стене, как ненужную помеху. Взял вместо них два тренировочных клинка — тяжёлые, тупые, из дуба.
И тут же — оживил их.
Лезвия перевернулись в его руках, плавно, почти лениво, но в этом движении была смертельная, отточенная годами точность. Один меч он перебросил в левую руку, другой оставил в правой — и внезапно они закружились, описывая в раскалённом воздухе широкие, размашистые дуги, сливаясь в смертоносный водоворот. Деревянные клинки гудели, как разъярённые шершни, рассекая воздух с угрожающим свистом.
Адам сделал шаг вперёд. Один. Песок под его сапогами безмолвствовал.
Энтони почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. Рядом Седрик слегка сжал кулак — его пальцы дрогнули, хотя лицо оставалось каменной маской непроницаемости; лишь капля пота скатилась по виску.
Командир остановился перед ними, на расстоянии удара. Его лицо было пустым. Ни злости. Ни азарта. Ни усталости.
Только ожидание. Холодное и безжалостное.
— Нападайте, — сказал он.
И это не был вызов. Не было в этом ни капли азарта Седрика.
Это был приказ. Железный и не терпящий возражений.
Тишина повисла на долю секунды — густая, давящая, как свинец. И взорвалась движением.
Энтони рванулся первым, как выпущенная тетивой стрела. Его катана — тренировочная, но не менее опасная в умелых руках — сверкнула в воздухе, описывая резкую, убийственную диагональ — удар, направленный в плечо противника. Но Адам уже не стоял там. Он сместился вбок с невозмутимой, пугающей лёгкостью, словно его тело предугадало атаку ещё до того, как мышцы Энтони напряглись для броска. Удар рассёк пустоту.
Седрик, не дав командиру и мига передышки, сгруппировался за своим щитом, как живая стена, и ринулся вперёд, пытаясь всей своей массой прижать Адама к каменной стене плаца. Его меч нанёс короткий, точный, как шило, укол в живот — но Адам скользнул в сторону, как угорь, и клинок прошёл по пустоте с жалобным свистом.
— Слишком предсказуемо, — прозвучал спокойный, почти разочарованный голос Адама где-то рядом с ухом Седрика.
И тут же — ответ. Молниеносный. Неотвратимый.
Левый меч Адама взметнулся снизу вверх, как клык зверя, целясь точно под рёбра Седрика. Тот едва успел подставить щит, но чудовищная сила удара, приложенная с немыслимым мастерством, заставила его отшатнуться, потеряв равновесие. В тот же миг второй клинок прошёлся по ногам — резко, без замаха, подсекая, как коса траву. Деревянное лезвие хлестнуло по голеням, и Седрик, не удержавшись, тяжело рухнул на песок с глухим стоном.
Энтони, не сбавив темп, видя падение товарища, зашёл сбоку, пытаясь застать Адама врасплох. Его катана свистнула, нацеливаясь в командира — но тот развернулся на пятках; спина его оказалась в сантиметре от лезвия, которое с глухим стуком воткнулось остриём в песок. Прежде чем Энтони успел выдернуть клинок или отпрыгнуть, Адам шагнул вперёд — его тяжёлый сапог наступил на меч, прижав его к земле.
— Ошибка, — произнёс он, и это было последнее, что услышал Энтони перед тем, как вторая нога командира, описав короткую дугу с разворота, врезалась ему в грудь.
Удар. Точный. Сокрушительный. Воздух вырвался из лёгких Энтони со свистом; мир померк. Он полетел назад, ударился спиной о песок и тут же ощутил холодное, неумолимое прикосновение дерева у самого горла. Острое ребро тренировочного меча впивалось в его кожу.
Над ним, недвижимый и грозный, стоял Адам.
Оба его меча были нацелены — один в горло Энтони, другой — в сторону Седрика, который только начал подниматься, потирая кровь с разбитой губы.
