- Вербена... - произнесла Таня мечтательно. - Символ неугасающей страсти. Я помню. "Пусть пылкость ваших чувств никогда не угаснет".
- Да, Катька так и сказала, когда принесла подарок.
- Знаешь, а ведь я тоже нарисовала тебя с веточкой вербены. Ты заметил?
- Ну да.
- А ещё мне часто снилось... Снился ты. Будто мы дома, ты меня обнимаешь, целуешь в губы так страстно и жарко, что дух захватывает. Говоришь, что любишь, что ждал и скучал. А потом...
- Потом я целовал твою шею, плечи... Этому мешал халат, и я его сбросил. Я прав?
- Абсолютно.
- А ты своими нежными руками провела по моим волосам, потом обвила мою шею...
- И целовала, словно в последний раз, не могла остановиться. Потом нащупала пуговицу твоей рубашки и расстегнула. Затем вторую, третью...
- Потом твоя голова была на моей груди. Твои волосы, мягкие, как шёлк... Твои губы...
- А ты поднял меня в воздух своими сильными руками...
- И понёс в спальню. А там мы до самого утра вытворяли всевозможные безумства.
- Точно. Как же ты угадал, что мне снилось?
- Наверное, потому, что и мне снилось то же самое. Я скучал по тебе, Танюша. И думал о тебе. Каждую минуту. Как ты думаешь, не превратить ли нам наши сны в явь? Прямо сейчас.
Таня в ответ лишь молча улыбнулась. Загадочно и кокетливо, как и много лет назад. "И ты ещё спрашиваешь!", - словно говорили её глаза. Сергей улыбнулся в ответ и жадно прильнул к её губам...
Апрель 2013
Привет
- Катька, привет! Не узнаёшь? Это я, Петька Ёлкин.
- Привет, Петька! - в голосе девушки больше удивления, чем радости.
Что и говорить - не сразу она узнала бывшего одноклассника. Сколько ж они не виделись? Лет семь, с тех пор как закончили школу.
- Давно тебя не видел, - продолжал Петька, - а тут на тебе. Я ещё думаю: ты это или не ты?
- Я сильно изменилась?
- Не то чтоб очень. Но всё-таки я не ожидал... Ну, как ты? Учишься, работаешь?
Учится? Нет, уже закончила. Экономический, как и собиралась. Сейчас работает по специальности.
- А я педагогический закончил. Теперь, прикинь, в школе работаю. В той же, где мы учились. Английский преподаю.
- Ну и как?
- Ой, достали эти бездельники и лоботрясы! Особенно десятый "Б". Таких дураков я ещё не видел!
Кате невольно вспомнилось, как то же самое когда-то говорила Елена Викторовна, их классная, нервная пожилая женщина, когда Ёлкин со своим дружком Колькой Коротаевым доводили её до истерики. В такие минуты она даже признавала, что они "хуже Дубровиной". Впрочем, Катя так и не поняла, чем она для учительницы была так плоха. Может быть, тем, что "притащилась из своей деревни вместе с родителями-неудачниками"? Хотя Ростов Великий - это не деревня, а город, пусть и маленький.
Тем временем Петя стал интересоваться, не встречала ли Катя кого-нибудь из бывших одноклассников.
- Да вот Аньку недавно видела. Колесникову.
- Небось, поддатая была, как всегда?
Что правда, то правда. Она ещё классе в одиннадцатом начала съезжать с катушек.
Такая же участь, по словам Петьки, постигла и Костю Семёнова. Ленка Хвостова родила ребёнка, с мужем то живут, то не живут. Игорёк Софрин закончил юридический, недавно женился. Коротаева, своего школьного друга, давно не видел, что с ним - не знает.
- А как наши учителя? Теперь уже твои коллеги.
Да так. Елена Викторовна уже три года как ушла на пенсию. В последнее время у неё явно что-то с головой не ладилось, должно быть, старческое слабоумие. Географичка Анна Павловна уволилась...
- А как Тамара Николаевна? - перебила его Катя с некоторым нетерпением. - Работает?
- А её в тюрьму посадили, - ответил Ёлкин.
Этот удар поразил Катю в самое сердце. В голове не укладывалось, какое преступление могла совершить любимая учительница. Любимая и, пожалуй, единственная в этой школе, у которой Катя нашла доброту и сочувствие. А ведь тогда она, безжалостно вырванная из тихой Ярославской провинции и брошенная в каменные джунгли Москвы, нуждалась в этом как никогда. Но относиться к ней по-человечески больше никто не хотел. Одноклассники встретили девочку злыми насмешками, учителя - придирками и оскорблениями. Жаловалась Катя - называли ябедой, пыталась дать отпор обидчикам - слыла хулиганкой. Одна лишь историчка была для неё добрым ангелом. Она не только не занижала Кате оценки, как другие учителя, и не попрекала тем, что не москвичка, но и заступалась всякий раз, когда девочку обижали на её глазах.
Стремясь хоть как-то отблагодарить учительницу за доброе к ней отношение, Катя на её уроках сидела тихо и слушала внимательно, хотя история вовсе не была ей интересна. Она даже чаще других поднимала руку, стараясь ответить у доски как можно лучше. Тамара Николаевна была довольна.
Вот она на уроке рассказывает ученикам о революции в Чили. В каком году это было, Катя не помнила, но, видимо, не так давно.
"Я тогда училась в первом классе, - делилась воспоминаниями Тамара Николаевна. - Помню, когда учительница собрала нас и сказала о том, что произошло в Чили, для нас это был такой шок. Я как пришла домой, тут же кинулась писать письмо товарищу Альенде".
Что было в том письме? Судя по тому, как она об этом рассказывала, слова поддержки и солидарности.
"Адреса я, конечно, не знала, поэтому на конверте написала "Чили. Сантьяго. Ла Монеда". Разумеется, ответа на своё письмо я не получили".
Но буквально на следующем уроке на столе у Тамары Николаевны лежало письмо. Обратный адрес: Чили. Сантьяго. Ла Монеда.
"Здравствуйте, дорогая Тамарочка (не будет же взрослый человек называть первоклассницу Николаевной. А Томочка... она же уже давно не маленькая)! Извините, что не ответил Вам раньше...".
Столь длительную задержку автор письма объяснял тем, что получил письмо от Тамарочки только неделю назад (плоховато у них в Чили почта работает!). И теперь, когда имеет возможность написать ответ, искренне благодарит Тамарочку за её письмо, за добрые слова, и желает ей всего самого наилучшего.
"Искренне Ваш Сальвадор Альенде" (так, кажется, его звали).
Учительница, прочитав письмо, улыбнулась и посмотрела на Катю. Но та сделала вид, будто вообще тут ни при чём.
С тех пор "товарищ Альенде" буквально забрасывал "Тамарочку" письмами, хотя ни на одно из них она не ответила. Бывало, что ей писали и другие исторические личности, о которых она хорошо отзывалась на уроках. Правда, все они писали одним и тем же почерком (досадное упущение - ведь Тамара Николаевна проверяет тетради, могла догадаться).
А в один прекрасный день (впрочем, далеко не прекрасный) такая переписка перестала быть тайной. Катя как раз несла в руках очередное письмо, чтобы положить на стол историчке, когда Анька Колесникова неожиданно подскочила и вырвала у неё конверт. Катя попыталась вернуть его обратно, но поздно - та уже кинула его Коротаеву. Тот, прочитав фамилию с обратным адресом, захохотал, затем разорвал конверт и кинул Машке Епиховой.
"Дорогая Тамарочка! - её истерический смешок. - Как у Вас дела?..."
Что дальше было в том письме, Катя уже не помнила - какие-то бытовые пустяки. Но зато хорошо запомнила ржание одноклассников. Передавая письмо друг другу, они громко комментировали каждое слово, превращая вполне приличные фразы в сплошную пошлятину. На Катину парту письмо вернулось скомканным, перечёркнутым вдоль и поперёк, исписанным грязными ругательствами и изрисованным пошлыми картинками. Конечно, о том, чтобы передать такое учительнице, не могло быть и речи.
Злосчастное письмо дало повод для новых насмешек. На доске и крышках парт стали появляться обидные надписи. Впрочем, над "Тамарочкой" не слишком смеялись - не из уважения даже, а потому, что боялись особенно испытывать терпение учителя. А вот Кате и товарищу Альенде доставалось по полной программе. Только Тамара Николаевна по-прежнему принимала эти письма с благодарной улыбкой. Наверное, она уже давно поняла, кто их писал.
Расставание со школой стало для Кати настоящим праздником. Единственной, кого она оставляла с сожалением, была Тамара Николаевна. И все последующие годы из всей школы девушка только о ней вспоминала с теплотой.
- За что её в тюрьму? - спросила она Ёлкина.
- Обвинили в пропаганде экстремизма. Два года дали.
- Какая ещё пропаганда, какой экстремизм? Да она бы в жизни...
- Знаю. Но у нас же как: потащился на митинг - тебя в автозак и тут же дело шьют... Потом приходят в школу из ГУВД, говорят: подтвердите, что высказывала такие и такие лозунги, там детей портила, к беспорядкам призывала.
- Я надеюсь, ты... не подтвердил?
- Ну, а что мне оставалось делать, Кать? Ну, заартачился бы - и что толку? Её бы всё равно посадили, а я бы только навлёк на себя неприятности. Оно мне надо?.. Да, Катька, - добавил Ёлкин, чуть помолчав. - Даже не верится, сколько времени прошло. Признаюсь, ты мне тогда, в школе, нравилась.
- Правда?
- Честное слово. Но понимаешь, над тобой все смеялись...
- И ты боялся подойти?
- Ну не то чтобы боялся, просто на меня бы тогда косо смотрели. А ещё это дурацкое письмо... Но ты же понимаешь, Катька, что такое коллектив?
- Я всё понимаю.
- Слушай, может, завтра встретимся. Сходим в кино?
- Максу это не понравится.
- Жених?
Катя кивнула.
Вскоре бывшие одноклассники распрощались. На лице Ёлкина, когда девушка сказала, что несвободна, отразилось неподдельное разочарование. Того и гляди, с его языка сорвалась бы нелепая фраза: "Как жаль!".
"Напрасно жалеешь, Ёлкин, - думала Катя, удаляясь от него. - Даже если бы не Макс, у тебя всё равно бы не было никаких шансов".
И дело даже не в том, что он угощал её пинками, плевался бумажками, портил тетради, называл "шлюхой ростовской". За это Катя могла бы простить - молодой был, глупый. Но как можно было предать и оболгать свою коллегу? Да ещё и бывшую учительницу. Такое просто в голове не укладывалось.
Домой девушка шла с твёрдой мыслью, что она напишет письмо. На этот раз от Кати Дубровиной. И надеялась, что теперь Тамарочка Николаевна ей ответит.
Апрель 2013
Здравствуй, мамочка!
"Здравствуй, мамочка! Вот я опять пишу тебе письмо. Сейчас за окном глухая ночь, ты спишь в нашей комнате. Я слышу твоё дыхание и даже знаю, какие сны тебе снятся. Я специально закрыла дверь на кухню, чтобы ты не услышала стука клавиш и не проснулась.
Как у меня дела? Нормально. Настолько, насколько это возможно в моём положении. Времени у меня теперь много, а делать нечего. Нет, по дому, конечно, работы много: и сготовить, и постирать, и убрать, и по магазинам пройтись. Но днём я ничего делать не могу. А ночью... если я ночью включу пылесос или стиральную машинку, я тебя разбужу и испугаю.
Я знаю, ты всё спрашиваешь, как я не боялась. А я боялась, ещё как боялась. С самого детства.
Помнишь, когда мне было годика четыре, ты мне сказала: "Будешь плохо себя вести - я умру"? Тогда я не знала, что такое смерть, спросила: "А если я буду вести себя хорошо, ты придёшь?". "Нет, уже не приду, - ответила ты. - Меня закопают в землю".
Тогда моё детское воображение нарисовало злых дядек, которые забирают мам у тех детей, что ведут себя плохо, и закапывают в землю. И я стала их бояться. Каждый раз, когда ты уходила на работу, а меня отправляла в детский садик, я не находила себе места - с другими детьми почти не играла, а стоило тебе задержаться хотя бы ненадолго, устраивала истерики. Ты до сих пор думаешь, что я просто скучала по маме.
Когда я стала старше, конечно, поняла всю несерьёзность этих страхов. Но им на смену пришли другие. Ты нервничала по любому поводу, а то и на пустом месте. И всегда винила в этом меня, пугала, что можешь от этого заболеть серьёзной болезнью - раком. Тогда я уже боялась не только за тебя, но и за себя. После каждого волнения я искала у себя симптомы рака и страшно пугалась, когда мне удавалось найти хоть что-то отдалённо похожее. Сколько раз я мысленно прощалась с жизнью! Но ты об этом так и не узнала - я боялась тебе сказать, боялась причинить тебе волнение. Но порой, не выдержав нервного напряжения, я срывалась, начинала дерзить. Ты воспринимала это как подростковые капризы. Очень трепетно относясь к своим чувствам, ты привыкла игнорировать чужие.
Когда я, закончив школу, пошла поступать на исторический, ты снова пыталась меня напугать - неперспективной работой, хроническими безденежьем, одинокой старостью. Но я уже тогда устала бояться. Впервые в жизни я вполне сознательно посмела тебя ослушаться.
Наверное, ты скажешь, что я никогда тебя особо не слушалась. Да если бы я могла понять, чего именно ты от меня хотела! Но ты не утруждала себя объяснениями, считала, что я сама должна была догадаться. И всякий раз, не сумев тебя понять, я была обвинена в бесчувственности и бессердечии. Каждый день я слышала, что ты посвятила мне всю жизнь, что, родившись, я обрекла тебя на вечное прозябание, что правильно говорил один мудрец: за всё доброе платят злом. Я хотела быть хорошей девочкой, но очень скоро поняла, что это невозможно.
Ты ведь всегда любила вертеть людьми, которые тебя любят. Я поняла это недавно, хотя ты не особенно это скрывала. Ты сама, рассказывая о папе, говорила: "Я вертела им как хотела". Я тогда спросила: был ли он счастлив? Ты ответила: "Наверное. Он же любил меня". Спросить бы об этом папу. Но не могу - ты же меня к нему не пускаешь.
А помнишь, мы смотрели фильм "Королёк, птичка певчая"? Я помню, как осуждала Феридэ за то, что она в самом начале издевалась над Кемраном. Потом, правда, осуждала Кемрана за то, что изменил Феридэ. И ты мне тогда сказала: "Ой, Даш, тебе не понять, какое это удовольствие - знать, что человек тебя любит, и ты можешь им управлять".
Я тогда опять же не придала твоим словам значения, а теперь понимаю, почему ты так упорно внушала мне страх вместе с чувством вины. Тебе нравилось дёргать меня за ниточки, как марионетку. Только манипулируя кем-то, ты чувствовала себя человеком.
Теперь ты вечерами смотришь на фотографию в чёрной рамочке и плачешь. Я знаю, ты очень хочешь, чтобы я вернулась. И я возвращаюсь. Каждую ночь. Возвращаюсь, ступаю тихонько, чтобы пол не скрипел, беру ноутбук и иду на кухню - писать письма. А с рассветом ухожу. Нет, не на небо - твоя воля не даёт мне туда попасть. Моя душа так и бродит по земле, неупокоенная.
Честно говоря, я думала, что меня посадят за "уничижение престижа Российской Федерации", к чему у нас после принятия закона негласно причисляется любая критика Ленина, Сталина и их политики. Может, я не говорила бы ни слова о репрессиях того времени, если бы всё это было в учебнике. Но в учебнике Сталин "эффективный менеджер", и чтобы это компенсировать, мне приходилось рассказывать на уроках и о расстрелах, и о ГУЛАГе, и о Голодоморе, и о преступлениях сталинского режима в годы Великой Отечественной войны.
И о священнике из Нового Курлака - Тростянском - я тоже рассказывала как о жертве, хотя, что греха таить, благочестием он не отличался. Конечно, я знала, что мораторий за "оскорбление чувств верующих" у нас отменили. И конечно же, боялась, когда меня вели на расстрел...
Я не буду звать тебя на баррикады, не попрошу тебя за меня отомстить.
- Да, Катька так и сказала, когда принесла подарок.
- Знаешь, а ведь я тоже нарисовала тебя с веточкой вербены. Ты заметил?
- Ну да.
- А ещё мне часто снилось... Снился ты. Будто мы дома, ты меня обнимаешь, целуешь в губы так страстно и жарко, что дух захватывает. Говоришь, что любишь, что ждал и скучал. А потом...
- Потом я целовал твою шею, плечи... Этому мешал халат, и я его сбросил. Я прав?
- Абсолютно.
- А ты своими нежными руками провела по моим волосам, потом обвила мою шею...
- И целовала, словно в последний раз, не могла остановиться. Потом нащупала пуговицу твоей рубашки и расстегнула. Затем вторую, третью...
- Потом твоя голова была на моей груди. Твои волосы, мягкие, как шёлк... Твои губы...
- А ты поднял меня в воздух своими сильными руками...
- И понёс в спальню. А там мы до самого утра вытворяли всевозможные безумства.
- Точно. Как же ты угадал, что мне снилось?
- Наверное, потому, что и мне снилось то же самое. Я скучал по тебе, Танюша. И думал о тебе. Каждую минуту. Как ты думаешь, не превратить ли нам наши сны в явь? Прямо сейчас.
Таня в ответ лишь молча улыбнулась. Загадочно и кокетливо, как и много лет назад. "И ты ещё спрашиваешь!", - словно говорили её глаза. Сергей улыбнулся в ответ и жадно прильнул к её губам...
Апрель 2013
Привет
- Катька, привет! Не узнаёшь? Это я, Петька Ёлкин.
- Привет, Петька! - в голосе девушки больше удивления, чем радости.
Что и говорить - не сразу она узнала бывшего одноклассника. Сколько ж они не виделись? Лет семь, с тех пор как закончили школу.
- Давно тебя не видел, - продолжал Петька, - а тут на тебе. Я ещё думаю: ты это или не ты?
- Я сильно изменилась?
- Не то чтоб очень. Но всё-таки я не ожидал... Ну, как ты? Учишься, работаешь?
Учится? Нет, уже закончила. Экономический, как и собиралась. Сейчас работает по специальности.
- А я педагогический закончил. Теперь, прикинь, в школе работаю. В той же, где мы учились. Английский преподаю.
- Ну и как?
- Ой, достали эти бездельники и лоботрясы! Особенно десятый "Б". Таких дураков я ещё не видел!
Кате невольно вспомнилось, как то же самое когда-то говорила Елена Викторовна, их классная, нервная пожилая женщина, когда Ёлкин со своим дружком Колькой Коротаевым доводили её до истерики. В такие минуты она даже признавала, что они "хуже Дубровиной". Впрочем, Катя так и не поняла, чем она для учительницы была так плоха. Может быть, тем, что "притащилась из своей деревни вместе с родителями-неудачниками"? Хотя Ростов Великий - это не деревня, а город, пусть и маленький.
Тем временем Петя стал интересоваться, не встречала ли Катя кого-нибудь из бывших одноклассников.
- Да вот Аньку недавно видела. Колесникову.
- Небось, поддатая была, как всегда?
Что правда, то правда. Она ещё классе в одиннадцатом начала съезжать с катушек.
Такая же участь, по словам Петьки, постигла и Костю Семёнова. Ленка Хвостова родила ребёнка, с мужем то живут, то не живут. Игорёк Софрин закончил юридический, недавно женился. Коротаева, своего школьного друга, давно не видел, что с ним - не знает.
- А как наши учителя? Теперь уже твои коллеги.
Да так. Елена Викторовна уже три года как ушла на пенсию. В последнее время у неё явно что-то с головой не ладилось, должно быть, старческое слабоумие. Географичка Анна Павловна уволилась...
- А как Тамара Николаевна? - перебила его Катя с некоторым нетерпением. - Работает?
- А её в тюрьму посадили, - ответил Ёлкин.
Этот удар поразил Катю в самое сердце. В голове не укладывалось, какое преступление могла совершить любимая учительница. Любимая и, пожалуй, единственная в этой школе, у которой Катя нашла доброту и сочувствие. А ведь тогда она, безжалостно вырванная из тихой Ярославской провинции и брошенная в каменные джунгли Москвы, нуждалась в этом как никогда. Но относиться к ней по-человечески больше никто не хотел. Одноклассники встретили девочку злыми насмешками, учителя - придирками и оскорблениями. Жаловалась Катя - называли ябедой, пыталась дать отпор обидчикам - слыла хулиганкой. Одна лишь историчка была для неё добрым ангелом. Она не только не занижала Кате оценки, как другие учителя, и не попрекала тем, что не москвичка, но и заступалась всякий раз, когда девочку обижали на её глазах.
Стремясь хоть как-то отблагодарить учительницу за доброе к ней отношение, Катя на её уроках сидела тихо и слушала внимательно, хотя история вовсе не была ей интересна. Она даже чаще других поднимала руку, стараясь ответить у доски как можно лучше. Тамара Николаевна была довольна.
Вот она на уроке рассказывает ученикам о революции в Чили. В каком году это было, Катя не помнила, но, видимо, не так давно.
"Я тогда училась в первом классе, - делилась воспоминаниями Тамара Николаевна. - Помню, когда учительница собрала нас и сказала о том, что произошло в Чили, для нас это был такой шок. Я как пришла домой, тут же кинулась писать письмо товарищу Альенде".
Что было в том письме? Судя по тому, как она об этом рассказывала, слова поддержки и солидарности.
"Адреса я, конечно, не знала, поэтому на конверте написала "Чили. Сантьяго. Ла Монеда". Разумеется, ответа на своё письмо я не получили".
Но буквально на следующем уроке на столе у Тамары Николаевны лежало письмо. Обратный адрес: Чили. Сантьяго. Ла Монеда.
"Здравствуйте, дорогая Тамарочка (не будет же взрослый человек называть первоклассницу Николаевной. А Томочка... она же уже давно не маленькая)! Извините, что не ответил Вам раньше...".
Столь длительную задержку автор письма объяснял тем, что получил письмо от Тамарочки только неделю назад (плоховато у них в Чили почта работает!). И теперь, когда имеет возможность написать ответ, искренне благодарит Тамарочку за её письмо, за добрые слова, и желает ей всего самого наилучшего.
"Искренне Ваш Сальвадор Альенде" (так, кажется, его звали).
Учительница, прочитав письмо, улыбнулась и посмотрела на Катю. Но та сделала вид, будто вообще тут ни при чём.
С тех пор "товарищ Альенде" буквально забрасывал "Тамарочку" письмами, хотя ни на одно из них она не ответила. Бывало, что ей писали и другие исторические личности, о которых она хорошо отзывалась на уроках. Правда, все они писали одним и тем же почерком (досадное упущение - ведь Тамара Николаевна проверяет тетради, могла догадаться).
А в один прекрасный день (впрочем, далеко не прекрасный) такая переписка перестала быть тайной. Катя как раз несла в руках очередное письмо, чтобы положить на стол историчке, когда Анька Колесникова неожиданно подскочила и вырвала у неё конверт. Катя попыталась вернуть его обратно, но поздно - та уже кинула его Коротаеву. Тот, прочитав фамилию с обратным адресом, захохотал, затем разорвал конверт и кинул Машке Епиховой.
"Дорогая Тамарочка! - её истерический смешок. - Как у Вас дела?..."
Что дальше было в том письме, Катя уже не помнила - какие-то бытовые пустяки. Но зато хорошо запомнила ржание одноклассников. Передавая письмо друг другу, они громко комментировали каждое слово, превращая вполне приличные фразы в сплошную пошлятину. На Катину парту письмо вернулось скомканным, перечёркнутым вдоль и поперёк, исписанным грязными ругательствами и изрисованным пошлыми картинками. Конечно, о том, чтобы передать такое учительнице, не могло быть и речи.
Злосчастное письмо дало повод для новых насмешек. На доске и крышках парт стали появляться обидные надписи. Впрочем, над "Тамарочкой" не слишком смеялись - не из уважения даже, а потому, что боялись особенно испытывать терпение учителя. А вот Кате и товарищу Альенде доставалось по полной программе. Только Тамара Николаевна по-прежнему принимала эти письма с благодарной улыбкой. Наверное, она уже давно поняла, кто их писал.
Расставание со школой стало для Кати настоящим праздником. Единственной, кого она оставляла с сожалением, была Тамара Николаевна. И все последующие годы из всей школы девушка только о ней вспоминала с теплотой.
- За что её в тюрьму? - спросила она Ёлкина.
- Обвинили в пропаганде экстремизма. Два года дали.
- Какая ещё пропаганда, какой экстремизм? Да она бы в жизни...
- Знаю. Но у нас же как: потащился на митинг - тебя в автозак и тут же дело шьют... Потом приходят в школу из ГУВД, говорят: подтвердите, что высказывала такие и такие лозунги, там детей портила, к беспорядкам призывала.
- Я надеюсь, ты... не подтвердил?
- Ну, а что мне оставалось делать, Кать? Ну, заартачился бы - и что толку? Её бы всё равно посадили, а я бы только навлёк на себя неприятности. Оно мне надо?.. Да, Катька, - добавил Ёлкин, чуть помолчав. - Даже не верится, сколько времени прошло. Признаюсь, ты мне тогда, в школе, нравилась.
- Правда?
- Честное слово. Но понимаешь, над тобой все смеялись...
- И ты боялся подойти?
- Ну не то чтобы боялся, просто на меня бы тогда косо смотрели. А ещё это дурацкое письмо... Но ты же понимаешь, Катька, что такое коллектив?
- Я всё понимаю.
- Слушай, может, завтра встретимся. Сходим в кино?
- Максу это не понравится.
- Жених?
Катя кивнула.
Вскоре бывшие одноклассники распрощались. На лице Ёлкина, когда девушка сказала, что несвободна, отразилось неподдельное разочарование. Того и гляди, с его языка сорвалась бы нелепая фраза: "Как жаль!".
"Напрасно жалеешь, Ёлкин, - думала Катя, удаляясь от него. - Даже если бы не Макс, у тебя всё равно бы не было никаких шансов".
И дело даже не в том, что он угощал её пинками, плевался бумажками, портил тетради, называл "шлюхой ростовской". За это Катя могла бы простить - молодой был, глупый. Но как можно было предать и оболгать свою коллегу? Да ещё и бывшую учительницу. Такое просто в голове не укладывалось.
Домой девушка шла с твёрдой мыслью, что она напишет письмо. На этот раз от Кати Дубровиной. И надеялась, что теперь Тамарочка Николаевна ей ответит.
Апрель 2013
Здравствуй, мамочка!
"Здравствуй, мамочка! Вот я опять пишу тебе письмо. Сейчас за окном глухая ночь, ты спишь в нашей комнате. Я слышу твоё дыхание и даже знаю, какие сны тебе снятся. Я специально закрыла дверь на кухню, чтобы ты не услышала стука клавиш и не проснулась.
Как у меня дела? Нормально. Настолько, насколько это возможно в моём положении. Времени у меня теперь много, а делать нечего. Нет, по дому, конечно, работы много: и сготовить, и постирать, и убрать, и по магазинам пройтись. Но днём я ничего делать не могу. А ночью... если я ночью включу пылесос или стиральную машинку, я тебя разбужу и испугаю.
Я знаю, ты всё спрашиваешь, как я не боялась. А я боялась, ещё как боялась. С самого детства.
Помнишь, когда мне было годика четыре, ты мне сказала: "Будешь плохо себя вести - я умру"? Тогда я не знала, что такое смерть, спросила: "А если я буду вести себя хорошо, ты придёшь?". "Нет, уже не приду, - ответила ты. - Меня закопают в землю".
Тогда моё детское воображение нарисовало злых дядек, которые забирают мам у тех детей, что ведут себя плохо, и закапывают в землю. И я стала их бояться. Каждый раз, когда ты уходила на работу, а меня отправляла в детский садик, я не находила себе места - с другими детьми почти не играла, а стоило тебе задержаться хотя бы ненадолго, устраивала истерики. Ты до сих пор думаешь, что я просто скучала по маме.
Когда я стала старше, конечно, поняла всю несерьёзность этих страхов. Но им на смену пришли другие. Ты нервничала по любому поводу, а то и на пустом месте. И всегда винила в этом меня, пугала, что можешь от этого заболеть серьёзной болезнью - раком. Тогда я уже боялась не только за тебя, но и за себя. После каждого волнения я искала у себя симптомы рака и страшно пугалась, когда мне удавалось найти хоть что-то отдалённо похожее. Сколько раз я мысленно прощалась с жизнью! Но ты об этом так и не узнала - я боялась тебе сказать, боялась причинить тебе волнение. Но порой, не выдержав нервного напряжения, я срывалась, начинала дерзить. Ты воспринимала это как подростковые капризы. Очень трепетно относясь к своим чувствам, ты привыкла игнорировать чужие.
Когда я, закончив школу, пошла поступать на исторический, ты снова пыталась меня напугать - неперспективной работой, хроническими безденежьем, одинокой старостью. Но я уже тогда устала бояться. Впервые в жизни я вполне сознательно посмела тебя ослушаться.
Наверное, ты скажешь, что я никогда тебя особо не слушалась. Да если бы я могла понять, чего именно ты от меня хотела! Но ты не утруждала себя объяснениями, считала, что я сама должна была догадаться. И всякий раз, не сумев тебя понять, я была обвинена в бесчувственности и бессердечии. Каждый день я слышала, что ты посвятила мне всю жизнь, что, родившись, я обрекла тебя на вечное прозябание, что правильно говорил один мудрец: за всё доброе платят злом. Я хотела быть хорошей девочкой, но очень скоро поняла, что это невозможно.
Ты ведь всегда любила вертеть людьми, которые тебя любят. Я поняла это недавно, хотя ты не особенно это скрывала. Ты сама, рассказывая о папе, говорила: "Я вертела им как хотела". Я тогда спросила: был ли он счастлив? Ты ответила: "Наверное. Он же любил меня". Спросить бы об этом папу. Но не могу - ты же меня к нему не пускаешь.
А помнишь, мы смотрели фильм "Королёк, птичка певчая"? Я помню, как осуждала Феридэ за то, что она в самом начале издевалась над Кемраном. Потом, правда, осуждала Кемрана за то, что изменил Феридэ. И ты мне тогда сказала: "Ой, Даш, тебе не понять, какое это удовольствие - знать, что человек тебя любит, и ты можешь им управлять".
Я тогда опять же не придала твоим словам значения, а теперь понимаю, почему ты так упорно внушала мне страх вместе с чувством вины. Тебе нравилось дёргать меня за ниточки, как марионетку. Только манипулируя кем-то, ты чувствовала себя человеком.
Теперь ты вечерами смотришь на фотографию в чёрной рамочке и плачешь. Я знаю, ты очень хочешь, чтобы я вернулась. И я возвращаюсь. Каждую ночь. Возвращаюсь, ступаю тихонько, чтобы пол не скрипел, беру ноутбук и иду на кухню - писать письма. А с рассветом ухожу. Нет, не на небо - твоя воля не даёт мне туда попасть. Моя душа так и бродит по земле, неупокоенная.
Честно говоря, я думала, что меня посадят за "уничижение престижа Российской Федерации", к чему у нас после принятия закона негласно причисляется любая критика Ленина, Сталина и их политики. Может, я не говорила бы ни слова о репрессиях того времени, если бы всё это было в учебнике. Но в учебнике Сталин "эффективный менеджер", и чтобы это компенсировать, мне приходилось рассказывать на уроках и о расстрелах, и о ГУЛАГе, и о Голодоморе, и о преступлениях сталинского режима в годы Великой Отечественной войны.
И о священнике из Нового Курлака - Тростянском - я тоже рассказывала как о жертве, хотя, что греха таить, благочестием он не отличался. Конечно, я знала, что мораторий за "оскорбление чувств верующих" у нас отменили. И конечно же, боялась, когда меня вели на расстрел...
Я не буду звать тебя на баррикады, не попрошу тебя за меня отомстить.
