— Он кивнул в сторону Седрика, тот в ответ мотнул головой. — Алан, Эдмонт — ваша задача на крышах Ткацкого квартала. В последние дни замечены воры, проникающие в дома через чердаки. Поймайте хотя бы одного — пусть остальные знают, что мы не спим. И будьте осторожны, высота немалая. Кирия, сегодня твоя смена в лазарете. Говорят, после вчерашней потасовки у «Весёлого Моряка» работы хватит.
Джонатан сделал паузу, его взгляд упал на Освальда, который уже мрачно переминался с ноги на ногу, предчувствуя нечто унизительное.
— Освальд. Ты берёшь Энтони и… присоединишься к Лоренцо. Направление — Каменный квартал. Таверна «Плачущая Ведьма». По наводке там отсиживается мелкий воришка Марлоу, по кличке «Крыс». Старшим группы будет Лоренцо. Твоя задача — подстраховать его, если «переговоры» пойдут не по плану.
— Что?! — Голос Освальда, грубый и громкий, как удар кузнечного молота, разорвал тишину. Его лицо, изборождённое недовольством, побагровело. — Этот… слащавый фатюк?! Мало того что меня на такую мышиную возню посылают, так ещё и его над моей седой головой ставят?! — Он резко оглядел комнату, его взгляд, острый как клинок, выискивал объект своего презрения. — И где, чёрт побери, этот одуванчик?
— Лоренцо со вчерашнего вечера на важном задании, — спокойно, но с подчёркнутой твёрдостью парировал Джонатан, — о чём он предупредил заранее. Он встретит вас в Кривом переулке, рядом с «Ведьмой». — Джонатан подошёл ближе к Освальду, его голос стал тише, но не менее весомым: — Освальд, давай будем честны. Чтобы выведать информацию у таких, как хозяин «Ведьмы», нужна… деликатность. Лоренцо умеет говорить. А ты… — Джонатан слегка усмехнулся. — Ты скорее разнесёшь всю таверну к чёртям, прежде чем задашь первый вопрос.
— Только зря время тратить на эти ваши разговоры, — буркнул Освальд, презрительно фыркнув, но в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее признание правоты — хоть и неохотное.
— Вот об этом я и говорю, — заключил Джонатан, отходя. — Ладно, всем всё ясно? Тогда по местам!
Слова сработали как рычаг. В одно мгновение комната опустела: гвардейцы, звеня доспехами и оружием, устремились к выходу, растворяясь в сером свете наступившего утра.
Дорога до Каменного квартала была долгой и мрачной, петляя между высокими, почерневшими от времени домами, чьи окна смотрели на мир узкими, подозрительными щелями. Воздух здесь был другим — тяжёлым, пропитанным запахом стоячей воды, дешёвого вина и чего-то гниющего. Освальд шёл впереди, его мощные плечи были напряжены, а густые брови сведены в одну сплошную грозовую тучу. Он не замолкал ни на минуту, его бормотание, перемешанное отборной руганью, было обращено то ли к Энтони, то ли к миру в целом.
— …Старше вдвое, куда больше ран на теле, чем у этого щегла волос на голове! — шипел он, спотыкаясь о выбоину в булыжнике. — Прошёл сквозь ад Фалхардской осады, когда этот мальчишка ещё в пелёнках пузыри пускал! И кто лучше знает, как вести себя в любой ситуации? Он?! С его бантами да духами?! Пфф! Так, вроде на месте, — наконец огрызнулся Освальд, резко останавливаясь на развилке двух грязных переулков. Он упёр руки в бока, его взгляд, испепеляющий и недоверчивый, сканировал мрак Кривого переулка. — И где же наш драгоценный сахарок? Не с неба же ему свалиться, в конце концов!..
Словно в ответ на его сарказм, с лёгким шелестом и влажным шлепком на голову Освальда свалился… предмет мужского гардероба. Грубые, поношенные штаны, ещё тёплые, накрыли его с головой, окутав знакомым, но совершенно неуместным здесь запахом мыла и чего-то цветочного.
Сверху, цепляясь за ржавую водосточную трубу, спускался Лоренцо. Его вид был более чем экстравагантен для гвардейца: лишь просторная белая рубаха навыпуск, кое-как заправленная в ремень, на котором висел меч. Ни жилета, ни, собственно, штанов. Его светлые волосы были растрёпаны, но лицо сияло довольной улыбкой.
— Ух! — выдохнул он, спрыгнув на землю с лёгким шлепком босых ног и тут же начав стряхивать пыль с рубахи. — Успел! Спасибо, что поймал. — Он легко сдёрнул свои штаны с окаменевшего Освальда, будто снимал чехол с ценной вазы.
— «Небеса», — мелькнуло в голове у Энтони. — «Он абсолютно спокоен. Как будто так и надо встречаться с коллегами после ночи, проведённой… на крыше».
Энтони поймал себя на мысли, что ему одновременно и неловко, и… забавно. Эта наглая, бесшабашная уверенность Лоренцо была словно глоток свежего ветра после удушающей строгости Академии.
Освальд стоял неподвижно. Секунду. Две. Под тканью штанов его лицо превратилось в пылающую маску ярости. Когда он наконец сбросил одежду, его взгляд, полный немой, кипящей ненависти, был направлен на Лоренцо и, казалось, мог прожечь дыру в стене позади него. Он открыл рот, чтобы извергнуть поток праведного гнева, но слова застряли в горле, сплетаясь в непонятный рык. Он лишь тяжело дышал, а его кулаки сжимались до хруста костяшек.
— Энтони! — совершенно игнорируя бурю в двух шагах, радостно воскликнул Лоренцо, натягивая штаны и ловко застёгивая ремень. — Вот это встреча! А я уж боялся, что придётся тащиться на задание с нашим гномом. — Он бросил беззаботный взгляд на Освальда.
— Это ты про меня, червяк?! — рявкнул Освальд, делая угрожающий шаг вперёд.
— Оу, виноват! — Лоренцо мгновенно поднял руки в умиротворяющем жесте, но в его глазах искрился дерзкий огонёк. — Поправлюсь: гномом-переростком.
Ярость Освальда достигла критической точки. Его глаза сузились до щёлочек, из которых, казалось, сыпались искры, а на губах застыл звериный оскал. Он был готов броситься…
— Лоренцо! — прозвучал сверху звонкий, чуть сонный женский голос.
В узком окне третьего этажа показалось очаровательное, слегка растрёпанное лицо. Девушка смущённо улыбнулась и сбросила вниз пару добротных кожаных сапог.
— Я буду ждать тебя! — крикнула она.
— До скорой встречи, любовь моя! — Лоренцо послал ей воздушный поцелуй, ловя сапоги на лету и тут же принимаясь их натягивать. — А теперь, друзья мои, — прошептал он уже серьёзно, слегка подталкивая Освальда и Энтони в сторону выхода из переулка, — давайте сманеврируем отсюда, пока бдительное око папаши Анабель не узрело этого милого прощания. Он, знаете ли, человек очень строгих правил.
— И это твоё важное задание, о котором так загадочно говорил Джонатан? — процедил Освальд, но странное дело — в его голосе уже не бушевал прежний ураган злобы. Слышалось скорее привычное брюзжание, смешанное с недоумением.
— Любовь, — Лоренцо расплылся в своей ослепительной улыбке, поправляя рубаху, — это всегда важное задание. Отец Анабель — член совета купцов. Он держит дочь в золотой клетке под замком и лишь изредка покидает город… на всю ночь. И такие шансы, — он многозначительно поднял палец, — упускать нельзя. Никогда.
— Когда-нибудь тебе отрежут твою любовь, ухажёр, — хмыкнул Освальд, но в его глазах уже мелькала едва уловимая усмешка.
— Но ты ведь не допустишь этого, мой лохматый друг, — парировал Лоренцо с ухмылкой.
От этой фразы Освальд сначала фыркнул, а потом неожиданно для себя громко расхохотался — низким, раскатистым смехом. Лоренцо присоединился к нему. И вот так, смеясь, они и зашагали дальше, плечом к плечу, как будто не было минутной ярости. Энтони лишь недоуменно покачал головой, следуя за ними.
Таверна «Плачущая Ведьма» не просто выделялась — она была как гнойник на лице города. Вросшая в землю кривая постройка из почерневшего от копоти и времени дерева. Единственное окно, крошечное и затянутое грязной тряпицей, напоминало слезящийся глаз. Над низкой дверью скрипела на ветру вывеска с едва различимым изображением плачущей женщины, больше похожей на злобную гарпию. Даже в это предобеденное время из-под двери тянуло тяжёлым духом прокисшего эля, дешёвого вина и немытого тела.
Внутри царил полумрак, пробиваемый лишь парой коптящих масляных светильников. Воздух был спёртым и едким. Несколько угрюмых мужчин, чьи лица хранили печать нужды и злобы, сидели вразнобой за грубыми столами, беззвучно жуя какую-то похлёбку и запивая её мутной жидкостью из глиняных кружек. За барной стойкой, больше похожей на лавку дровосека, стоял сам хозяин — широкоплечий, лысоватый мужчина с лицом, напоминающим смятый пергамент. Он с остервенением тер какую-то кружку грязной тряпкой, и его маленькие глазки, полные врождённого недоверия, сузились до щёлочек, когда в дверь вошли трое гвардейцев. В таверне повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь чавканьем.
— Барни, — произнёс Лоренцо, его голос, обычно лёгкий, сейчас звучал спокойно и весомо. Он подошёл к стойке и непринуждённо присел на единственный свободный табурет, его пальцы бесшумно забарабанили по липкой поверхности стола. — По информации, у тебя завелась крыса. По кличке Марлоу. Где он?
Хозяин, Барни, не отрываясь от своей кружки, хрипло пробурчал:
— Не в курсе я, сэр. Заведение у меня тихое, приличное. Никаких крыс.
Лоренцо тихо усмехнулся, опустив голову. Его взгляд скользнул по липкому полу, заваленному объедками и опилками.
— Видишь ли, Барни, у тебя есть выбор, — продолжил он почти ласково, но в его тоне зазвучала сталь. — Ты можешь начать сотрудничать с нами. Или… — Лоренцо кивнул в сторону Освальда, который уже с наслаждением разминал кулаки, — …ты можешь наблюдать, как мой импульсивный друг здесь… приберётся. Кардинально. Так что скажешь? Один шанс.
Глаза Барни округлились, в них мелькнул животный страх. Он открыл рот, но ответил не он.
— Скажу, что ты полный идиот, гвардейский щенок! — раздался хриплый, надтреснутый голос из тёмного угла за дальним столом, где сидел худощавый человек в потёртом плаще с капюшоном, низко надвинутым на глаза. В полумраке виднелся лишь острый подбородок и кривая усмешка. — Прийти сюда втроём ловить… меня? Я думал, у гвардейцев есть мозги. Видимо, ошибался.
— Марлоу, — Лоренцо повернулся к нему, и на его лице снова появилась та же беззаботная улыбка, но теперь в ней чувствовалась опасность. — По приказу лорда-коменданта ты задержан. Сдавайся тихо — и суд, возможно, проявит снисхождение.
— Снисхождение?! — Марлоу фальцетом взвизгнул, срывая капюшон. Его лицо, измождённое и злое, исказилось гримасой. — Повесят или голову снесут — других мер они не знают! Я не для того…
— Не обольщайся, крыса, —резко перебил Лоренцо, его голос стал холодным и режущим. А улыбка совсем исчезла с лица. — Ты — мелкая сошка. Воруешь медяки у пьяных работяг и хвастаешься в злачных притонах. За свои жалкие кражи ты заслуженно поработаешь на рудниках. Может, камень на место мозгов встанет. Так что хватит пафоса.
Лицо Марлоу побагровело, словно его ударили. Лоренцо попал точно в больное место — тщеславие мелкого воришки.
— Мелкая сошка?! — прошипел он, брызгая слюной. — Попробуй тогда справиться! Братья! Вставайте!
По его зову все посетители таверны — все четырнадцать человек — разом встали, отодвигая табуреты с грохотом. Их лица, ещё минуту назад тупые и апатичные, теперь исказились злобой и решимостью. Они были разномастные, но одинаково опасные в своей сплочённой злобе.
— Понимаешь, щенок, — Марлоу встал, выпрямившись во весь свой невысокий рост, — нам надоело копошиться в грязи. Теперь мы играем по-крупному. Скоро всё королевство будет трепетать при имени Банды «Крысиный Клык»!
— Что ж, — Лоренцо встал со стула, его движения были плавными, как у кошки перед прыжком. На его лице вновь играла знакомая ухмылка, но теперь в ней не было и тени веселья — только холодная готовность. — А теперь марш в темницу. Спокойно или… как придётся.
Ответом был дикий, нестройный смех всей банды.
— Сейчас будет весело, — возбужденно произнес Голос.
— Надоело! — прогремел бас Освальда, и его кулак, размером с кузнечный молот, со свистом рассёк воздух и обрушился на челюсть ближайшего бандита.
Раздался глухой, кошмарный хруст. Бандит не издал ни звука. Он просто оторвался от земли, описал короткую дугу и рухнул на соседний стол, разнеся его в щепки. Тело замерло, бездыханное или просто выключенное из боя.
В таверне воцарилась гробовая тишина. Даже Марлоу замер, его кривая усмешка застыла. Все взгляды были прикованы к бесформенной куче на полу среди обломков стола.
— Долго же ты сдерживался, — невозмутимо произнёс Лоренцо, поправляя перчатки.
Рёв раздался с огромной силой. Банда с диким воплем бросилась на троих гвардейцев.
Таверна превратилась в ад.
Освальд был стихией разрушения. Он не дрался — он сносил препятствия. Его удары, тяжёлые и прямые, как таран, ломали кости, отправляли людей в нокаут с одного касания. Он шёл сквозь них, как разъярённый бык, опрокидывая столы, сметая стулья, а его громовой смех заглушал стоны. Он ловил летящие кулаки своими лапищами, ломал запястья и швырял нападавших друг на друга, наслаждаясь своей силой. Каждое его движение говорило: «Я — стена. Я — молот».
Лоренцо был его полной противоположностью. Он не принимал удары — он танцевал. Уворачивался с грациозностью фехтовальщика и использовал инерцию противников против них самих. Его кулаки били не в лоб, а в челюсть, в висок, в солнечное сплетение — точно, быстро, смертоносно эффективно. Он скользил между столами, использовал стойку бара как опору для прыжка, сбивая с ног двоих сразу ударом ноги. Его движения были лёгки и красивы, как смертельный балет.
Энтони сначала замер в ужасе, оглушённый грохотом и криками.
— Ну же! — прозвучал Голос. — Чего ты ждёшь? Они просят этого! Дай им то, что они заслужили! Преврати эту конуру в щепки!
Адреналин ударил в виски, заставив сердце колотиться как бешеное.
— «Снова. Снова эта ярость, этот хаос», — пронеслось в голове, и на мгновение перед глазами встал окровавленный барон на площади. Но тут его взгляд упал на Освальда. Тот не был одержим безумием — он был воплощением контролируемой, почти профессиональной ярости. А Лоренцо… тот и вовсе превратил бойню в изящное, смертоносное представление.
— «Они не теряют себя. Они используют это», — осенило Энтони. И это осознание заставило его сжать кулаки и ринуться в бой не из страха, а пытаясь обуздать свою собственную, дремавшую внутри бурю. Он не обладал силой первого или ловкостью второго, но был быстр и решителен. Он бил в корпус, по ногам, отступал, заманивал и наносил точные удары по уязвимым местам. Он больше защищался и использовал подручные средства — табурет, кружку, горсть опилок в лицо нападавшему. И постепенно страх ушёл, уступив место сосредоточенной ярости и желанию выжить.
Через несколько минут адского грохота, звона разбиваемой посуды, треска ломаемой мебели и стонов всё стихло.
Таверна выглядела так, будто через неё пронёсся ураган. Столы были перевернуты и разбиты вдребезги. Стулья превратились в груды щепок. Осколки глиняной посуды устилали липкий пол, смешиваясь с разлитым вином, пивом и похлёбкой. Стены были забрызганы тёмной жидкостью — вином или кровью. Даже стойка бара дала трещину. В этом хаосе, словно выброшенные на берег после шторма, лежали тела бандитов. Кто-то стонал, корчась от боли, кто-то лежал без движения, кто-то тихо хныкал, прижимая сломанную руку.
Освальд стоял в центре разрухи, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, на скуле краснел свежий синяк, но в его глазах горел огонь неутолённой ярости и боевого азарта.
Джонатан сделал паузу, его взгляд упал на Освальда, который уже мрачно переминался с ноги на ногу, предчувствуя нечто унизительное.
— Освальд. Ты берёшь Энтони и… присоединишься к Лоренцо. Направление — Каменный квартал. Таверна «Плачущая Ведьма». По наводке там отсиживается мелкий воришка Марлоу, по кличке «Крыс». Старшим группы будет Лоренцо. Твоя задача — подстраховать его, если «переговоры» пойдут не по плану.
— Что?! — Голос Освальда, грубый и громкий, как удар кузнечного молота, разорвал тишину. Его лицо, изборождённое недовольством, побагровело. — Этот… слащавый фатюк?! Мало того что меня на такую мышиную возню посылают, так ещё и его над моей седой головой ставят?! — Он резко оглядел комнату, его взгляд, острый как клинок, выискивал объект своего презрения. — И где, чёрт побери, этот одуванчик?
— Лоренцо со вчерашнего вечера на важном задании, — спокойно, но с подчёркнутой твёрдостью парировал Джонатан, — о чём он предупредил заранее. Он встретит вас в Кривом переулке, рядом с «Ведьмой». — Джонатан подошёл ближе к Освальду, его голос стал тише, но не менее весомым: — Освальд, давай будем честны. Чтобы выведать информацию у таких, как хозяин «Ведьмы», нужна… деликатность. Лоренцо умеет говорить. А ты… — Джонатан слегка усмехнулся. — Ты скорее разнесёшь всю таверну к чёртям, прежде чем задашь первый вопрос.
— Только зря время тратить на эти ваши разговоры, — буркнул Освальд, презрительно фыркнув, но в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее признание правоты — хоть и неохотное.
— Вот об этом я и говорю, — заключил Джонатан, отходя. — Ладно, всем всё ясно? Тогда по местам!
Слова сработали как рычаг. В одно мгновение комната опустела: гвардейцы, звеня доспехами и оружием, устремились к выходу, растворяясь в сером свете наступившего утра.
***
Дорога до Каменного квартала была долгой и мрачной, петляя между высокими, почерневшими от времени домами, чьи окна смотрели на мир узкими, подозрительными щелями. Воздух здесь был другим — тяжёлым, пропитанным запахом стоячей воды, дешёвого вина и чего-то гниющего. Освальд шёл впереди, его мощные плечи были напряжены, а густые брови сведены в одну сплошную грозовую тучу. Он не замолкал ни на минуту, его бормотание, перемешанное отборной руганью, было обращено то ли к Энтони, то ли к миру в целом.
— …Старше вдвое, куда больше ран на теле, чем у этого щегла волос на голове! — шипел он, спотыкаясь о выбоину в булыжнике. — Прошёл сквозь ад Фалхардской осады, когда этот мальчишка ещё в пелёнках пузыри пускал! И кто лучше знает, как вести себя в любой ситуации? Он?! С его бантами да духами?! Пфф! Так, вроде на месте, — наконец огрызнулся Освальд, резко останавливаясь на развилке двух грязных переулков. Он упёр руки в бока, его взгляд, испепеляющий и недоверчивый, сканировал мрак Кривого переулка. — И где же наш драгоценный сахарок? Не с неба же ему свалиться, в конце концов!..
Словно в ответ на его сарказм, с лёгким шелестом и влажным шлепком на голову Освальда свалился… предмет мужского гардероба. Грубые, поношенные штаны, ещё тёплые, накрыли его с головой, окутав знакомым, но совершенно неуместным здесь запахом мыла и чего-то цветочного.
Сверху, цепляясь за ржавую водосточную трубу, спускался Лоренцо. Его вид был более чем экстравагантен для гвардейца: лишь просторная белая рубаха навыпуск, кое-как заправленная в ремень, на котором висел меч. Ни жилета, ни, собственно, штанов. Его светлые волосы были растрёпаны, но лицо сияло довольной улыбкой.
— Ух! — выдохнул он, спрыгнув на землю с лёгким шлепком босых ног и тут же начав стряхивать пыль с рубахи. — Успел! Спасибо, что поймал. — Он легко сдёрнул свои штаны с окаменевшего Освальда, будто снимал чехол с ценной вазы.
— «Небеса», — мелькнуло в голове у Энтони. — «Он абсолютно спокоен. Как будто так и надо встречаться с коллегами после ночи, проведённой… на крыше».
Энтони поймал себя на мысли, что ему одновременно и неловко, и… забавно. Эта наглая, бесшабашная уверенность Лоренцо была словно глоток свежего ветра после удушающей строгости Академии.
Освальд стоял неподвижно. Секунду. Две. Под тканью штанов его лицо превратилось в пылающую маску ярости. Когда он наконец сбросил одежду, его взгляд, полный немой, кипящей ненависти, был направлен на Лоренцо и, казалось, мог прожечь дыру в стене позади него. Он открыл рот, чтобы извергнуть поток праведного гнева, но слова застряли в горле, сплетаясь в непонятный рык. Он лишь тяжело дышал, а его кулаки сжимались до хруста костяшек.
— Энтони! — совершенно игнорируя бурю в двух шагах, радостно воскликнул Лоренцо, натягивая штаны и ловко застёгивая ремень. — Вот это встреча! А я уж боялся, что придётся тащиться на задание с нашим гномом. — Он бросил беззаботный взгляд на Освальда.
— Это ты про меня, червяк?! — рявкнул Освальд, делая угрожающий шаг вперёд.
— Оу, виноват! — Лоренцо мгновенно поднял руки в умиротворяющем жесте, но в его глазах искрился дерзкий огонёк. — Поправлюсь: гномом-переростком.
Ярость Освальда достигла критической точки. Его глаза сузились до щёлочек, из которых, казалось, сыпались искры, а на губах застыл звериный оскал. Он был готов броситься…
— Лоренцо! — прозвучал сверху звонкий, чуть сонный женский голос.
В узком окне третьего этажа показалось очаровательное, слегка растрёпанное лицо. Девушка смущённо улыбнулась и сбросила вниз пару добротных кожаных сапог.
— Я буду ждать тебя! — крикнула она.
— До скорой встречи, любовь моя! — Лоренцо послал ей воздушный поцелуй, ловя сапоги на лету и тут же принимаясь их натягивать. — А теперь, друзья мои, — прошептал он уже серьёзно, слегка подталкивая Освальда и Энтони в сторону выхода из переулка, — давайте сманеврируем отсюда, пока бдительное око папаши Анабель не узрело этого милого прощания. Он, знаете ли, человек очень строгих правил.
— И это твоё важное задание, о котором так загадочно говорил Джонатан? — процедил Освальд, но странное дело — в его голосе уже не бушевал прежний ураган злобы. Слышалось скорее привычное брюзжание, смешанное с недоумением.
— Любовь, — Лоренцо расплылся в своей ослепительной улыбке, поправляя рубаху, — это всегда важное задание. Отец Анабель — член совета купцов. Он держит дочь в золотой клетке под замком и лишь изредка покидает город… на всю ночь. И такие шансы, — он многозначительно поднял палец, — упускать нельзя. Никогда.
— Когда-нибудь тебе отрежут твою любовь, ухажёр, — хмыкнул Освальд, но в его глазах уже мелькала едва уловимая усмешка.
— Но ты ведь не допустишь этого, мой лохматый друг, — парировал Лоренцо с ухмылкой.
От этой фразы Освальд сначала фыркнул, а потом неожиданно для себя громко расхохотался — низким, раскатистым смехом. Лоренцо присоединился к нему. И вот так, смеясь, они и зашагали дальше, плечом к плечу, как будто не было минутной ярости. Энтони лишь недоуменно покачал головой, следуя за ними.
Таверна «Плачущая Ведьма» не просто выделялась — она была как гнойник на лице города. Вросшая в землю кривая постройка из почерневшего от копоти и времени дерева. Единственное окно, крошечное и затянутое грязной тряпицей, напоминало слезящийся глаз. Над низкой дверью скрипела на ветру вывеска с едва различимым изображением плачущей женщины, больше похожей на злобную гарпию. Даже в это предобеденное время из-под двери тянуло тяжёлым духом прокисшего эля, дешёвого вина и немытого тела.
Внутри царил полумрак, пробиваемый лишь парой коптящих масляных светильников. Воздух был спёртым и едким. Несколько угрюмых мужчин, чьи лица хранили печать нужды и злобы, сидели вразнобой за грубыми столами, беззвучно жуя какую-то похлёбку и запивая её мутной жидкостью из глиняных кружек. За барной стойкой, больше похожей на лавку дровосека, стоял сам хозяин — широкоплечий, лысоватый мужчина с лицом, напоминающим смятый пергамент. Он с остервенением тер какую-то кружку грязной тряпкой, и его маленькие глазки, полные врождённого недоверия, сузились до щёлочек, когда в дверь вошли трое гвардейцев. В таверне повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь чавканьем.
— Барни, — произнёс Лоренцо, его голос, обычно лёгкий, сейчас звучал спокойно и весомо. Он подошёл к стойке и непринуждённо присел на единственный свободный табурет, его пальцы бесшумно забарабанили по липкой поверхности стола. — По информации, у тебя завелась крыса. По кличке Марлоу. Где он?
Хозяин, Барни, не отрываясь от своей кружки, хрипло пробурчал:
— Не в курсе я, сэр. Заведение у меня тихое, приличное. Никаких крыс.
Лоренцо тихо усмехнулся, опустив голову. Его взгляд скользнул по липкому полу, заваленному объедками и опилками.
— Видишь ли, Барни, у тебя есть выбор, — продолжил он почти ласково, но в его тоне зазвучала сталь. — Ты можешь начать сотрудничать с нами. Или… — Лоренцо кивнул в сторону Освальда, который уже с наслаждением разминал кулаки, — …ты можешь наблюдать, как мой импульсивный друг здесь… приберётся. Кардинально. Так что скажешь? Один шанс.
Глаза Барни округлились, в них мелькнул животный страх. Он открыл рот, но ответил не он.
— Скажу, что ты полный идиот, гвардейский щенок! — раздался хриплый, надтреснутый голос из тёмного угла за дальним столом, где сидел худощавый человек в потёртом плаще с капюшоном, низко надвинутым на глаза. В полумраке виднелся лишь острый подбородок и кривая усмешка. — Прийти сюда втроём ловить… меня? Я думал, у гвардейцев есть мозги. Видимо, ошибался.
— Марлоу, — Лоренцо повернулся к нему, и на его лице снова появилась та же беззаботная улыбка, но теперь в ней чувствовалась опасность. — По приказу лорда-коменданта ты задержан. Сдавайся тихо — и суд, возможно, проявит снисхождение.
— Снисхождение?! — Марлоу фальцетом взвизгнул, срывая капюшон. Его лицо, измождённое и злое, исказилось гримасой. — Повесят или голову снесут — других мер они не знают! Я не для того…
— Не обольщайся, крыса, —резко перебил Лоренцо, его голос стал холодным и режущим. А улыбка совсем исчезла с лица. — Ты — мелкая сошка. Воруешь медяки у пьяных работяг и хвастаешься в злачных притонах. За свои жалкие кражи ты заслуженно поработаешь на рудниках. Может, камень на место мозгов встанет. Так что хватит пафоса.
Лицо Марлоу побагровело, словно его ударили. Лоренцо попал точно в больное место — тщеславие мелкого воришки.
— Мелкая сошка?! — прошипел он, брызгая слюной. — Попробуй тогда справиться! Братья! Вставайте!
По его зову все посетители таверны — все четырнадцать человек — разом встали, отодвигая табуреты с грохотом. Их лица, ещё минуту назад тупые и апатичные, теперь исказились злобой и решимостью. Они были разномастные, но одинаково опасные в своей сплочённой злобе.
— Понимаешь, щенок, — Марлоу встал, выпрямившись во весь свой невысокий рост, — нам надоело копошиться в грязи. Теперь мы играем по-крупному. Скоро всё королевство будет трепетать при имени Банды «Крысиный Клык»!
— Что ж, — Лоренцо встал со стула, его движения были плавными, как у кошки перед прыжком. На его лице вновь играла знакомая ухмылка, но теперь в ней не было и тени веселья — только холодная готовность. — А теперь марш в темницу. Спокойно или… как придётся.
Ответом был дикий, нестройный смех всей банды.
— Сейчас будет весело, — возбужденно произнес Голос.
— Надоело! — прогремел бас Освальда, и его кулак, размером с кузнечный молот, со свистом рассёк воздух и обрушился на челюсть ближайшего бандита.
Раздался глухой, кошмарный хруст. Бандит не издал ни звука. Он просто оторвался от земли, описал короткую дугу и рухнул на соседний стол, разнеся его в щепки. Тело замерло, бездыханное или просто выключенное из боя.
В таверне воцарилась гробовая тишина. Даже Марлоу замер, его кривая усмешка застыла. Все взгляды были прикованы к бесформенной куче на полу среди обломков стола.
— Долго же ты сдерживался, — невозмутимо произнёс Лоренцо, поправляя перчатки.
Рёв раздался с огромной силой. Банда с диким воплем бросилась на троих гвардейцев.
Таверна превратилась в ад.
Освальд был стихией разрушения. Он не дрался — он сносил препятствия. Его удары, тяжёлые и прямые, как таран, ломали кости, отправляли людей в нокаут с одного касания. Он шёл сквозь них, как разъярённый бык, опрокидывая столы, сметая стулья, а его громовой смех заглушал стоны. Он ловил летящие кулаки своими лапищами, ломал запястья и швырял нападавших друг на друга, наслаждаясь своей силой. Каждое его движение говорило: «Я — стена. Я — молот».
Лоренцо был его полной противоположностью. Он не принимал удары — он танцевал. Уворачивался с грациозностью фехтовальщика и использовал инерцию противников против них самих. Его кулаки били не в лоб, а в челюсть, в висок, в солнечное сплетение — точно, быстро, смертоносно эффективно. Он скользил между столами, использовал стойку бара как опору для прыжка, сбивая с ног двоих сразу ударом ноги. Его движения были лёгки и красивы, как смертельный балет.
Энтони сначала замер в ужасе, оглушённый грохотом и криками.
— Ну же! — прозвучал Голос. — Чего ты ждёшь? Они просят этого! Дай им то, что они заслужили! Преврати эту конуру в щепки!
Адреналин ударил в виски, заставив сердце колотиться как бешеное.
— «Снова. Снова эта ярость, этот хаос», — пронеслось в голове, и на мгновение перед глазами встал окровавленный барон на площади. Но тут его взгляд упал на Освальда. Тот не был одержим безумием — он был воплощением контролируемой, почти профессиональной ярости. А Лоренцо… тот и вовсе превратил бойню в изящное, смертоносное представление.
— «Они не теряют себя. Они используют это», — осенило Энтони. И это осознание заставило его сжать кулаки и ринуться в бой не из страха, а пытаясь обуздать свою собственную, дремавшую внутри бурю. Он не обладал силой первого или ловкостью второго, но был быстр и решителен. Он бил в корпус, по ногам, отступал, заманивал и наносил точные удары по уязвимым местам. Он больше защищался и использовал подручные средства — табурет, кружку, горсть опилок в лицо нападавшему. И постепенно страх ушёл, уступив место сосредоточенной ярости и желанию выжить.
Через несколько минут адского грохота, звона разбиваемой посуды, треска ломаемой мебели и стонов всё стихло.
Таверна выглядела так, будто через неё пронёсся ураган. Столы были перевернуты и разбиты вдребезги. Стулья превратились в груды щепок. Осколки глиняной посуды устилали липкий пол, смешиваясь с разлитым вином, пивом и похлёбкой. Стены были забрызганы тёмной жидкостью — вином или кровью. Даже стойка бара дала трещину. В этом хаосе, словно выброшенные на берег после шторма, лежали тела бандитов. Кто-то стонал, корчась от боли, кто-то лежал без движения, кто-то тихо хныкал, прижимая сломанную руку.
Освальд стоял в центре разрухи, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, на скуле краснел свежий синяк, но в его глазах горел огонь неутолённой ярости и боевого азарта.
