— Он страшный человек, это правда. Не знаю, почему из Швеции сюда поехал. Да, а на аванпостах все, кто автомат научился держать. Вчера еще какой-то прибыл, называет себя Кость, вроде как есть такое русское имя Костян…
— Это Константин, — поправил ее Бенджамин, который родился и провел свое детство в России, а к какой стране принадлежал душой — так и не ведал.
— Тебе виднее, — кивнула Салли, голос ее вновь беспричинно стал выше и тоньше, как у маленькой девочки, а речь менее плавной. — Короче, Кость тоже ничего, вроде покатился три года назад, когда украл какую-то ***, пока ниче такой, только дерганный. Ну, как все. Кстати, Хойт сам из ЮАР. И его отец бил в свое время в детстве, — девушка оглянулась опасливо и пригрозила Бену пальцем. — Только ты это никому… Он не рассказывает. Врет свою биографию, будто он такой аристократ.
— А ты откуда знаешь тогда? — удивился происхождению их ужасающего босса доктор.
— Ваас много чего знает… — пожала плечами Салли, снимая с себя ответственность за сказанное. — Только не говорит Хойту, что знает, ведь умеет, когда надо, хитро промолчать, — но вновь она заговорщически прошептала: — Ты тоже больше молчи. Всегда молчи перед теми, кто сильнее.
Салли разговаривала с Бенджамином, отвлекаясь от дикой боли в руках. Вода обжигала трещины на пальцах, словно кипяток.
День ото дня приходилось обстирывать весь аванпост, а грязных вещей находилось много. Три другие рабыни занимались тем же, но они вели себя подчеркнуто холодно с "личной вещью", не считая нужным даже разговаривать с ней. Кажется, им казалось, что с ней жизнь обошлась лучше, чем с ними. Впрочем, друг с другом говорили только двое, третья была украдена у ракьят и твердила, что за ней однажды придут воины, что ее спасут, а если жрица решит, что позор можно смыть только кровью, то рабыня была готова и на смерть, но только после решения их духовного лидера.
Салли казалось, что ракьят — это не племя, а какая-то секта, уж очень странно вела себя та девушка, о которой она тоже кое-что знала. Откуда-то знала почти обо всех, наверное, от природы память была хорошая, а применить ее для получения знаний не удалось, и мозг, работая вхолостую, складировал случайные факты про незнакомых людей, многие из которых представляли для нее опасность. Например, тот же Хал или Кость, который пару раз пытался к ней подкатить, но ему втолковали, что именно к этой не стоит, есть три другие. Видимо, за это "три другие" ненавидели Салли, зато их не пытали, у них на теле не оставались шрамы от прикосновений клемм аккумулятора. По зубам могли дать спьяну, они и сами пили и покуривали марихуану, когда им давали, зато не подвешивали вниз головой.
И все-таки Салли им не завидовала, хотя она и принадлежала главному подонку всего северного острова, но ключевое слово — главному. Наверное, отвратительно сознавать все это, но она не пыталась забыться, кое-как приспосабливаясь. Она храбрилась, когда указывала Бену на пиратов, даже делала вид, что посмеивается над ними, хотя на самом деле страшно боялась, что однажды она может наскучить Ваасу, и он отдаст ее обитателям аванпоста. Но все-таки она не делила род человеческий, как добрый умный доктор, на людей и быдло:
"Да, лучше не попадаться им, они и правда выродки. И я тоже… Все верно, именно выродки — родились не там и не теми. А у тебя, Бен, что, великая миссия здесь, раз ты так легко судишь людей?"
Tu voudrais
D'un autre monde
Je te sens
La proie d'une ombre
Illusoire, il faut me croire.
© Mylene Farmer «Il N'y a Pas D'ailleurs»
Ночь падала неверной красой, как созвездия в глаза умерших, что сквозь времена углядели грядущие дни. Но смолчали живым, чтоб не нарушить обет, данный смертью перед жизнью. А в мире подлунном уныло качались петли на пальмах волей ветра, как маятник страшный. И чьи-то следы с песка слизывало море жадной ладонью, обрекая на забвенье. Если кто-то из обитателей аванпоста вообще существовал, заслужил жизнь…
День ото дня повторялось одно и то же: люди проходили мимо, словно тени. И только звезды метались по небосводу, стекая годовым кругом сочленений далеких миров.
Бен ощущал себя не злым, но озлобленным, пропитавшимся нарушением клятвы. Он желал, чтобы в рядах Вааса при грядущем нападении на ракьят случилось как можно больше жертв, не подлежавших лечению. Пусть гниют на палящем солнце, пусть крокодилы разрывают тухлые оболочки, выедая трубки потрохов.
Рассказы Салли не убедили Бена, что вокруг него вроде как просто сильно заплутавшие души. Ему все казалось, что каждый может изменить все, не сорваться в пропасть, просто не желает, но потом он ловил себя на мысли, что сам-то ничего не делает. И тут же оправдывал: он — это другая история, он не по своей воле попал в банду, да еще он решил заботиться о Салли, насколько позволяли ситуации. Только самому себе не верил «добрый доктор». Душа разучилась плакать и стенать, только выла немного ветром зимним меж проводов — а иначе нельзя, а иначе совсем отцветет, да останется садовый зеленый мак-колотушка, долговязый и бесполезный, как и весь образ Гипа, шелестевший меж пальмовых листьев. Меж прожаренных рыбьих тушек с оторванной чешуей, без плавников (стесали, чтоб нечем уплыть им, безногим, из ада костра).
И глаза их лопались от жара, наливались белыми бусинами в мутной пленке. То, что смотрело и направляло, делалось только полым пузырьком, который за ужином через гнилые зубы пиратов выплевывался вместе с перемолотыми костями. Ваас же приказывал доставать ему мясо, раз уж пришлось задержаться «его светлости» на аванпосте в преддверии стремительной атаки на запад. Кажется, они вознамерились взять храм Цитры, то есть обезглавить племя, уничтожив духовного лидера. Но так Бен понял, опираясь на слухи и обрывки разговоров пиратов, истинный план главаря оставался весьма туманным и зловещим. Однозначно: снова пролить чью-то кровь, напрасно или ненапрасно — немного другой вопрос. Бен даже не мог сказать точное направление, потому что к картам острова его не подпускали особо, как и к любым средствам связи.
От всей этой безысходности хотелось накуриться, тем более в лагере всегда витал конопляный дурманный дым, особенно по вечерам: спали обычно немного, подзаряжались как раз наркотиками. Сначала Бена даже пугало, какие у всех жутко красные глаза, точно у злобных ящеров-драконов из легенд, потом привык, заставляя себя не срываться до употребления запрещенных веществ, хотя давно пора было, наверное. Что еще делать, когда нет возврата назад, а впереди только жадные жвала созданий из темной бездны? Закурить и забыться, похоронить свою человечность, как сделал Ваас, не различать добра и зла, как поступала Салли. Но память пробуждала совесть, как волна песок разравнивала, уносила и приносила видения новые, мешая и накладывая на старые, точно пленки истертые, которые уж и на острове не использовались. Кассеты уходили в прошлое.
Ваас, кажется, любил посмотреть кино, не особо различая жанры, но нередко он притаскивал откуда-то новые диски, поражая обитателей аванпоста, часть из которых такие чудеса прогресса видела достаточно редко, развевая вечную атмосферу повторения бессмысленных действий. Нередко посреди фильма, как и было в последний раз, пираты, казалось бы, без причины куда-то срывались небольшим отрядом, потом возвращались то с добычей, то с боеприпасами, иногда в чужой крови и, словно не прерываясь, продолжали просмотр, сопровождая действия героев живейшим обсуждением.
Гип не мог дать точную характеристику этим людям. Все известные ему слова вроде «дикий» или «скудоумный», разбивались о стену абсолютно непонятного культурного контекста, точно световые лучи проектора о грязную простынь, на которую переносились в потускневших красках картины из известных фильмов. Но чудились совершенно чуждыми, уродливыми в своем искажении.
Уже дня три Ваас не покидал аванпост, и каждый вечер-ночь удостаивал свободных от караулов пиратов «премии» в виде фильма, Салли больше не пускал с того раза, когда она сидела покорной рабыней у трона, который на время пребывания главного так и остался в штабе.
Пираты на аванпосте вечером, обычно в кругу из одних мужчин, в небольшой постройке курили марихуану, играли в карты, а теперь добыли проектор и, натянув порванную простыню, смотрели фильмы.
— Гляди! Че это? — восторженно восклицал филиппинец, рассматривая вдруг появившийся на экране портрет галактик и космоса, который прорезал некий летательный аппарат внушительных размеров. — Вот это громадина!
— Ого, «Звездные войны»! — узнал вдруг Кость, глупо захихикав, точно совершил невероятное открытие. Он, кстати, еще не успел понять, что в присутствии главаря лучше вести себя потише, отчего ему прочили недолгую жизнь. Впрочем, каждого из них могли запросто убить при нападении местных, да и наемники Хойта не истребляли непрофессиональное отрепье только потому, что Ваас обладал якобы абсолютной властью на северном острове, вернее, потому что босс позволил.
Недозволительным казался и голос, и морок, и хлад, и зной, когда сильные мира титанами поворачивались, точно ковыряя ножом в свежей ране, отчего исходила ночь на нет, отчего только и наставало утро, истекала краской алой розы покрашенной заря, сонные мысли в головах перебирая, в двух шагах от неба, только далеко от рая. Но темнота мотала минуты «Звездных войн» под переговоры завороженных спецэффектами пиратов.
Салли, не имея возможности попасть внутрь постройки, с беспокойным повизгиванием маленькой собачки, подпрыгивая, вертелась возле щели в стене, подглядывая за фильмом, там ее увидел Бен, бродивший бесцельно возле воды.
— Ого, смотри, смотри! Этот Император — ну вылитый Хойт! И тут темная сторона Силы! — неугомонно начала рассказывать девушка, подскочив к Бену, едва переводя дыхание от экзальтированного восторга. — Я в детстве смотрела, но тут… Как давно я кино нормального не видела!
— А кто тогда Дарт Вейдер? — чуть снисходительно улыбнулся Бен, надеясь так поддержать беседу, не воспринимая всерьез параллели.
Салли задумалась и нахмурилась, будто речь шла о чем-то невероятно серьезном:
— Получается, что Ваас… Нет, ну, а что? Он предал свое племя. И стал служить Хойту. Чем не Император и Вейдер?
Девушка выдала один из секретов главаря настолько непринужденно и безоценочно, что собеседник даже смутился, не зная, как реагировать на тот факт, что Ваас… тоже предатель, что, впрочем, ощущалось при каждом упоминании племени, когда горькая ненависть буквально ураганным шквалом накрывала его.
— Он вроде как испанец, нет? — неуверенно пробормотал Бен, то ли пытаясь перевести разговор в другое русло, то ли не понимая, что могло быть общего у этого смуглого, похожего на турка, человека с неразвитыми полинезийцами.
Но Салли и это каким-то образом разузнала:
— Нет, то есть, да, испанец вроде, с этим туманно, а вот что точно… Он раньше с ракьят жил, долго. А их жрицу, Цитру, почему-то сестрой даже звал. Я не знаю, он не любит об этом рассказывать, будто неприятное что-то… Может, она его сестра и правда, — но Салли помедлила, как ни в чем не бывало продолжая: - А, может, любовница. Или и то, и другое, — девушка вздохнула, словно виня косвенно в своих бедствиях жрицу племени. — Будто все из-за этой женщины.
— Что все? — запнулся Бен, хлопая глазами разбуженным в полдень филином.
— Его жестокость, — Салли глянула сквозь щель в стене на Вааса, который восседал на троне и громко срывался бранной тирадой, видимо, как всегда, без причины то ли на Костя, то ли на Чена. — Его… безумие.
— Да с чего бы… — фыркнул скептически доктор, подогнав все под рациональные рамки, не желая даже немного понимать, что привело Вааса к такому звериному подобию человека. — Наверное, на наркоту подсел, да так и сбежал к Хойту.
— Ты так просто все объясняешь, — невесело улыбнулась девушка, в свете прожектора блеснули золотыми бликами ее глаза. — Да… Достаточно малого, чтобы подсесть, ну, а кто знает, с чего подсел… — она продолжала небрежно, как будто дурочка — показывала свою крутость. — Я вот почему теперь тоже курю, когда дают? Вроде выкурил немного, и все — забываешь. Все забываешь…
Бенджамин все улыбался, чем-то похожий на ту добрую дворнягу, с которой Салли довелось встретить однажды в детстве Рождество — такой же извиняющийся взгляд и даже так же услужливо приподнятые края губ. Только собака не смотрела со снисходительностью, в отличие от доктора.
Он, наверное, думал, будто Салли так приятно говорить о том, что она постепенно становится такой же наркоманкой, как все пираты. К счастью, на таких, как она, товар тратили редко, иногда перепадало «с барского плеча» от самого главаря, когда он вспоминал о личной вещи.
А остальные обитатели аванпоста хорошо, если еду не отнимали: домогаться или избивать ее боялись, а вот объявлять бойкот или иначе издеваться считали своим долгом. По этой причине девушка и была удивлена внезапному расположению к ней со стороны доктора и цеплялась за короткие минуты общения с ним, как утопающий за соломинку. Быть изгоем не по своей воле — это ее удел, она давно поняла, с детства, с самой игровой площадки, хотя она плохо помнила первые годы своей жизни. Память хотелось совсем утопить, стереть, поэтому и не отказывалась от наркотиков, но зависимость пока не проявлялась. И не говорила Бену, что желает забыть, чтобы не слышал он голос вопиющей отравленной озлобленности:
«Забыть… Эту тварь, которая звалась отцом! Эту жизнь, всю, от начала до конца. Лучше стать куклой и плыть по течению, быть тенью Вааса, чем дрожать от злобы при каждом воспоминании и этой бесконечной зависти перед теми, у кого все хорошо, тем, кого не бросали, не били, не продавали! Почему им повезло, а мне нет? Почему? Что в них лучше? Две головы? Четыре руки? Особая метка на лбу? Чего нет у меня, что есть у них? Почему они надежные, а я проблемная всегда была?»
Вскоре Бенджамин оставил Салли за ее неплодотворным и не совсем безопасным занятием по подглядыванию за фильмом. Из постройки доносилась музыка, знаменитая мелодия, лживая и приевшаяся своим пафосом. Всегда герой обладает какой-то силой, «джедай», избранный, а Гип хотел бы помочь всего одному существу, но не находилось даже примерных идей, как это осуществить. Выходит, жизнь делит людей на «главных героев» и «массовку»?
Быть может, по этой причине Бен кино не смотрел, или считал, что это ниже его достоинства, не хотел находиться в одном помещении с этим сбродом, зная, что такие же проигрыватели использовались при трансляции видео с казнями, пытками и пленниками.
Видео снимали на недешевой аппаратуре, Ваас ловил от этого кайф. Потом нередко сливали в Интернет, когда речь шла о казнях. Когда о пленниках — посылали родственникам с требованиями выкупа, только никто не возвращался с острова домой — пираты получали деньги, а потом продавали дальше в рабство. Любой фильм с некоторых пор отдавал для Бена тленом всей этой боли, а в джунглях, даже в свежих бутонах, чудился запах гнили, как от гноящейся раны или старого бинта, горелого мяса…
Вместо фильмов, в короткие минуты чего-то под названием досуг, доктор читал.
— Это Константин, — поправил ее Бенджамин, который родился и провел свое детство в России, а к какой стране принадлежал душой — так и не ведал.
— Тебе виднее, — кивнула Салли, голос ее вновь беспричинно стал выше и тоньше, как у маленькой девочки, а речь менее плавной. — Короче, Кость тоже ничего, вроде покатился три года назад, когда украл какую-то ***, пока ниче такой, только дерганный. Ну, как все. Кстати, Хойт сам из ЮАР. И его отец бил в свое время в детстве, — девушка оглянулась опасливо и пригрозила Бену пальцем. — Только ты это никому… Он не рассказывает. Врет свою биографию, будто он такой аристократ.
— А ты откуда знаешь тогда? — удивился происхождению их ужасающего босса доктор.
— Ваас много чего знает… — пожала плечами Салли, снимая с себя ответственность за сказанное. — Только не говорит Хойту, что знает, ведь умеет, когда надо, хитро промолчать, — но вновь она заговорщически прошептала: — Ты тоже больше молчи. Всегда молчи перед теми, кто сильнее.
***
Салли разговаривала с Бенджамином, отвлекаясь от дикой боли в руках. Вода обжигала трещины на пальцах, словно кипяток.
День ото дня приходилось обстирывать весь аванпост, а грязных вещей находилось много. Три другие рабыни занимались тем же, но они вели себя подчеркнуто холодно с "личной вещью", не считая нужным даже разговаривать с ней. Кажется, им казалось, что с ней жизнь обошлась лучше, чем с ними. Впрочем, друг с другом говорили только двое, третья была украдена у ракьят и твердила, что за ней однажды придут воины, что ее спасут, а если жрица решит, что позор можно смыть только кровью, то рабыня была готова и на смерть, но только после решения их духовного лидера.
Салли казалось, что ракьят — это не племя, а какая-то секта, уж очень странно вела себя та девушка, о которой она тоже кое-что знала. Откуда-то знала почти обо всех, наверное, от природы память была хорошая, а применить ее для получения знаний не удалось, и мозг, работая вхолостую, складировал случайные факты про незнакомых людей, многие из которых представляли для нее опасность. Например, тот же Хал или Кость, который пару раз пытался к ней подкатить, но ему втолковали, что именно к этой не стоит, есть три другие. Видимо, за это "три другие" ненавидели Салли, зато их не пытали, у них на теле не оставались шрамы от прикосновений клемм аккумулятора. По зубам могли дать спьяну, они и сами пили и покуривали марихуану, когда им давали, зато не подвешивали вниз головой.
И все-таки Салли им не завидовала, хотя она и принадлежала главному подонку всего северного острова, но ключевое слово — главному. Наверное, отвратительно сознавать все это, но она не пыталась забыться, кое-как приспосабливаясь. Она храбрилась, когда указывала Бену на пиратов, даже делала вид, что посмеивается над ними, хотя на самом деле страшно боялась, что однажды она может наскучить Ваасу, и он отдаст ее обитателям аванпоста. Но все-таки она не делила род человеческий, как добрый умный доктор, на людей и быдло:
"Да, лучше не попадаться им, они и правда выродки. И я тоже… Все верно, именно выродки — родились не там и не теми. А у тебя, Бен, что, великая миссия здесь, раз ты так легко судишь людей?"
ГЛАВА 8. Акулий фильм
Tu voudrais
D'un autre monde
Je te sens
La proie d'une ombre
Illusoire, il faut me croire.
© Mylene Farmer «Il N'y a Pas D'ailleurs»
Ночь падала неверной красой, как созвездия в глаза умерших, что сквозь времена углядели грядущие дни. Но смолчали живым, чтоб не нарушить обет, данный смертью перед жизнью. А в мире подлунном уныло качались петли на пальмах волей ветра, как маятник страшный. И чьи-то следы с песка слизывало море жадной ладонью, обрекая на забвенье. Если кто-то из обитателей аванпоста вообще существовал, заслужил жизнь…
День ото дня повторялось одно и то же: люди проходили мимо, словно тени. И только звезды метались по небосводу, стекая годовым кругом сочленений далеких миров.
Бен ощущал себя не злым, но озлобленным, пропитавшимся нарушением клятвы. Он желал, чтобы в рядах Вааса при грядущем нападении на ракьят случилось как можно больше жертв, не подлежавших лечению. Пусть гниют на палящем солнце, пусть крокодилы разрывают тухлые оболочки, выедая трубки потрохов.
Рассказы Салли не убедили Бена, что вокруг него вроде как просто сильно заплутавшие души. Ему все казалось, что каждый может изменить все, не сорваться в пропасть, просто не желает, но потом он ловил себя на мысли, что сам-то ничего не делает. И тут же оправдывал: он — это другая история, он не по своей воле попал в банду, да еще он решил заботиться о Салли, насколько позволяли ситуации. Только самому себе не верил «добрый доктор». Душа разучилась плакать и стенать, только выла немного ветром зимним меж проводов — а иначе нельзя, а иначе совсем отцветет, да останется садовый зеленый мак-колотушка, долговязый и бесполезный, как и весь образ Гипа, шелестевший меж пальмовых листьев. Меж прожаренных рыбьих тушек с оторванной чешуей, без плавников (стесали, чтоб нечем уплыть им, безногим, из ада костра).
И глаза их лопались от жара, наливались белыми бусинами в мутной пленке. То, что смотрело и направляло, делалось только полым пузырьком, который за ужином через гнилые зубы пиратов выплевывался вместе с перемолотыми костями. Ваас же приказывал доставать ему мясо, раз уж пришлось задержаться «его светлости» на аванпосте в преддверии стремительной атаки на запад. Кажется, они вознамерились взять храм Цитры, то есть обезглавить племя, уничтожив духовного лидера. Но так Бен понял, опираясь на слухи и обрывки разговоров пиратов, истинный план главаря оставался весьма туманным и зловещим. Однозначно: снова пролить чью-то кровь, напрасно или ненапрасно — немного другой вопрос. Бен даже не мог сказать точное направление, потому что к картам острова его не подпускали особо, как и к любым средствам связи.
От всей этой безысходности хотелось накуриться, тем более в лагере всегда витал конопляный дурманный дым, особенно по вечерам: спали обычно немного, подзаряжались как раз наркотиками. Сначала Бена даже пугало, какие у всех жутко красные глаза, точно у злобных ящеров-драконов из легенд, потом привык, заставляя себя не срываться до употребления запрещенных веществ, хотя давно пора было, наверное. Что еще делать, когда нет возврата назад, а впереди только жадные жвала созданий из темной бездны? Закурить и забыться, похоронить свою человечность, как сделал Ваас, не различать добра и зла, как поступала Салли. Но память пробуждала совесть, как волна песок разравнивала, уносила и приносила видения новые, мешая и накладывая на старые, точно пленки истертые, которые уж и на острове не использовались. Кассеты уходили в прошлое.
Ваас, кажется, любил посмотреть кино, не особо различая жанры, но нередко он притаскивал откуда-то новые диски, поражая обитателей аванпоста, часть из которых такие чудеса прогресса видела достаточно редко, развевая вечную атмосферу повторения бессмысленных действий. Нередко посреди фильма, как и было в последний раз, пираты, казалось бы, без причины куда-то срывались небольшим отрядом, потом возвращались то с добычей, то с боеприпасами, иногда в чужой крови и, словно не прерываясь, продолжали просмотр, сопровождая действия героев живейшим обсуждением.
Гип не мог дать точную характеристику этим людям. Все известные ему слова вроде «дикий» или «скудоумный», разбивались о стену абсолютно непонятного культурного контекста, точно световые лучи проектора о грязную простынь, на которую переносились в потускневших красках картины из известных фильмов. Но чудились совершенно чуждыми, уродливыми в своем искажении.
Уже дня три Ваас не покидал аванпост, и каждый вечер-ночь удостаивал свободных от караулов пиратов «премии» в виде фильма, Салли больше не пускал с того раза, когда она сидела покорной рабыней у трона, который на время пребывания главного так и остался в штабе.
Пираты на аванпосте вечером, обычно в кругу из одних мужчин, в небольшой постройке курили марихуану, играли в карты, а теперь добыли проектор и, натянув порванную простыню, смотрели фильмы.
— Гляди! Че это? — восторженно восклицал филиппинец, рассматривая вдруг появившийся на экране портрет галактик и космоса, который прорезал некий летательный аппарат внушительных размеров. — Вот это громадина!
— Ого, «Звездные войны»! — узнал вдруг Кость, глупо захихикав, точно совершил невероятное открытие. Он, кстати, еще не успел понять, что в присутствии главаря лучше вести себя потише, отчего ему прочили недолгую жизнь. Впрочем, каждого из них могли запросто убить при нападении местных, да и наемники Хойта не истребляли непрофессиональное отрепье только потому, что Ваас обладал якобы абсолютной властью на северном острове, вернее, потому что босс позволил.
Недозволительным казался и голос, и морок, и хлад, и зной, когда сильные мира титанами поворачивались, точно ковыряя ножом в свежей ране, отчего исходила ночь на нет, отчего только и наставало утро, истекала краской алой розы покрашенной заря, сонные мысли в головах перебирая, в двух шагах от неба, только далеко от рая. Но темнота мотала минуты «Звездных войн» под переговоры завороженных спецэффектами пиратов.
Салли, не имея возможности попасть внутрь постройки, с беспокойным повизгиванием маленькой собачки, подпрыгивая, вертелась возле щели в стене, подглядывая за фильмом, там ее увидел Бен, бродивший бесцельно возле воды.
— Ого, смотри, смотри! Этот Император — ну вылитый Хойт! И тут темная сторона Силы! — неугомонно начала рассказывать девушка, подскочив к Бену, едва переводя дыхание от экзальтированного восторга. — Я в детстве смотрела, но тут… Как давно я кино нормального не видела!
— А кто тогда Дарт Вейдер? — чуть снисходительно улыбнулся Бен, надеясь так поддержать беседу, не воспринимая всерьез параллели.
Салли задумалась и нахмурилась, будто речь шла о чем-то невероятно серьезном:
— Получается, что Ваас… Нет, ну, а что? Он предал свое племя. И стал служить Хойту. Чем не Император и Вейдер?
Девушка выдала один из секретов главаря настолько непринужденно и безоценочно, что собеседник даже смутился, не зная, как реагировать на тот факт, что Ваас… тоже предатель, что, впрочем, ощущалось при каждом упоминании племени, когда горькая ненависть буквально ураганным шквалом накрывала его.
— Он вроде как испанец, нет? — неуверенно пробормотал Бен, то ли пытаясь перевести разговор в другое русло, то ли не понимая, что могло быть общего у этого смуглого, похожего на турка, человека с неразвитыми полинезийцами.
Но Салли и это каким-то образом разузнала:
— Нет, то есть, да, испанец вроде, с этим туманно, а вот что точно… Он раньше с ракьят жил, долго. А их жрицу, Цитру, почему-то сестрой даже звал. Я не знаю, он не любит об этом рассказывать, будто неприятное что-то… Может, она его сестра и правда, — но Салли помедлила, как ни в чем не бывало продолжая: - А, может, любовница. Или и то, и другое, — девушка вздохнула, словно виня косвенно в своих бедствиях жрицу племени. — Будто все из-за этой женщины.
— Что все? — запнулся Бен, хлопая глазами разбуженным в полдень филином.
— Его жестокость, — Салли глянула сквозь щель в стене на Вааса, который восседал на троне и громко срывался бранной тирадой, видимо, как всегда, без причины то ли на Костя, то ли на Чена. — Его… безумие.
— Да с чего бы… — фыркнул скептически доктор, подогнав все под рациональные рамки, не желая даже немного понимать, что привело Вааса к такому звериному подобию человека. — Наверное, на наркоту подсел, да так и сбежал к Хойту.
— Ты так просто все объясняешь, — невесело улыбнулась девушка, в свете прожектора блеснули золотыми бликами ее глаза. — Да… Достаточно малого, чтобы подсесть, ну, а кто знает, с чего подсел… — она продолжала небрежно, как будто дурочка — показывала свою крутость. — Я вот почему теперь тоже курю, когда дают? Вроде выкурил немного, и все — забываешь. Все забываешь…
***
Бенджамин все улыбался, чем-то похожий на ту добрую дворнягу, с которой Салли довелось встретить однажды в детстве Рождество — такой же извиняющийся взгляд и даже так же услужливо приподнятые края губ. Только собака не смотрела со снисходительностью, в отличие от доктора.
Он, наверное, думал, будто Салли так приятно говорить о том, что она постепенно становится такой же наркоманкой, как все пираты. К счастью, на таких, как она, товар тратили редко, иногда перепадало «с барского плеча» от самого главаря, когда он вспоминал о личной вещи.
А остальные обитатели аванпоста хорошо, если еду не отнимали: домогаться или избивать ее боялись, а вот объявлять бойкот или иначе издеваться считали своим долгом. По этой причине девушка и была удивлена внезапному расположению к ней со стороны доктора и цеплялась за короткие минуты общения с ним, как утопающий за соломинку. Быть изгоем не по своей воле — это ее удел, она давно поняла, с детства, с самой игровой площадки, хотя она плохо помнила первые годы своей жизни. Память хотелось совсем утопить, стереть, поэтому и не отказывалась от наркотиков, но зависимость пока не проявлялась. И не говорила Бену, что желает забыть, чтобы не слышал он голос вопиющей отравленной озлобленности:
«Забыть… Эту тварь, которая звалась отцом! Эту жизнь, всю, от начала до конца. Лучше стать куклой и плыть по течению, быть тенью Вааса, чем дрожать от злобы при каждом воспоминании и этой бесконечной зависти перед теми, у кого все хорошо, тем, кого не бросали, не били, не продавали! Почему им повезло, а мне нет? Почему? Что в них лучше? Две головы? Четыре руки? Особая метка на лбу? Чего нет у меня, что есть у них? Почему они надежные, а я проблемная всегда была?»
***
Вскоре Бенджамин оставил Салли за ее неплодотворным и не совсем безопасным занятием по подглядыванию за фильмом. Из постройки доносилась музыка, знаменитая мелодия, лживая и приевшаяся своим пафосом. Всегда герой обладает какой-то силой, «джедай», избранный, а Гип хотел бы помочь всего одному существу, но не находилось даже примерных идей, как это осуществить. Выходит, жизнь делит людей на «главных героев» и «массовку»?
Быть может, по этой причине Бен кино не смотрел, или считал, что это ниже его достоинства, не хотел находиться в одном помещении с этим сбродом, зная, что такие же проигрыватели использовались при трансляции видео с казнями, пытками и пленниками.
Видео снимали на недешевой аппаратуре, Ваас ловил от этого кайф. Потом нередко сливали в Интернет, когда речь шла о казнях. Когда о пленниках — посылали родственникам с требованиями выкупа, только никто не возвращался с острова домой — пираты получали деньги, а потом продавали дальше в рабство. Любой фильм с некоторых пор отдавал для Бена тленом всей этой боли, а в джунглях, даже в свежих бутонах, чудился запах гнили, как от гноящейся раны или старого бинта, горелого мяса…
Вместо фильмов, в короткие минуты чего-то под названием досуг, доктор читал.
