Книги являлись недостижимой роскошью на острове, но как-то раз Бен оказался в беленом опрятном доме на вершине холма, что находился на самом западе острова. Там обитал весьма странный старик-химик Доктор Эрнхардт, давно уже подсевший на результаты своих экспериментов с галлюциногенными грибами, хотя должен был только пиратам их поставлять.
Бен отправился к нему за какими-то медикаментами, которые химику удавалось получить из того, что росло на острове. В своих фармацевтических способностях Гип полностью уверен не был, а когда нашелся человек, компетентный в этом вопросе, пришлось убедить пиратов, что несколько километров на джипе в объезд территории ракьят — это для их же блага.
В общении Доктор Э. оказался довольно приятным, в какой-то мере даже интеллигентным, только пугали его такие же, как у врагов, мутные глаза в багряных прожилках и испещренные морщинами трясущиеся руки, вечно перепачканные землей. Однако Бену удалось не только получить необходимое для пиратов, но и позаимствовать с согласия хозяина кое-что для себя.
Книги! Всего три, но зато содержали стихотворения, а поэзию можно перечитывать вечно, несколько раз, запоминая наизусть, но не хватало времени, даже на то, чтобы пролистать до середины хоть одну. В доме химика содержалась шикарная библиотека, однако большая часть перешла ему от прежних хозяев просторного дома, которые давно покинули остров или умерли — их след терялся.
Многие потомки первых колонизаторов поспешили перебраться с острова на большую землю, когда Рук Айленд утратил свое стратегическое значение и стал одним из осколков в архипелаге спорных островов тихоокеанского региона. Однако наследие цивилизованных (в понимании Гипа) людей осталось: несколько церквей в полуразрушенных городках в одну улицу, заправочные станции, закрытые бары, да еще мешки с мусором, отравлявшим реки и почву…
Доктора в ночь просмотра кино интересовали именно книги, он бережно перелистывал страницы, не замечая насмешек со стороны караульных, которые вообще вряд ли умели читать. А Бен помнил, как осторожно, с любовью, вытаскивал три потрепанных корешка из стопок, разложенных возле витражного окна вокруг плетеного шезлонга Доктора Э.
Помнил, как перелистывал страницы, будто прикасаясь к давно забытому, в тот миг точно исчезал равнодушный до цинизма Гип, появлялся снова спокойный и задумчивый Бенджамин, который уделял время не только наукам, связанным с его профессией, но и тому, что являлось наследием всей человеческой культуры. Он еще тогда размышлял, с оглядкой на привезших его пиратов, отбирая, что он возьмет с собой:
«Читать Мандельштама в переводе? Нет, это бред какой-то. Да и Бродского тоже. А вот Китса, наоборот, на английском лучше всего. Быть билингвом очень удобно. Надо было еще выучить французский, чтобы Бодлера понимать, впрочем, о чем это я?.. Здесь?..
Но какая поразительная библиотека в этом доме, и как мало тех, кто мог бы ее оценить. Мистер Эрнхардт тоже уже редко читает, все больше грибы курит, — он глянул на коллегу, и вновь тоскливый ужас пронзил сердце. — Неужели и я тоже останусь здесь на всю жизнь?».
Слова медленно сплетались в стихи при свете тусклого маячка на причале — месте, где никто не тревожил в окружении ветхих снастей и оплетавших дум. Быть человеком слишком сложно, а стихи вечно будили нечто слишком живое, слишком хрупкое для жерновов этого острова. От них случайно приходило осознание, что каждая смерть — это потеря для целого мира, горе для чьих-то родителей и товарищей. И просто нечто страшное, могущее настигнуть в любой миг и его, хотя он научился не примерять на себя чужие смерти, не ужасаться боли, просто проходить мимо. А теперь вспомнил, как это неправильно, впрочем, если пропускать через себя кончину каждого незнакомого человека, можно сойти с ума.
— Поздний клев? Или к утру так рано готовишься, ты же тот еще тормоз, эй, Гип? Ха-х, да у тебя и удочки нету, — отвлек от едва различимых в свете лампочки пожелтевших страниц грубый голос.
«Вот привязался-то он ко мне!» — узнал пирата-спорщика Бенджамин, поежившись, словно с ним сам главарь разговаривал. Затевать дискуссию или снова попадаться на какое-нибудь пари мужчина не желал, пообещав себе собрать в трехэтажную конструкцию все известные ему непечатные выражения и обрушить ее на пирата в случае, если продолжит задирать.
Кстати, вспомнилось, что Салли не упомянула в своем рассказе об охране аванпоста у лагуны, что за история тянулась за этим субъектом, даже имени не назвала, так как он на тот момент не появился в поле зрения.
Пират закурил, отходя на самый край причала, затем бросил папиросу в воду. Доктор неуютно заерзал на деревянном ящике, на который вполне удобно взгромоздился, рассчитывая так задремать, лишь в оправдание перед самим собой листая припасенные книги. В целом, его обволакивала тягучая лень, когда речь шла о том, что касалось продвижения души к высоким эмпириям, но он себе не признавался.
Бен выдохнул, надеясь, что пират просто пытался задеть его, но не получив ответа, отстал. Так, наверное, и правильно: те, кто слабее, всегда молчат, делая вид, что это — единственный способ справляться с обидами. Лаять брехливой собакой без возможности дать отпор — глупая тактика. Или это только еще одно оправдание бездействия?
Оглушало перестукивание пальм, точно планировали побег, передавали шифровки азбукой Морзе. Скрежетали волны, утягивая рыхлый песок, у причала бились два ржавых катера, да не насмерть, да не на винтах заглушенных моторов, а так — борт о борт. И казалось, что острова нет, что он провалился, как в могилу, в дыру на чертеже мира, проделанную нерадивым учеником на контурной карте, у которого все реки текут в обратную сторону. Как время здесь в возвращение поры древних чудищ, одним из которых был Ваас. Ну, а свита его — мелкие бесы, лешие да водяные. И над «златом чах» Кощей по имени Хойт, почти такой же бессмертный. На каком дубу, в каком звере только спряталась заветная иголка?
Но это все сказки, а быль сонно стояла на краю причала, мешая Бену задремать до рассвета. Он-то, в отличие от многих, все еще не желал пробовать наркотики, из-за чего ему требовался сон, как обычному человеку, а пираты, видно, становились зомби.
Тревога мешала читать, ноющая, нудная, привычная. Только вода у причала шевелилась, словно живая, в соленых изгибах снова маячили тени хищников. Бен видел их отчетливо даже ночью, даже в свете фонаря, они приближались к причалу, а вот пират, кажется, не смотрел на воду, все больше высматривая возможную активность противника.
«Акулы! Окликнуть его, что ли? Да ну еще… Видит, наверное», — неуверенно встрепенулся доктор, глянув на ненавистного спорщика, который по всем признакам не видел, что вокруг пристани кружат две или три мощные челюсти, и все еще стоял беспечно на самом краю, неизвестно, на что рассчитывая.
Джунгли гудели тревожным ветром, Бен встал с места, глубоко вдохнув, в нем будто двое боролись: «А, ну и пусть. Сам виноват, если его сейчас покусают или вообще съедят, я посмотрю и не буду рисковать. Но если не совсем съедят, то тебе, Бен, не выспаться, накладывая швы. Хотя с чего ты решил, что акулы прямо так нападут?»
Довести глубокомысленный спор с самим собой до конца не удалось, потому что вода возле причала, как раз там, где стоял любитель пари, вспенилась, и из нее, словно Кракен, выскочила, поднимая пенные брызги, огромная рыбина с не менее огромной челюстью и двумя рядами загнутых зубов.
Рассмотреть ее не удалось, да и желания не возникло, потому что тело как-то само дернулось вперед, длинные руки схватили пирата за плечи, дернув резко назад, подальше от края.
Чудом двое повалившихся навзничь мужчин не скатились в воду, прямо в пасть к хищным рыбам. Бен только видел, как щелкнули челюсти погружавшейся обратно в воду акулы, как розовела ее беловатая в пятах глотка, а ошметки мяса, застрявшие между зубов, уже дорисовало воображение, взыгравшее в потрясенном разуме.
Удар о доски причала немедленно отозвался жгучей болью между лопатками, а нежданный груз сверху вообще не позволял вдохнуть, из-за чего потемнело в глазах.
Пират отчаянно бранил все на свете, очевидно, тоже немало опешив, взмахивая руками и ногами, не выпуская дробовик, с которым охранял свой пост, может, думая в первый миг, что его атаковали со спины, потому Бен получил ощутимый тычок локтем в грудь. Доктор на автомате что-то бормотал, дабы его опознали как своего, тем временем уже сбежался народ, решив, что и правда снова ракьят нападают. Но как только все поняли контекст произошедшего, разошлись по старым местам.
— **ые идиоты! К воде близко не подходить. Особенно ночью, — только вкрадчиво бросил невозмутимо главарь, удаляясь снова в штаб.
Спасенный из чистой филантропии пират-спорщик тоже резвым кузнечиком вскочил, как будто и не грозила ему опасность пару секунд назад, впрочем, при такой жизни предотвращенный несчастный случай не рассматривался как нечто, заслуживающее внимания и пребывания в долговременном шоке.
Ведь это Бену не повезло приложиться спиной о жесткое облупленное дерево, так что доктор так и остался лежать, неуверенно перекатываясь из стороны в сторону, не в силах перевернуться хотя бы на живот, чтобы подняться. Казалось, что воздух поступал в легкие по засоренной шершавым сахаром соломинке для коктейлей. Только и оставалось, что какое-то время глядеть на водопад звезд, который смешивался с рябью в глазах, рассыпавшейся бессовестными плясками незримых призраков, что вставали еженочно, ежечасно, неупокоенные души сгинувших в зеленых могилах, черных дырах природы.
Доктор сглотнул, пытаясь отползти подальше от воды, ему все еще чудилась огромная пасть акулы — жадный рот, которого больше мозгов в покрытой гладкой влажной кожей голове.
Внезапно он увидел, как кто-то склонился над ним, протягивая руку, знакомый хрупкий силуэт. Но Салли в свете тусклой лампочки выглядела какой-то чужой, точно одна из тех теней, которая однажды уйдет по морю за границу миров, когда отомстит своему убийце.
— Бен! Ты герой! — заявила девушка, помогая Бену подняться. Мужчина рывком, превозмогая боль, встал на ноги, отчего дышать вроде как стало легче.
Салли отвела доктора подальше от злополучного причала, усадив на прикинутый плотной тряпкой ствол дерева, служивший скамейкой возле штаба под лестницей, предназначавшейся для снайперов, которые наблюдали за джунглями с высоты, периодически прикладываясь глазом к окулярам винтовок.
Бен на какой-то момент провалился в липкий кокон, в котором одной целью являлось восстановление нормального дыхания. Доктор надеялся, что удар легких был не очень сильным, хотя мускулистая туша, придавившая его, оказалась немного тяжелее, чем могло показаться.
Впрочем, когда Бен заметил акулу, он вообще не анализировал ситуацию, мозг работал на автомате. Мысли в такой ситуации излишни, тут-то и появляется настоящий человек, все его рефлексы и возможности.
— Ты как? — беспокоилась за него Салли.
— Вроде жить буду, — усмехнулся хриплым шепотом Бен, проверяя, нет ли крови во рту, но вроде не было.
Бен немного приходил в себя после потрясения, которое он переживал явно более эмоционально, чем пират, хотя жертвой-то стал бы он, а не доктор. Тем временем дверь штаба нежданно-негаданно распахнулась, донесся голос Вааса:
— Ну, все. Пора!
Смотрели фильм, смотрели, а потом вдруг настало время для чего-то, будто у главаря в голове прозвенел какой-то загадочный таймер. Что более удивительно, пираты прекрасно поняли, что именно «пора», высыпав почти строем за главарем, нацепляя бронежилеты и схватывая оружие. Доктор нахмурился, устало потухли его глаза: вот только сам едва отошел, так еще привезут раненых, скорее всего.
— Гип… — привлек внимание деловито торопившегося куда-то главаря доктор.
Бен опасливо обернулся, Ваас будто прочитал его мысли, с кривой ухмылкой бросив напоследок:
— Надеюсь, не понадобишься!
В глазах пирата зажегся огонь, он явно собирался уничтожить кого-то, он уже предвкушал, как будет убивать.
С группой пиратов главарь скрылся за границей аванпоста, точно уйдя со сцены. Как потом оказалось, в ходе разговора с наемниками Ваас не сумел вытребовать у Хойта БТР, так что пришлось перекраивать заново план нападения на племя. Мистер Уолкер не особенно баловал обитателей северного острова, у него на южном племя ракьят уже не обитало, а на северном его интересовали только пять полей конопли, которые стерегли от посягательств лучшие пираты Вааса.
Последний же истреблением остатков племени занимался, опираясь на свои ресурсы, крайне редко получая какую-либо поддержку от профессиональных головорезов босса. Однако даже со своим сбродом добился слишком много. Может, племя просто совсем не умело обращаться с оружием, может, тактика Вааса реально вела его к победе. Бен не задумывался, и какая-то — может, еще живая — часть его души сопереживала дикарям, но более крупная боялась за свою шкуру, и где-то посередине расположилось жалостливое чувство заботы и ответственности по отношению к Салли.
Последняя провожала своего мучителя тоскливым тревожным взглядом, а Гип осуждал себя за то, что невольно желает удачи этим извергам в истреблении племени, которое не желало покидать землю своих предков. Может, Бен просто не мог понять боль этих людей, которые не желали сдаваться, сбегать с острова? Вряд ли они совсем не могли найти способ, а раз уж давали отпор, значит, решили стоять до конца. Гип же никогда не мог в полной мере понять, что такое Родина, почему порой за каждый метр ведется борьба. Он не ощущал принадлежности ни к одной стране, ни к одному народу. Вроде как «человек мира», но так ли это хорошо… Словно дерево без корней.
«Где ж ты моя… Земля Обетованная?» — порой думал он.
На аванпосте воцарилась относительная тишина, но ночь налилась новыми ядовитыми соками тревоги. Салли сидела на лавке возле Бена, покачиваясь вперед-назад, сиротливо обняв себя руками. Порой посматривала на проходивших мимо нее сторожей. С ними велась жестокая игра на уровне негласного знания: каждый раз, когда Ваас сам принимал участие в перестрелках, караулы аванпоста глумились молчаливо над «личной вещью», как бы намекая, что случайная пуля может повлиять не только на главаря, но и на статус его вещей. А у мертвых на этом острове отбиралось все, так как и живым не хватало… Бен уловил этот ужас, эту тревогу, подумав: «Тупицы! Кто вами без Вааса руководить будет?».
Доктор, пользуясь отсутствием главаря, по-дружески приобнял Салли за плечи, точно надеясь укрыть от несуществующего ледяного ветра. Девушка подняла на него взгляд, и в свете гудевшей длинной лампочки над дверью штаба мужчина заметил, что Салли смотрит на него вовсе не по-дружески, внимательно разглядывая его губы, точно желая — но не решаясь — страстно поцеловать.
Бен невероятно смутился, даже потряс головой, мягко отстраняясь от девушки. Ему почудилось в ней какое-то совершенно незнакомое создание, которое не вписывалось в выстроившуюся в его голове концепцию несчастной девочки. Наверное, Салли поняла его смущение, но словно потухла, всматриваясь в джунгли, болезненно ожидая прибытия главаря, каждый раз ужасаясь его возвращению.
Бен отправился к нему за какими-то медикаментами, которые химику удавалось получить из того, что росло на острове. В своих фармацевтических способностях Гип полностью уверен не был, а когда нашелся человек, компетентный в этом вопросе, пришлось убедить пиратов, что несколько километров на джипе в объезд территории ракьят — это для их же блага.
В общении Доктор Э. оказался довольно приятным, в какой-то мере даже интеллигентным, только пугали его такие же, как у врагов, мутные глаза в багряных прожилках и испещренные морщинами трясущиеся руки, вечно перепачканные землей. Однако Бену удалось не только получить необходимое для пиратов, но и позаимствовать с согласия хозяина кое-что для себя.
Книги! Всего три, но зато содержали стихотворения, а поэзию можно перечитывать вечно, несколько раз, запоминая наизусть, но не хватало времени, даже на то, чтобы пролистать до середины хоть одну. В доме химика содержалась шикарная библиотека, однако большая часть перешла ему от прежних хозяев просторного дома, которые давно покинули остров или умерли — их след терялся.
Многие потомки первых колонизаторов поспешили перебраться с острова на большую землю, когда Рук Айленд утратил свое стратегическое значение и стал одним из осколков в архипелаге спорных островов тихоокеанского региона. Однако наследие цивилизованных (в понимании Гипа) людей осталось: несколько церквей в полуразрушенных городках в одну улицу, заправочные станции, закрытые бары, да еще мешки с мусором, отравлявшим реки и почву…
Доктора в ночь просмотра кино интересовали именно книги, он бережно перелистывал страницы, не замечая насмешек со стороны караульных, которые вообще вряд ли умели читать. А Бен помнил, как осторожно, с любовью, вытаскивал три потрепанных корешка из стопок, разложенных возле витражного окна вокруг плетеного шезлонга Доктора Э.
Помнил, как перелистывал страницы, будто прикасаясь к давно забытому, в тот миг точно исчезал равнодушный до цинизма Гип, появлялся снова спокойный и задумчивый Бенджамин, который уделял время не только наукам, связанным с его профессией, но и тому, что являлось наследием всей человеческой культуры. Он еще тогда размышлял, с оглядкой на привезших его пиратов, отбирая, что он возьмет с собой:
«Читать Мандельштама в переводе? Нет, это бред какой-то. Да и Бродского тоже. А вот Китса, наоборот, на английском лучше всего. Быть билингвом очень удобно. Надо было еще выучить французский, чтобы Бодлера понимать, впрочем, о чем это я?.. Здесь?..
Но какая поразительная библиотека в этом доме, и как мало тех, кто мог бы ее оценить. Мистер Эрнхардт тоже уже редко читает, все больше грибы курит, — он глянул на коллегу, и вновь тоскливый ужас пронзил сердце. — Неужели и я тоже останусь здесь на всю жизнь?».
***
Слова медленно сплетались в стихи при свете тусклого маячка на причале — месте, где никто не тревожил в окружении ветхих снастей и оплетавших дум. Быть человеком слишком сложно, а стихи вечно будили нечто слишком живое, слишком хрупкое для жерновов этого острова. От них случайно приходило осознание, что каждая смерть — это потеря для целого мира, горе для чьих-то родителей и товарищей. И просто нечто страшное, могущее настигнуть в любой миг и его, хотя он научился не примерять на себя чужие смерти, не ужасаться боли, просто проходить мимо. А теперь вспомнил, как это неправильно, впрочем, если пропускать через себя кончину каждого незнакомого человека, можно сойти с ума.
— Поздний клев? Или к утру так рано готовишься, ты же тот еще тормоз, эй, Гип? Ха-х, да у тебя и удочки нету, — отвлек от едва различимых в свете лампочки пожелтевших страниц грубый голос.
«Вот привязался-то он ко мне!» — узнал пирата-спорщика Бенджамин, поежившись, словно с ним сам главарь разговаривал. Затевать дискуссию или снова попадаться на какое-нибудь пари мужчина не желал, пообещав себе собрать в трехэтажную конструкцию все известные ему непечатные выражения и обрушить ее на пирата в случае, если продолжит задирать.
Кстати, вспомнилось, что Салли не упомянула в своем рассказе об охране аванпоста у лагуны, что за история тянулась за этим субъектом, даже имени не назвала, так как он на тот момент не появился в поле зрения.
Пират закурил, отходя на самый край причала, затем бросил папиросу в воду. Доктор неуютно заерзал на деревянном ящике, на который вполне удобно взгромоздился, рассчитывая так задремать, лишь в оправдание перед самим собой листая припасенные книги. В целом, его обволакивала тягучая лень, когда речь шла о том, что касалось продвижения души к высоким эмпириям, но он себе не признавался.
Бен выдохнул, надеясь, что пират просто пытался задеть его, но не получив ответа, отстал. Так, наверное, и правильно: те, кто слабее, всегда молчат, делая вид, что это — единственный способ справляться с обидами. Лаять брехливой собакой без возможности дать отпор — глупая тактика. Или это только еще одно оправдание бездействия?
Оглушало перестукивание пальм, точно планировали побег, передавали шифровки азбукой Морзе. Скрежетали волны, утягивая рыхлый песок, у причала бились два ржавых катера, да не насмерть, да не на винтах заглушенных моторов, а так — борт о борт. И казалось, что острова нет, что он провалился, как в могилу, в дыру на чертеже мира, проделанную нерадивым учеником на контурной карте, у которого все реки текут в обратную сторону. Как время здесь в возвращение поры древних чудищ, одним из которых был Ваас. Ну, а свита его — мелкие бесы, лешие да водяные. И над «златом чах» Кощей по имени Хойт, почти такой же бессмертный. На каком дубу, в каком звере только спряталась заветная иголка?
Но это все сказки, а быль сонно стояла на краю причала, мешая Бену задремать до рассвета. Он-то, в отличие от многих, все еще не желал пробовать наркотики, из-за чего ему требовался сон, как обычному человеку, а пираты, видно, становились зомби.
Тревога мешала читать, ноющая, нудная, привычная. Только вода у причала шевелилась, словно живая, в соленых изгибах снова маячили тени хищников. Бен видел их отчетливо даже ночью, даже в свете фонаря, они приближались к причалу, а вот пират, кажется, не смотрел на воду, все больше высматривая возможную активность противника.
«Акулы! Окликнуть его, что ли? Да ну еще… Видит, наверное», — неуверенно встрепенулся доктор, глянув на ненавистного спорщика, который по всем признакам не видел, что вокруг пристани кружат две или три мощные челюсти, и все еще стоял беспечно на самом краю, неизвестно, на что рассчитывая.
Джунгли гудели тревожным ветром, Бен встал с места, глубоко вдохнув, в нем будто двое боролись: «А, ну и пусть. Сам виноват, если его сейчас покусают или вообще съедят, я посмотрю и не буду рисковать. Но если не совсем съедят, то тебе, Бен, не выспаться, накладывая швы. Хотя с чего ты решил, что акулы прямо так нападут?»
Довести глубокомысленный спор с самим собой до конца не удалось, потому что вода возле причала, как раз там, где стоял любитель пари, вспенилась, и из нее, словно Кракен, выскочила, поднимая пенные брызги, огромная рыбина с не менее огромной челюстью и двумя рядами загнутых зубов.
Рассмотреть ее не удалось, да и желания не возникло, потому что тело как-то само дернулось вперед, длинные руки схватили пирата за плечи, дернув резко назад, подальше от края.
Чудом двое повалившихся навзничь мужчин не скатились в воду, прямо в пасть к хищным рыбам. Бен только видел, как щелкнули челюсти погружавшейся обратно в воду акулы, как розовела ее беловатая в пятах глотка, а ошметки мяса, застрявшие между зубов, уже дорисовало воображение, взыгравшее в потрясенном разуме.
Удар о доски причала немедленно отозвался жгучей болью между лопатками, а нежданный груз сверху вообще не позволял вдохнуть, из-за чего потемнело в глазах.
Пират отчаянно бранил все на свете, очевидно, тоже немало опешив, взмахивая руками и ногами, не выпуская дробовик, с которым охранял свой пост, может, думая в первый миг, что его атаковали со спины, потому Бен получил ощутимый тычок локтем в грудь. Доктор на автомате что-то бормотал, дабы его опознали как своего, тем временем уже сбежался народ, решив, что и правда снова ракьят нападают. Но как только все поняли контекст произошедшего, разошлись по старым местам.
— **ые идиоты! К воде близко не подходить. Особенно ночью, — только вкрадчиво бросил невозмутимо главарь, удаляясь снова в штаб.
Спасенный из чистой филантропии пират-спорщик тоже резвым кузнечиком вскочил, как будто и не грозила ему опасность пару секунд назад, впрочем, при такой жизни предотвращенный несчастный случай не рассматривался как нечто, заслуживающее внимания и пребывания в долговременном шоке.
Ведь это Бену не повезло приложиться спиной о жесткое облупленное дерево, так что доктор так и остался лежать, неуверенно перекатываясь из стороны в сторону, не в силах перевернуться хотя бы на живот, чтобы подняться. Казалось, что воздух поступал в легкие по засоренной шершавым сахаром соломинке для коктейлей. Только и оставалось, что какое-то время глядеть на водопад звезд, который смешивался с рябью в глазах, рассыпавшейся бессовестными плясками незримых призраков, что вставали еженочно, ежечасно, неупокоенные души сгинувших в зеленых могилах, черных дырах природы.
Доктор сглотнул, пытаясь отползти подальше от воды, ему все еще чудилась огромная пасть акулы — жадный рот, которого больше мозгов в покрытой гладкой влажной кожей голове.
Внезапно он увидел, как кто-то склонился над ним, протягивая руку, знакомый хрупкий силуэт. Но Салли в свете тусклой лампочки выглядела какой-то чужой, точно одна из тех теней, которая однажды уйдет по морю за границу миров, когда отомстит своему убийце.
— Бен! Ты герой! — заявила девушка, помогая Бену подняться. Мужчина рывком, превозмогая боль, встал на ноги, отчего дышать вроде как стало легче.
Салли отвела доктора подальше от злополучного причала, усадив на прикинутый плотной тряпкой ствол дерева, служивший скамейкой возле штаба под лестницей, предназначавшейся для снайперов, которые наблюдали за джунглями с высоты, периодически прикладываясь глазом к окулярам винтовок.
Бен на какой-то момент провалился в липкий кокон, в котором одной целью являлось восстановление нормального дыхания. Доктор надеялся, что удар легких был не очень сильным, хотя мускулистая туша, придавившая его, оказалась немного тяжелее, чем могло показаться.
Впрочем, когда Бен заметил акулу, он вообще не анализировал ситуацию, мозг работал на автомате. Мысли в такой ситуации излишни, тут-то и появляется настоящий человек, все его рефлексы и возможности.
— Ты как? — беспокоилась за него Салли.
— Вроде жить буду, — усмехнулся хриплым шепотом Бен, проверяя, нет ли крови во рту, но вроде не было.
Бен немного приходил в себя после потрясения, которое он переживал явно более эмоционально, чем пират, хотя жертвой-то стал бы он, а не доктор. Тем временем дверь штаба нежданно-негаданно распахнулась, донесся голос Вааса:
— Ну, все. Пора!
Смотрели фильм, смотрели, а потом вдруг настало время для чего-то, будто у главаря в голове прозвенел какой-то загадочный таймер. Что более удивительно, пираты прекрасно поняли, что именно «пора», высыпав почти строем за главарем, нацепляя бронежилеты и схватывая оружие. Доктор нахмурился, устало потухли его глаза: вот только сам едва отошел, так еще привезут раненых, скорее всего.
— Гип… — привлек внимание деловито торопившегося куда-то главаря доктор.
Бен опасливо обернулся, Ваас будто прочитал его мысли, с кривой ухмылкой бросив напоследок:
— Надеюсь, не понадобишься!
В глазах пирата зажегся огонь, он явно собирался уничтожить кого-то, он уже предвкушал, как будет убивать.
С группой пиратов главарь скрылся за границей аванпоста, точно уйдя со сцены. Как потом оказалось, в ходе разговора с наемниками Ваас не сумел вытребовать у Хойта БТР, так что пришлось перекраивать заново план нападения на племя. Мистер Уолкер не особенно баловал обитателей северного острова, у него на южном племя ракьят уже не обитало, а на северном его интересовали только пять полей конопли, которые стерегли от посягательств лучшие пираты Вааса.
Последний же истреблением остатков племени занимался, опираясь на свои ресурсы, крайне редко получая какую-либо поддержку от профессиональных головорезов босса. Однако даже со своим сбродом добился слишком много. Может, племя просто совсем не умело обращаться с оружием, может, тактика Вааса реально вела его к победе. Бен не задумывался, и какая-то — может, еще живая — часть его души сопереживала дикарям, но более крупная боялась за свою шкуру, и где-то посередине расположилось жалостливое чувство заботы и ответственности по отношению к Салли.
Последняя провожала своего мучителя тоскливым тревожным взглядом, а Гип осуждал себя за то, что невольно желает удачи этим извергам в истреблении племени, которое не желало покидать землю своих предков. Может, Бен просто не мог понять боль этих людей, которые не желали сдаваться, сбегать с острова? Вряд ли они совсем не могли найти способ, а раз уж давали отпор, значит, решили стоять до конца. Гип же никогда не мог в полной мере понять, что такое Родина, почему порой за каждый метр ведется борьба. Он не ощущал принадлежности ни к одной стране, ни к одному народу. Вроде как «человек мира», но так ли это хорошо… Словно дерево без корней.
«Где ж ты моя… Земля Обетованная?» — порой думал он.
На аванпосте воцарилась относительная тишина, но ночь налилась новыми ядовитыми соками тревоги. Салли сидела на лавке возле Бена, покачиваясь вперед-назад, сиротливо обняв себя руками. Порой посматривала на проходивших мимо нее сторожей. С ними велась жестокая игра на уровне негласного знания: каждый раз, когда Ваас сам принимал участие в перестрелках, караулы аванпоста глумились молчаливо над «личной вещью», как бы намекая, что случайная пуля может повлиять не только на главаря, но и на статус его вещей. А у мертвых на этом острове отбиралось все, так как и живым не хватало… Бен уловил этот ужас, эту тревогу, подумав: «Тупицы! Кто вами без Вааса руководить будет?».
Доктор, пользуясь отсутствием главаря, по-дружески приобнял Салли за плечи, точно надеясь укрыть от несуществующего ледяного ветра. Девушка подняла на него взгляд, и в свете гудевшей длинной лампочки над дверью штаба мужчина заметил, что Салли смотрит на него вовсе не по-дружески, внимательно разглядывая его губы, точно желая — но не решаясь — страстно поцеловать.
Бен невероятно смутился, даже потряс головой, мягко отстраняясь от девушки. Ему почудилось в ней какое-то совершенно незнакомое создание, которое не вписывалось в выстроившуюся в его голове концепцию несчастной девочки. Наверное, Салли поняла его смущение, но словно потухла, всматриваясь в джунгли, болезненно ожидая прибытия главаря, каждый раз ужасаясь его возвращению.
