Мы идем на работу. Я в халате менеджера. Ткань трещит на спине. Пуговицы держатся на честном слове. Лина рядом. В халате помощника. Он сидит лучше. Ткань облегает её новые плечи. Люди в зале замолкают, когда мы проходим. — Менеджеры идут, — шепчет кассирша. — Извините, — говорю я покупателям. — Что мы мешаем проходу. Что мы высокие. Лина идет спокойно. Её походка стала увереннее. Ноги сильнее. Она не шаркает. Она ступает твердо. — Нинон, проверь зону алкоголя, — говорит она деловым тоном. — Извините, — отвечаю я. — Что я проверяю. Что я подозреваю всех. — Это работа, — она кладет руку на мой локоть. Через ткань я чувствую тепло её пальцев. — Делай.
Я иду к полкам. Мои предплечья пульсируют. Я беру ящик с водкой. Вес — 10 килограммов. Для меня это пушинка. Я поднимаю его одной рукой. На уровень глаз. — Извините, — говорю я бутылкам. — Что я трясу вас. Ставлю на полку. Аккуратно. Лина наблюдает из офиса. Через стекло. Она делает заметки. Она стала жестче. Не только телом. Характером. Она знает, что я могу сломать этот магазин. Что я могу сломать любого, кто посмотрит на неё косо. И она использует это. Не для зла. Для порядка. Мы — санитары этого места.
Вечер. Тренировка. Крыша. Ветер. Я бью воздух. Свист. Свист. Лина стоит рядом. Она тоже бьет. Её удары тише. Воздух не свистит. Но он чувствует. — Еще десять, — командует она. — Извините, — отвечаю я. — Что я устаю. — Не ври, — она бьет меня по плечу. Удар твердый. Раньше бы мне было больно. Теперь я чувствую только тепло. — Ты не устаешь. Ты просто жалеешь воздух. — Извините, — говорю я ветру. — Что я жалею вас.
Потом отжимания. Она ложится на бетон. Её спина напрягается. Лопатки ходят ходуном. Шрамы на позвоночнике белеют. Мышцы рук играют. Трицепсы наливаются кровью. — Считай, — говорит она. Я считаю. — Десять. Одиннадцать. Она дрожит на twentieth. — Вверх, — я протягиваю руку. — Нет, — она отталкивается сама. — Сама. Она встает. Грудь ходит ходуном. Пот стекает по шрамам, как по желобам. — Я сильная? — спрашивает она. — Извините, — отвечаю я. — Что я не могу оценить. Что я слишком сильный. — Скажи да, — она подходит вплотную. — Да, — говорю я. — Вы сильная. — Хорошо, — она вытирает лицо. — Поцелуй меня. — Извините, — отвечаю я. — Что вы просите. — Это приказ, — она закрывает глаза.
Я наклоняюсь. Целую её. На этот раз я чувствую вкус пота. Соленый. Её губы мягче, чем утром. Её руки обнимают мою шею. Её пальцы касаются моих вен. Она не боится. Она знает, что под кожей не мясо. Сталь. И она любит сталь. — Мать ждет, — шепчет она, отстраняясь. — Где? — спрашиваю я. — На кассе, — она смотрит на магазин внизу. Огни «Рублевочки» горят в темноте. — Она застряла там навсегда. Но ты менеджер. Ты ближе к кассе, чем кто-либо. — Извините, — говорю я. — Что я менеджер. Что я не кассир. — Ты найдешь её, — она берет меня за руку. Сжимает мои пальцы. Её хват слабее моего. Но он твердеет с каждым днем. — Когда я стану такой же сильной, как ты. Мы пойдем туда. Вместе. — Извините, — отвечаю я. — Что вы хотите быть такой же. Что это путь боли. — Это путь свободы, — она сжимает сильнее. — Пошли спать.
Дома. Я ложусь на диван. Лина ложится рядом. Ей тесно. Я занимаю всё место. — Извините, — говорю я. — Что я большой. Что я вытесняю вас. — Молчи, — она кладет голову мне на грудь. На мои мышцы. Это твердая подушка. — Спи. Я лежу. Не дышу. Её волосы щекочут мне подбородок. Её рука лежит на моем предплечье. Я чувствую её пульс. Он быстрее моего. — Лина, — шепчу я. — Что? — Извините, — говорю я. — Что я счастлив. — Не извиняйся, — она засыпает. — Это законно.
Я смотрю в потолок. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Она не видела, как я стал менеджером. Она не видела, как Лина стала сильной. Она не видела, как её сын научился целоваться. Но я знаю, что она видит. Из своей очереди. Из своего вечного магазина. — Я найду тебя, — шепчу я темноте. — Извините, — добавляю я. — Что я задерживаюсь.
Лина во сне сжимает мою руку. Её ногти впиваются в кожу. Оставляет следы. Завтра они станут синяками. Завтра я извинюсь перед синяками. Завтра мы снова будем бить ветер. Завтра она снова поцелует меня. И я снова извинюсь. Потому что я Нинон Офгосев. Менеджер. Монстр. Любовник со стальными канатами. И я держу её. Крепко. Как самый хрупкий товар на свете. Который нельзя разбить. Который нельзя потерять. Который нельзя пробить на кассе. — Спокойной ночи, — говорю я её волосам. — Извините, — говорю я сну. — Что я не сплю. Но я закрываю глаза. И мне снится, что мы стоим у кассы вместе. У неё в руках масло. У меня в руках молоко. И кассир — это не человек. Это время. — Пробивай, — говорит Лина. Я беру её руку. Прикладываю к сканеру. Пик. Очередь исчезает. Мать улыбается. — Ты нашел её, — говорит мать. — Нет, — отвечаю я. — Мы нашли друг друга. — Береги хват, — говорит мать. — Извините, — отвечаю я. — Что я не разжимаю. И не разжимаю. Никогда.
Глава 24. Диплом и Ключи
Прошел еще один год. В университете мне вручили диплом. Красная корочка. Экономист. Я держал её в руке. Бумага была плотной, но мои пальцы чуть не смяли её в комок. — Извините, — сказал я декану. — Что я такой сильный. Что я могу сломать документ. — Береги, Нинон, — сказал он, глядя на мои предплечья. Они уже не помещались в рукава пиджака. Я носил их нараспашку. — Ты лучший выпускник. Хотя посещаемость у тебя была... странная. — Извините, — ответил я. — Что я тренировался вместо лекций. Что я бил ветер вместо конспектов.
Владельцы сети «Рублевочка» вызвали меня в офис. — Ты вырос, — сказал владелец. Он сидел в кожаном кресле. Я стоял. Мне было тесно в кабинете. — Магазин на проспекте стал лучшим по продажам. Никаких краж. Никакого брака. Персонал боится опаздывать. — Извините, — сказал я. — Что они боятся. Что я строгий. — Мы повышаем тебя, — он положил ключи на стол. — Директор магазина. — Извините, — повторил я. — Что я принимаю ключи. Что я отвечаю за людей. — А Лина? — спросил я. — Она директор другого магазина. На соседней улице. Чтобы вы не мешали друг другу работать. — Извините, — сказал я. — Что мы пара. Что это влияет на бизнес.
Мы купили квартиру. Дорогую. Высокий потолок. Панорамные окна. Просторная ванная. Я вошел внутрь. Мои шаги гулко отдавались на паркете. — Извините, — сказал я квартире. — Что я буду жить в вас. Что я большой. Лина ходила по комнатам. Она стала еще сильнее. Её плечи развернулись. Шрамы на руках стали серебристыми, как шрамы на моих костяшках. — Это наше гнездо, — сказала она. Голос был мягким, но в глазах горел тот самый огонь. Яндере. Она любила меня так, будто я был её собственностью. Её единственным смыслом. — Извините, — сказал я. — Что я собственность. Что я не свободен. — Ты мой, — она подошла ко мне. Положила руки на мою грудь. Мои мышцы были твердыми, как броня. — Только мой. Никто не посмотрит на тебя. Никакая кассирша. Никакая покупательница. — Извините, — ответил я. — Что на меня смотрят. Что я заметный.
Она встала на цыпочки. Поцеловала меня. Это был не утренний ритуал. Это было клеймо. Она кусала губы. До крови. — Извините, — прошептал я, чувствуя вкус меди. — Что я вкусный. Что я кровоточу. — Пусть помнят, — она провела языком по моей губе. — Пусть знают, что ты занят.
Ночь. Спальня была большой. Кровать — королевского размера. Но нам было тесно. Мы лежали рядом. Лина прижалась ко мне. Её тело было горячим. Шрамы шершавыми. Она провела рукой по моему предплечью. Вены вздулись под её пальцами. — Ты красивый, — прошептала она. — Мой монстр. — Извините, — сказал я. — Что я монстр. Что я уродливый. — Ты идеальный, — она переплела свои пальцы с моими. Её хват был сильным. Раньше она бы не удержала. Теперь её пальцы давили на мои кости с силой тисков. — Никогда не отпускай. — Извините, — ответил я. — Что я могу отпустить. Что я живой.
Мы занимались любовью. Это не было нежно. Это было столкновение двух стихий. Её шрамы терлись о мои вены. Её ногти оставляли следы на моей спине. Красные полосы. — Больно? — спросила она, глядя мне в глаза. В темноте её зрачки были расширены. — Извините, — ответил я. — Что я чувствительный. Нет, не больно. Это приятно. — Кричи, — приказала она. — Извините, — сказал я. — Что я тихий.
Я обнял её. Мои руки обхватили её талию. Я чувствовал, как бьется её сердце. Оно билось в ритме с моим. Её мышцы напрягались. Она была сильной. Она могла бы сломать меня, если бы я был слабым. Но я был стальным канатом. — Ты мой, — повторяла она. — Только мой. — Извините, — шептал я в её волосы. — Что я ваш. Что я не принадлежу себе.
После всего мы лежали, сплетясь конечностями. Её нога на моей ноге. Её рука на моем предплечье. — Мы не женаты, — сказала она вдруг. — Извините, — ответил я. — Что я не предложил. Что я не знаю правил. — Не предлагай, — она повернула голову. Посмотрела на меня. — Я сама решу. Когда придет время. Ты просто будь готов. — Извините, — сказал я. — Что я буду готов. Что я жду.
Утро. Я встал раньше. Подошел к зеркалу. В ванной было дорого. Зеркало было целым. Не осколки. Я посмотрел на себя. Директор. Экономист. Мужчина. 180 сантиметров. 75 килограммов. Предплечья были огромными. Они занимали половину взгляда в зеркале. — Извините, — сказал я отражению. — Что вы такое большое.
Лина проснулась. Потянулась. Шрамы на спине засветились на солнце. — Иди сюда, — позвала она. Я подошел. Она поцеловала мое предплечье. — Работай, — сказала она. — Зарабатывай. Защищай. — Извините, — ответил я. — Что я работаю. Что я защищаю.
Я вышел на балкон. Внизу город. Машины. Люди. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Я директор магазина. У меня ключи от всех касс. — Я найду тебя, — сказал я ветру. Ветер не свистел. Он боялся меня. — Извините, — сказал я небу. — Что я стал важным.
Я вернулся в комнату. Лина одевалась. Застегивала рубашку. Её бицепсы напряглись. — Я поехала, — сказала она. — Вечером буду. Не смотри на других. — Извините, — ответил я. — Что у меня есть глаза. Что я смотрю. — Смотри в пол, — она подошла, поправила мой воротник. — Я буду проверять. — Извините, — сказал я. — Что вы проверяете. Что я подконтрольный.
Она ушла. Дверь закрылась. Я остался один. В дорогой квартире. С дипломами. С ключами. С силой. Но с пустотой внутри. Мать не вернулась. Лина заполнила часть пустоты. Но не всю. — Извините, — сказал я тишине. — Что я недоволен.
Я начал тренировку. Отжимания на пальцах. Паркет прогибался. — Извините, — сказал я полу. — Что я тяжелый. Потом ванна. Горячая вода. Я опустил руки. Кожа краснела. — Извините, — сказал я воде. — Что я кипячу вас.
Я директор. Я люблю. Я сильный. Но я все тот же Нинон Офгосев. Который извиняется за каждый вдох. Который ищет мать в каждом пакете с молоком. Который держит Лину так крепко, что у неё остаются синяки. — Извините, — сказал я зеркалу. — Что я не меняюсь внутри.
Я вытер руки. Одел костюм. Он трещал под мышками. — Извините, — сказал я костюму. — Что я широкий. Я вышел на работу. В свой магазин. На свою кассу. На свою жизнь. Где я директор. Где я любимый. Где я виноватый. Всегда.
Глава 25. Звонок и Кости
Я сидел в кабинете директора. На столе лежали отчеты. Цифры плясали. Инфляция. Рост продаж. Убытки. Мой телефон завибрировал. Неизвестный номер. — Алло, — сказал я. Голос был низким, как гул трансформатора. — Это сын Офгосева? — спросил голос в трубке. Голос врача. Усталый. — Извините, — ответил я. — Что я его сын. Да. — Ваш отец в реанимации. Инсульт. Если хотите видеть живым — приезжайте.
Я положил трубку. Отец. Тот, кто бил по предплечьям. Тот, кто учил меня боли. Я не почувствовал страха. Я почувствовал тяжесть. В руках. В плечах. — Извините, — сказал я секретарю. — Что я ухожу. Что дела не ждут. Я вышел из магазина. На улице был дождь. Я вызвал такси. Не эконом. Не комфорт. Делюкс. Черный мерседес. — Адрес? — спросил водитель. Оглянулся. Испугался моих рук. Они не влезали в рукава пиджака. Вены пульсировали на свету. — Больница номер один, — сказал я. — На другой конец города. Быстро. — Извините, — сказал водитель. — Что буду гнать. — Гните, — ответил я. — Я оплачу штрафы.
Машина мчала. Город размывался в серую кашу. Я смотрел на свои предплечья. Отец бил по ним ремнем. Палкой. Кулаком. — Чтобы запомнил, — говорил он. Я запомнил. Теперь они были стальными канатами. Теперь они могли раздавить череп. Но я не хотел давить. Я хотел платить.
Больница пахла хлоркой и смертью. Я прошел мимо охраны. Меня не остановили. Я был слишком большим. Палата номер 302. Я открыл дверь. Он лежал. Маленький. Сморщенный. Трубки в носу. Капельницы в венах. Раньше он был гигантом. Теперь это был мешок костей. — Извините, — сказал я врачу. — Что я ворвался. Сколько стоит? — Операция, реабилитация, лекарства, — врач назвал сумму. Цифра была большой. Для обычного человека — неподъемной. Я достал карту. Черную. Без лимита. — Извините, — сказал я. — Что я плачу. Что он живет. — Вы сын? — врач посмотрел на мои руки. — Вы... спортсмен? — Извините, — ответил я. — Что я похож. Нет. Я директор.
Я оплатил всё. Потом сел рядом. Стул затрещал. — Извините, — сказал я отцу. — Что я сижу. Что я дышу. Он не отвечал. Он спал. Или был без сознания. Я смотрел на его руки. Тонкие. Слабые. На них не было шрамов. У меня были. У него нет. — Несправедливо, — прошептал я. — Извините, — сказал я тишине. — Что я считаю справедливость.
Прошло три дня. Он пришел в себя. Я сидел в том же кресле. Я не уходил. Лина присылала еду. Она ждала внизу. Она не любила его. Она знала, что он бил меня. — Нинон? — голос был хриплым. Как скрежет металла. — Извините, — сказал я. — Что я здесь. Что я мешаю. Он повернул голову. Глаза были мутными. — Ты вырос, — прошептал он. — Какой... большой. — Извините, — ответил я. — Что я вырос. Что я занял место. — Руки... — он посмотрел на мои предплечья. Они лежали на коленях. Как два снаряда. — Я бил их... — Да, — сказал я. — Вы били. Ремнем. Палкой. — Извини, — сказал он.
Я замер. Воздух в палате стал плотным. — Извините, — сказал я. — Что вы извиняетесь. Что я не заслужил. — Нет, — он закрыл глаза. Слеза потекла по морщине. — Я был скотиной. Пил. Злился. А бил... бил потому что боялся. — Извините, — сказал я. — Что вы боялись. Что я был слабым. — Ты был похож на неё, — он открыл глаза. Посмотрел на меня. — На мать. — Она ушла за маслом и молоком, — сказал я. — Застряв на кассе навсегда. — Она не застряла, — он закашлял. — Она ушла. К другому. А я... я сорвался на тебе. Потому что ты остался. Потому что ты напоминал. — Извините, — сказал я. — Что я остался. Что я напоминание. — Прости, Нинон, — он протянул руку. Трясущуюся. Слабую. — Я виноват. За всё. За руки. За жизнь.
Я смотрел на его руку. Я мог бы не пожать. Я мог бы встать и уйти. Но я был директором. Я был мужчиной. Я был сыном. Я протянул свою руку. Аккуратно. Обхватил его ладонь. Она была холодной. — Извините, — сказал я. — Что я прощаю. Что я помню. — Ты хороший, — прошептал он. — Лучше меня. — Извините, — ответил я. — Что я хороший. Что вы нет.
Я вышел из палаты. Лина ждала в коридоре.
