- Пошли в зал, - предложила Лида.
Через минуту обе девушки сидели на диване перед телевизором, который, однако, им нисколько не мешал.
- Блин, завтра химия! - с досадой проговорила Катя. - Ну, с этой Равильевной - просто жесть!
- Тоска, - согласилась Лида, скривив свой хорошенький носик. - Хоть волком вой.
- А я, кстати, умею. Выть по-волчьи. Хочешь, покажу?
- Давай. Пойдём в комнату, а то Берту испугаем, - сказала Лида, вставая с дивана и увлекая подругу в спальню родителей.
Место для воя оказалось отличным. Тут тебе и луна (да ещё и полная - надо же, как повезло!), и окно выходит к руинам, среди которых - ни души. Света девушки решили не зажигать - для полного эффекта.
- У-у-у-у-у-у-у-у-у-у! У-у-у-у-у-у-у-у-у! - выла Катя то громче, то тише, а то опять громче. Прямо как настоящий волк воет на луну.
- Мать твою! - неожиданно послышалось в темноте.
Катя испуганно завизжала.
- Ну что, пап, ты испугался? - спросила Лида, когда Катя, неловко пробормотав извинение, вышла из комнаты.
- Испугался, - признался Влад. - Думаю: что такое? Просыпаюсь, а в комнате вой.
- А ты думал, это Берта?
- Ну что ты? Берта так не может. Я уже и не знал, что думать...
- Слушай, ну ваще! - глаза Кати были круглыми, как плошки, что, однако же, не мешало ей, прикрыв рот рукой, смеяться на пару с Лидой. - Вою и вдруг слышу: мать! Я чуть до потолка не подпрыгнула.
- Да я тоже, - призналась Лида. - Не знала, что там папа. А воешь ты, Катька, ваще! Натурально.
- Ой, да с нашей Равильевной ещё и не так научишься.
Обе девушки захохотали.
Октябрь 2012
Волчица
- Это третий раз! - проговорила Лия, и глаза её угрожающе сузились.
Гай отшатнулся, видя, как руки его жены, постепенно втягиваясь, стали покрываться шерстью.
- Лия, я...
Неужели поздно? С испугом смотрел несчастный, как заостряются ногти Лии, становясь похожими на когти зверя, и грубеет её красивое лицо.
Пятясь назад, словно рак, вспоминал Гай то время, когда пришёл к отцу Лии просить руки его дочери.
"Я согласен, - произнёс тот после некоторого раздумья. - Только поклянись относиться к ней хорошо. Если ударишь её три раза без причины - беда будет. Род у нас непростой".
Первый раз Гай ударил жену через несколько месяцев после свадьбы, когда, вернувшись домой, застал её у калитки с молодым человеком. Он улыбался ей. Как выяснилось потом, в благодарность за то, что она подала ему, усталому путнику, стакан воды. "Это был первый раз", - предупредила его тогда Лия.
Второго раза Гай почти не помнил, потому как был во хмелю. Не помнил и того, отчего его взбесила беззаботная болтовня супруги. От слов: "Это второй раз", мгновенно протрезвел, просил прощения. "Подумай, как бы не случилось третьего", - напомнила ему жена.
Третьего раза избежать не удалось. С самого утра чувствуя недомогание, женщина, наливая мужу похлёбку, пошатнулась, и половина вылилась на стол. В ответ рассерженный муж наотмашь ударил её по лицу...
Опомнился Гай лишь тогда, когда его затылок упёрся в глухую стену. Лия тем временем уже полностью преобразилась, и теперь вместо женщины стояла на четвереньках огромная волчица. Грозно зарычав, она пригнулась, готовясь к прыжку...
Последнее, что увидел Гай, были острые, словно сабли, волчьи клыки.
Декабрь 2012
Последний оплот
- Господин генерал, - голос адъютанта Ванштейна звучал взволнованно, а его лицо было бледным, как мел. - Все наши станции разгромлены, их защитники убиты или взяты в плен. Ещё есть информация, что эскадра адмирала Фарбера приближается к "Девятому валу". Учитывая имеющийся у нас арсенал оружия, шансы, что мы сумеем отбить атаку, фактически равны нулю. Сопротивление бессмысленно, господин генерал.
Сидевший за столом человек средних лет, в мундире, увешанном орденами, не дрогнул ни одним мускулом лица.
- Это всё? - спросил он с каменным спокойствием.
Адъютант в ответ не нашёл, что сказать, вместо этого молча смотрел на генерала, ожидая решения.
- Вот что, - твёрдо сказал генерал. - Я никуда не улечу и живым не сдамся, пусть даже к станции летят десять таких Фарберов. Так и передайте.
- Но...
- Никаких "но". Иосиф Кацман, никогда в жизни не сдавался, если кто-то об этом забыл. Не сдастся и теперь.
- Что нам прикажете делать, господин генерал?
- Улетайте как можно скорее. Это приказ.
Как только адъютант удалился из генеральского кабинета, Кацман достал из верхнего ящика стола колоду карт и, быстро перетасовав их, перевернул верхнюю. Пиковый туз. Несчастье, смерть. Надо же - прямо в точку!
Никогда Кацман не предавал значения карточным предсказаниям, хотя перед началом важных дел и любил вытащить карту наугад. И чем нелепее было предсказание, тем больше оно его развлекало.
Ладно, хватит гаданий. Решительным движением Кацман сгрёб колоду и небрежно засунул в ящик. Пора готовиться к бою. Последнему в его жизни.
Адъютант не преувеличивал, говоря о бессмысленности сопротивления. На днях земляне захватили "Филадельфию", защитники которой сдались в плен через пять минут после начала сражения. Чуть подольше продержался "Геркулес" - те выкинули белый флаг минут через семь. А через десять - вынесли останки главнокомандующего полковника Ярузского. Остальные станции либо сдались сразу, либо превратились в руины. И вот "Девятый вал" оставался последним оплотом, слабой надеждой марсиан, которая, по расчётам генерала Кацмана, через полчаса должна была исчезнуть с орбиты.
Через пару минут генерал был уже в кают-компании, где велел собраться всем, кто был на станции.
- Минут через двадцать земляне начнут штурм "Девятого вала", - сообщил он сразу после приветствия. - Я не хочу лишних человеческих жертв, поэтому те, кто не может (или не хочет) бороться до конца, должны покинуть станцию немедленно.
Никто из присутствующих не сдвинулся с места. Даже женщины: кухарка Эстер и фельдшер Сара - остались стоять на своих местах.
- А вам я приказываю улетать, - генерал строго посмотрел на обеих. - Женщинам на поле боя не место.
Кацман не ошибся - минут через двадцать звездолёты с флагами Земли были уже в пределах видимости. Марсиане, одетые в скафандры, заняли свои места у гравитационных пушек. У одной из них стоял сам генерал.
Первая ракета, выпущенная со звездолёта флагмана, разорвалась, не долетев до станции, сбитая пушечным снарядом. Вслед за ней посыпались новые, заставляя всё здание содрогаться. От такой тряски удержаться на ногах было невозможно. Кацман вместе со всеми лёг на пол и, держась за пушку, отстреливался, пытаясь попасть во вражеский звездолёт.
Попал! Вот ещё! Получай, гад! Ещё тебе, ещё! Вот тебе!
И вот ещё один корабль землян загорелся от меткого попадания снаряда.
Тем временем на место сражения устремились резервные звездолёты. Окружая "Девятый вал" тесным кольцом, они без устали палили из орудий. Над головами защитников бились стёкла иллюминаторов, сверху падали осколки крыши и стен. Среди адского грохота слышались крики и стоны раненых.
Самому Кацману осколком стекла пробило ногу. Даже не позволив себе вскрикнуть, он продолжал сражаться.
Сколько продолжался этот неравный бой, пожалуй, никто не мог бы сказать. Время то пролетало стремительно, как ракеты, то тянулось медленно, словно черепаха.
Огонь стремительно окутывал станцию, дым не давал ориентироваться в пространстве. Среди защитников "Девятого вала" назревала паника.
- Господин генерал, мы все сгорим!
- Несите канистры с водой, - распорядился Кацман. - Все, что есть.
Но, несмотря на богатые запасы жидкости, остановить распространение пламени получалось плохо.
Тем временем корабли землян стали поочерёдно пристыковываться к станции, шлюз в которую был выбит залпом ракет. Генерал Кацман вместе с соратниками оставили пушки и устремились на нижний уровень. Послышались автоматные очереди.
Раненый в грудь, генерал одной рукой ухватился за чудом уцелевшую стену, другой же держал автомат, продолжая отстреливаться от врагов. Но, сражённый следующим выстрелом, упал на пол.
Генерал был ещё жив, когда лейтенант Минц и рядовой Мительман отнесли его в кабинет и посадили в кресло. Сами же вернулись обратно, чтобы, нет, не дать отпор врагу, об этом уже не могло быть и речи. Тут можно было либо погибнуть, как герои, либо сдаться, чтобы сохранить жизнь.
"Погадать, что ли, на картах? - подумал Кацман. - В последний раз".
Холодеющей рукой достал он из ящика стола свою колоду, чуть потасовал и перевернул карту.
- Десятка червей, - прошептал он, прежде чем карты выпали у него из рук.
"Перемены к лучшему. Счастливое избавление от несчастий".
2680 год. Планета Марс. Одна из центральных улиц столичного города Нью-Израэль. С неба, окрашенного в алые цвета, проглядывает из-за облаков маленькое солнце, отражаясь лучами от бронзовой статуи, стоящей на высоком пьедестале. Рядом со статуей - каменная стела с именами и датами.
Мальчишка лет семи-восьми с любопытством смотрит то на памятник, то на стелу, и тянет идущую рядом маму за рукав.
- Мам, смотри, наш сосед, дедушка Соломон! Герой Освободительной войны! Мам, а почему ему памятник - он ведь живой?
- Нет, Кеша, - возражает мать. - Это памятник не дедушке Соломону, а его отцу - Иосифу Кацману.
- Он тоже герой войны? - глаза Кеши загораются любопытством.
- Да, но не той, другой, которая была в двадцать пятом. А вот здесь, - указывает на гранитные плиты, - имена тех, кто вместе с ним защищал "Девятый вал".
Дома мать расскажет сыну о том, что первые марсиане прилетели с Земли, где их называли евреями. Спасаясь от антисемитского произвола своих правительств, они в 2351 году высадились на Марс, в то время представлявший собой пустыню из красного песка со скудными запасами кислорода. Семена растений, которые привезли с собой переселенцы, постепенно решили эти проблемы.
Лет через триста планету было уже не узнать. Там, где простиралась бескрайняя пустыня, постепенно выросли города. Тогда-то земляне, вспомнив, что именно они открыли Марс в далёком прошлом, решили, что планета должна принадлежать Земле. Марсиане, естественно, были против. И в декабре 2624 года началась Земляно-Марсианская война.
Расскажет мать и о поражении марсиан в этой войне, закончившейся зимой 2625 года, когда пал последний оплот - станция "Девятый вал", защитники которой отказались сдаться даже после гибели главнокомандующего. Расскажет и о многолетней оккупации Марса, которая за этим последовала. И только в 2649 году марсианам удалось отвоевать свою независимость.
Кеша и его мать уже не видели, как к памятнику бравой походкой подошёл старый ветеран, поклонился и тихо сказал:
- Марс тебя помнит, папа.
Февраль 2013
Шесть лет спустя
Скорый поезд стучал по рельсам. Вьюга, верная спутница суровой сибирской зимы, злилась и бросала ему навстречу тучи снега, словно не желая выпускать из своего царства.
За окном быстро проносились заснеженные поля, леса с белыми деревьями, но Сергей на них почти не смотрел. Его взгляд был прикован к Тане. Подумать только! Целых шесть лет её не видеть, не слышать её голоса. Шесть долгих лет ожиданий, наполненных отчаянием и надеждой. И вот она перед ним, он держит её руку в своей, боясь выпустить. Вдруг окажется, что это всего лишь сон, и, проснувшись, Сергей обнаружит, что ещё четыре года придётся жить без неё? Сама мысль об этом была невыносима.
- Даже как-то непривычно, - близоруко щурясь, Таня рассматривала купе. - Такое большое пространство, и никого, кроме нас.
"Это ж насколько тесно ей было все эти годы, что купе поезда кажется большим пространством!" - невольно подумал Сергей...
"...Приговаривается в десяти годам лишения свободы без права переписки". Стандартный срок, который дали сотрудникам центра "Трезвый взгляд". Суды очень хорошо поняли намёк президента, что надо бы "разобраться с этими НКО как следует" и "наказать всех виновных вплоть до уборщицы". Впрочем, уборщицу пожалели - дали всего пять лет, да и свидания с родными разрешили. А бухгалтера...
"Это значит, не увидишь больше Таньку", - говорила Сергею бабушка, ещё помнившая те времена, когда "десять лет без права переписки" означало совсем другое...
- Но теперь придётся привыкать, - заметил Сергей. - Скоро мы будем дома.
Дома... вместе с Таней... как прежде. Мог ли он ожидать такого подарка в канун Нового года? Подарка, который преподнесла сама судьба. Сначала Сергей махнул рукой, когда узнал, что Клыков больше не президент России. А увидев по телевизору искажённое яростью лицо самого Клыкова, которого вели под конвоем, не почувствовал ничего, кроме злорадства. Лишь через неделю, когда по стране прокатилась волна освобождения политзаключённых, надежда посетила его сердце. Что если и Таню...
Она позвонила мужу сама, чтобы сказать об этом. Мигом бросив все свои дела, Сергей купил билет на поезд и помчался в Магадан. Обратно он купил уже четыре билета - и все в одном купе. Пусть те несколько суток, что поезд доедет до Москвы, любимая женщина чувствует себя как дома, где есть только она и её муж. Ну, или почти как дома.
Ночь постепенно вступала в свои права. Чай на столике давно остыл, а супруги всё не могли друг с другом наговориться. Она расспрашивала его о жизни на свободе, о соседях, друзьях и знакомых. Он рассказывал во всех подробностях, употребляя всё своё красноречие. Сама о жизни за решёткой Таня рассказывала скупо, всё больше показывая рисунки простым карандашом - лагерные бараки, заходящее солнце, пейзаж, наблюдаемый из окна и... портреты родных и знакомых, которые рисовала по памяти. Больше всего было среди них портретов мужа.
- Художник я посредственный, - призналась Таня. - Но мне хотелось тебя увидеть. Пусть даже плохо нарисованным.
Сергей прекрасно понимал это желание. Он сам, приходя с работы, каждый вечер рассматривал альбом с фотографиями. "Конфетная стадия", "Свадебные", "Медовый месяц", "Год вместе", "Три года семейной жизни" - гласили подписи на корочках. А приходя в офис каждый день любовался девушкой с короткими волнистыми волосами, одетой в блестящее чёрное платье. В одной руке она держала веер, другую же подняла к губам, словно хотела раскрыть какую-то тайну. Ему одному. На подоконнике за её спиной виднелась огненно-красная вербена - подарок соседки на годовщину совместной жизни.
Сравнивая Таню с фотографии и ту, что теперь сидела перед ним, Сергей не мог не отметить, что годы тюрьмы изменили её. Тёмные волосы у висков покрылись проседью, лицо утратило прежнюю юную свежесть, кожа рук потрескалась от сибирского холода. Но этот огонёк в глазах, который так очаровал его на первом свидании - он остался и по-прежнему сводил с ума. Нет, эта Таня ничуть не хуже - даже лучше той, что на фотографии. Может ли бездушная фотобумага передать чарующие звуки тихого ласкового голоса, нежные прикосновения, от которых по всему телу будто проходит электрический разряд, страстный шёпот, жаркое дыхание?
Сергей никогда не отличался говорливостью, тем более был скуп на выражение чувств. Но сейчас он говорил и говорил, как заведённый.
Через минуту обе девушки сидели на диване перед телевизором, который, однако, им нисколько не мешал.
- Блин, завтра химия! - с досадой проговорила Катя. - Ну, с этой Равильевной - просто жесть!
- Тоска, - согласилась Лида, скривив свой хорошенький носик. - Хоть волком вой.
- А я, кстати, умею. Выть по-волчьи. Хочешь, покажу?
- Давай. Пойдём в комнату, а то Берту испугаем, - сказала Лида, вставая с дивана и увлекая подругу в спальню родителей.
Место для воя оказалось отличным. Тут тебе и луна (да ещё и полная - надо же, как повезло!), и окно выходит к руинам, среди которых - ни души. Света девушки решили не зажигать - для полного эффекта.
- У-у-у-у-у-у-у-у-у-у! У-у-у-у-у-у-у-у-у! - выла Катя то громче, то тише, а то опять громче. Прямо как настоящий волк воет на луну.
- Мать твою! - неожиданно послышалось в темноте.
Катя испуганно завизжала.
***
- Ну что, пап, ты испугался? - спросила Лида, когда Катя, неловко пробормотав извинение, вышла из комнаты.
- Испугался, - признался Влад. - Думаю: что такое? Просыпаюсь, а в комнате вой.
- А ты думал, это Берта?
- Ну что ты? Берта так не может. Я уже и не знал, что думать...
***
- Слушай, ну ваще! - глаза Кати были круглыми, как плошки, что, однако же, не мешало ей, прикрыв рот рукой, смеяться на пару с Лидой. - Вою и вдруг слышу: мать! Я чуть до потолка не подпрыгнула.
- Да я тоже, - призналась Лида. - Не знала, что там папа. А воешь ты, Катька, ваще! Натурально.
- Ой, да с нашей Равильевной ещё и не так научишься.
Обе девушки захохотали.
Октябрь 2012
Волчица
- Это третий раз! - проговорила Лия, и глаза её угрожающе сузились.
Гай отшатнулся, видя, как руки его жены, постепенно втягиваясь, стали покрываться шерстью.
- Лия, я...
Неужели поздно? С испугом смотрел несчастный, как заостряются ногти Лии, становясь похожими на когти зверя, и грубеет её красивое лицо.
Пятясь назад, словно рак, вспоминал Гай то время, когда пришёл к отцу Лии просить руки его дочери.
"Я согласен, - произнёс тот после некоторого раздумья. - Только поклянись относиться к ней хорошо. Если ударишь её три раза без причины - беда будет. Род у нас непростой".
Первый раз Гай ударил жену через несколько месяцев после свадьбы, когда, вернувшись домой, застал её у калитки с молодым человеком. Он улыбался ей. Как выяснилось потом, в благодарность за то, что она подала ему, усталому путнику, стакан воды. "Это был первый раз", - предупредила его тогда Лия.
Второго раза Гай почти не помнил, потому как был во хмелю. Не помнил и того, отчего его взбесила беззаботная болтовня супруги. От слов: "Это второй раз", мгновенно протрезвел, просил прощения. "Подумай, как бы не случилось третьего", - напомнила ему жена.
Третьего раза избежать не удалось. С самого утра чувствуя недомогание, женщина, наливая мужу похлёбку, пошатнулась, и половина вылилась на стол. В ответ рассерженный муж наотмашь ударил её по лицу...
Опомнился Гай лишь тогда, когда его затылок упёрся в глухую стену. Лия тем временем уже полностью преобразилась, и теперь вместо женщины стояла на четвереньках огромная волчица. Грозно зарычав, она пригнулась, готовясь к прыжку...
Последнее, что увидел Гай, были острые, словно сабли, волчьи клыки.
Декабрь 2012
Последний оплот
- Господин генерал, - голос адъютанта Ванштейна звучал взволнованно, а его лицо было бледным, как мел. - Все наши станции разгромлены, их защитники убиты или взяты в плен. Ещё есть информация, что эскадра адмирала Фарбера приближается к "Девятому валу". Учитывая имеющийся у нас арсенал оружия, шансы, что мы сумеем отбить атаку, фактически равны нулю. Сопротивление бессмысленно, господин генерал.
Сидевший за столом человек средних лет, в мундире, увешанном орденами, не дрогнул ни одним мускулом лица.
- Это всё? - спросил он с каменным спокойствием.
Адъютант в ответ не нашёл, что сказать, вместо этого молча смотрел на генерала, ожидая решения.
- Вот что, - твёрдо сказал генерал. - Я никуда не улечу и живым не сдамся, пусть даже к станции летят десять таких Фарберов. Так и передайте.
- Но...
- Никаких "но". Иосиф Кацман, никогда в жизни не сдавался, если кто-то об этом забыл. Не сдастся и теперь.
- Что нам прикажете делать, господин генерал?
- Улетайте как можно скорее. Это приказ.
Как только адъютант удалился из генеральского кабинета, Кацман достал из верхнего ящика стола колоду карт и, быстро перетасовав их, перевернул верхнюю. Пиковый туз. Несчастье, смерть. Надо же - прямо в точку!
Никогда Кацман не предавал значения карточным предсказаниям, хотя перед началом важных дел и любил вытащить карту наугад. И чем нелепее было предсказание, тем больше оно его развлекало.
Ладно, хватит гаданий. Решительным движением Кацман сгрёб колоду и небрежно засунул в ящик. Пора готовиться к бою. Последнему в его жизни.
Адъютант не преувеличивал, говоря о бессмысленности сопротивления. На днях земляне захватили "Филадельфию", защитники которой сдались в плен через пять минут после начала сражения. Чуть подольше продержался "Геркулес" - те выкинули белый флаг минут через семь. А через десять - вынесли останки главнокомандующего полковника Ярузского. Остальные станции либо сдались сразу, либо превратились в руины. И вот "Девятый вал" оставался последним оплотом, слабой надеждой марсиан, которая, по расчётам генерала Кацмана, через полчаса должна была исчезнуть с орбиты.
Через пару минут генерал был уже в кают-компании, где велел собраться всем, кто был на станции.
- Минут через двадцать земляне начнут штурм "Девятого вала", - сообщил он сразу после приветствия. - Я не хочу лишних человеческих жертв, поэтому те, кто не может (или не хочет) бороться до конца, должны покинуть станцию немедленно.
Никто из присутствующих не сдвинулся с места. Даже женщины: кухарка Эстер и фельдшер Сара - остались стоять на своих местах.
- А вам я приказываю улетать, - генерал строго посмотрел на обеих. - Женщинам на поле боя не место.
***
Кацман не ошибся - минут через двадцать звездолёты с флагами Земли были уже в пределах видимости. Марсиане, одетые в скафандры, заняли свои места у гравитационных пушек. У одной из них стоял сам генерал.
Первая ракета, выпущенная со звездолёта флагмана, разорвалась, не долетев до станции, сбитая пушечным снарядом. Вслед за ней посыпались новые, заставляя всё здание содрогаться. От такой тряски удержаться на ногах было невозможно. Кацман вместе со всеми лёг на пол и, держась за пушку, отстреливался, пытаясь попасть во вражеский звездолёт.
Попал! Вот ещё! Получай, гад! Ещё тебе, ещё! Вот тебе!
И вот ещё один корабль землян загорелся от меткого попадания снаряда.
Тем временем на место сражения устремились резервные звездолёты. Окружая "Девятый вал" тесным кольцом, они без устали палили из орудий. Над головами защитников бились стёкла иллюминаторов, сверху падали осколки крыши и стен. Среди адского грохота слышались крики и стоны раненых.
Самому Кацману осколком стекла пробило ногу. Даже не позволив себе вскрикнуть, он продолжал сражаться.
Сколько продолжался этот неравный бой, пожалуй, никто не мог бы сказать. Время то пролетало стремительно, как ракеты, то тянулось медленно, словно черепаха.
Огонь стремительно окутывал станцию, дым не давал ориентироваться в пространстве. Среди защитников "Девятого вала" назревала паника.
- Господин генерал, мы все сгорим!
- Несите канистры с водой, - распорядился Кацман. - Все, что есть.
Но, несмотря на богатые запасы жидкости, остановить распространение пламени получалось плохо.
Тем временем корабли землян стали поочерёдно пристыковываться к станции, шлюз в которую был выбит залпом ракет. Генерал Кацман вместе с соратниками оставили пушки и устремились на нижний уровень. Послышались автоматные очереди.
Раненый в грудь, генерал одной рукой ухватился за чудом уцелевшую стену, другой же держал автомат, продолжая отстреливаться от врагов. Но, сражённый следующим выстрелом, упал на пол.
***
Генерал был ещё жив, когда лейтенант Минц и рядовой Мительман отнесли его в кабинет и посадили в кресло. Сами же вернулись обратно, чтобы, нет, не дать отпор врагу, об этом уже не могло быть и речи. Тут можно было либо погибнуть, как герои, либо сдаться, чтобы сохранить жизнь.
"Погадать, что ли, на картах? - подумал Кацман. - В последний раз".
Холодеющей рукой достал он из ящика стола свою колоду, чуть потасовал и перевернул карту.
- Десятка червей, - прошептал он, прежде чем карты выпали у него из рук.
"Перемены к лучшему. Счастливое избавление от несчастий".
***
2680 год. Планета Марс. Одна из центральных улиц столичного города Нью-Израэль. С неба, окрашенного в алые цвета, проглядывает из-за облаков маленькое солнце, отражаясь лучами от бронзовой статуи, стоящей на высоком пьедестале. Рядом со статуей - каменная стела с именами и датами.
Мальчишка лет семи-восьми с любопытством смотрит то на памятник, то на стелу, и тянет идущую рядом маму за рукав.
- Мам, смотри, наш сосед, дедушка Соломон! Герой Освободительной войны! Мам, а почему ему памятник - он ведь живой?
- Нет, Кеша, - возражает мать. - Это памятник не дедушке Соломону, а его отцу - Иосифу Кацману.
- Он тоже герой войны? - глаза Кеши загораются любопытством.
- Да, но не той, другой, которая была в двадцать пятом. А вот здесь, - указывает на гранитные плиты, - имена тех, кто вместе с ним защищал "Девятый вал".
Дома мать расскажет сыну о том, что первые марсиане прилетели с Земли, где их называли евреями. Спасаясь от антисемитского произвола своих правительств, они в 2351 году высадились на Марс, в то время представлявший собой пустыню из красного песка со скудными запасами кислорода. Семена растений, которые привезли с собой переселенцы, постепенно решили эти проблемы.
Лет через триста планету было уже не узнать. Там, где простиралась бескрайняя пустыня, постепенно выросли города. Тогда-то земляне, вспомнив, что именно они открыли Марс в далёком прошлом, решили, что планета должна принадлежать Земле. Марсиане, естественно, были против. И в декабре 2624 года началась Земляно-Марсианская война.
Расскажет мать и о поражении марсиан в этой войне, закончившейся зимой 2625 года, когда пал последний оплот - станция "Девятый вал", защитники которой отказались сдаться даже после гибели главнокомандующего. Расскажет и о многолетней оккупации Марса, которая за этим последовала. И только в 2649 году марсианам удалось отвоевать свою независимость.
Кеша и его мать уже не видели, как к памятнику бравой походкой подошёл старый ветеран, поклонился и тихо сказал:
- Марс тебя помнит, папа.
Февраль 2013
Шесть лет спустя
Скорый поезд стучал по рельсам. Вьюга, верная спутница суровой сибирской зимы, злилась и бросала ему навстречу тучи снега, словно не желая выпускать из своего царства.
За окном быстро проносились заснеженные поля, леса с белыми деревьями, но Сергей на них почти не смотрел. Его взгляд был прикован к Тане. Подумать только! Целых шесть лет её не видеть, не слышать её голоса. Шесть долгих лет ожиданий, наполненных отчаянием и надеждой. И вот она перед ним, он держит её руку в своей, боясь выпустить. Вдруг окажется, что это всего лишь сон, и, проснувшись, Сергей обнаружит, что ещё четыре года придётся жить без неё? Сама мысль об этом была невыносима.
- Даже как-то непривычно, - близоруко щурясь, Таня рассматривала купе. - Такое большое пространство, и никого, кроме нас.
"Это ж насколько тесно ей было все эти годы, что купе поезда кажется большим пространством!" - невольно подумал Сергей...
"...Приговаривается в десяти годам лишения свободы без права переписки". Стандартный срок, который дали сотрудникам центра "Трезвый взгляд". Суды очень хорошо поняли намёк президента, что надо бы "разобраться с этими НКО как следует" и "наказать всех виновных вплоть до уборщицы". Впрочем, уборщицу пожалели - дали всего пять лет, да и свидания с родными разрешили. А бухгалтера...
"Это значит, не увидишь больше Таньку", - говорила Сергею бабушка, ещё помнившая те времена, когда "десять лет без права переписки" означало совсем другое...
- Но теперь придётся привыкать, - заметил Сергей. - Скоро мы будем дома.
Дома... вместе с Таней... как прежде. Мог ли он ожидать такого подарка в канун Нового года? Подарка, который преподнесла сама судьба. Сначала Сергей махнул рукой, когда узнал, что Клыков больше не президент России. А увидев по телевизору искажённое яростью лицо самого Клыкова, которого вели под конвоем, не почувствовал ничего, кроме злорадства. Лишь через неделю, когда по стране прокатилась волна освобождения политзаключённых, надежда посетила его сердце. Что если и Таню...
Она позвонила мужу сама, чтобы сказать об этом. Мигом бросив все свои дела, Сергей купил билет на поезд и помчался в Магадан. Обратно он купил уже четыре билета - и все в одном купе. Пусть те несколько суток, что поезд доедет до Москвы, любимая женщина чувствует себя как дома, где есть только она и её муж. Ну, или почти как дома.
Ночь постепенно вступала в свои права. Чай на столике давно остыл, а супруги всё не могли друг с другом наговориться. Она расспрашивала его о жизни на свободе, о соседях, друзьях и знакомых. Он рассказывал во всех подробностях, употребляя всё своё красноречие. Сама о жизни за решёткой Таня рассказывала скупо, всё больше показывая рисунки простым карандашом - лагерные бараки, заходящее солнце, пейзаж, наблюдаемый из окна и... портреты родных и знакомых, которые рисовала по памяти. Больше всего было среди них портретов мужа.
- Художник я посредственный, - призналась Таня. - Но мне хотелось тебя увидеть. Пусть даже плохо нарисованным.
Сергей прекрасно понимал это желание. Он сам, приходя с работы, каждый вечер рассматривал альбом с фотографиями. "Конфетная стадия", "Свадебные", "Медовый месяц", "Год вместе", "Три года семейной жизни" - гласили подписи на корочках. А приходя в офис каждый день любовался девушкой с короткими волнистыми волосами, одетой в блестящее чёрное платье. В одной руке она держала веер, другую же подняла к губам, словно хотела раскрыть какую-то тайну. Ему одному. На подоконнике за её спиной виднелась огненно-красная вербена - подарок соседки на годовщину совместной жизни.
Сравнивая Таню с фотографии и ту, что теперь сидела перед ним, Сергей не мог не отметить, что годы тюрьмы изменили её. Тёмные волосы у висков покрылись проседью, лицо утратило прежнюю юную свежесть, кожа рук потрескалась от сибирского холода. Но этот огонёк в глазах, который так очаровал его на первом свидании - он остался и по-прежнему сводил с ума. Нет, эта Таня ничуть не хуже - даже лучше той, что на фотографии. Может ли бездушная фотобумага передать чарующие звуки тихого ласкового голоса, нежные прикосновения, от которых по всему телу будто проходит электрический разряд, страстный шёпот, жаркое дыхание?
Сергей никогда не отличался говорливостью, тем более был скуп на выражение чувств. Но сейчас он говорил и говорил, как заведённый.
