Его нежность окутала её, как облачный плед или тёплый океан, в котором хотелось раствориться. Она бы и не смогла противиться более сильной воле вышестоящего или остановить альтерца. Но ей и не хотелось его останавливать. Только бы не останавливался… Его сильные нежные руки, чуткие пальцы, мягкие тёплые губы дарили столько блаженства, что в нём можно утонуть. И она тонула. Эйфория накрывала волнами, растекалась огнём по венам, путала мысли и кластеры. Вокруг рассыпались золотые, рубиновые, алмазные, аметистовые, ультрамариновые искры, образуя шлейфы и вихри. Пока мир не взорвался сверхновой, ослепительно-яркой вспышкой самого острого, пикового удовольствия, разлетаясь мириадами звёзд. Время застыло паутинкой тончайшего хрусталя, протянувшись от точки до вечности единой волей Творящего и Меняющей. Их личная маленькая бесконечность на двоих, пространство безграничного доверия и любви.
… Альвирон, Центральный куб, Запретные горы
Веймар и Летта парили на крыльях эйфории, где-то среди звёзд, над уровнем неба, в бесконечности, вне времени и любых границ. Между ними паутинками протянулась уютная, бархатная тишина, согретая лишь дыханием, биением сердец и шелестом плазмы. Две полярные энергии то расходились, то сплетались в сети, продолжая и дополняя друг друга.
Летта обняла Веймара крыльями, как шёлковой пеленой, обхватила его бедра стройными ногами, притягивая к себе и приглашая к большему. Веймара не нужно было просить дважды. Не сдержав хриплого стона, он плавно вошёл в желанное податливое тело.
Теперь сладкого стона не сдержала уже птичка, выгибаясь навстречу и оплетая его ногами и крыльями ещё плотней. Мёртвая хватка и бескрайняя нежность, неистовая страсть и трепетная, прозрачная близость… самое изумительное и безумное сочетание. Уже не паутинка, а тросы высокопрочной закалённой стали. Стоны растворились в долгом, таком же безумном поцелуе со вкусом пламени и льда. Диком, пьяном, грешном и святом танце любви, древнем, как само Мироздание.
... Моя, только моя. И я твой.
… Твоя. Мой. Вместе…
Ни он, ни она не скрывали чувств и желаний. Да такую лавину и невозможно скрыть. Тем более, в глубоком ментальном контакте, единении и со-единении, почти в слиянии. Когда обнажены не только тела – разумы и души, а все чувства неразделимы. Больше, чем секс, чем страсть, власть и любая игра, даже больше, чем жизнь. Летта и Веймар больше не боролись, не конкурировали, не трахались, даже не занимались любовью. Они были любовью, дарили её, светились ей, сияли и дышали любовью, согревая друг друга. Такие настоящие сейчас, открытые и откровенные, любящие и любимые. Самые счастливые среди бесчисленных вселенных и миров.
Веймар физически ощущал, как стремительно и бесповоротно тает мёртвый вековой лёд, переплавляясь в силу. Как трещат внутренние оковы и барьеры, срываются, рассыпаются один за другим на безобидные снежинки и искристую алмазную пыль. Эти же алмазные искры-звёзды зажигались в глазах, отражаясь в удвоенных пульсирующих зрачках Летты, как в обсидиановых клинках или чёрных зеркалах. В её глазах мерцали встречные звёзды, и каждая искорка была словно живительный весенний луч, капелька тепла и света. Она стала для него целым миром… даже больше.
... Моя Вселенная…
Мир Веймара снова рассыпался на пиксели, сверкающую пыль и осколки льда, оставляя его в уютной пустоте. Без мыслей, без памяти, без лжи, боли и вины. Из пустоты, как на чистом холсте, медленно собирался новый, новорождённый мир. По капелькам, по фрагментам, складывая цветные стёклышки-детали в витражные узоры невиданной красоты и гармонии.
Летта доверчиво и сладко заснула на его плече, укрыв мужчину своими крыльями, нежнее самого мягкого и пушистого пледа, надёжнее любой брони. Веймар тихонько коснулся кончиками пальцев её лица, смоляной прядки волос на щеке, в которой запуталось пёрышко. Будто пытался убедиться, что она реальна, выгравировать в памяти её черты, сонную улыбку, тени от ресниц, тёплое дыхание и этот бесценный миг. Больше чем секс или любой контакт – глубокая эмпатия, осознанная взаимосвязь, тайна и таинство, эротика душ.
А был ли он свободен до неё? Знал ли вообще, что такое свобода, какова она на вкус, как пахнет, какого цвета? Он был рабом утраты, травмы, прошлого, обстоятельств, заложником ситуации и чужих установок, которых ему насовали в голову совсем не для его блага. С Леттой, несмотря на Печать, он свободнее, чем когда-либо был. И счастливее. Просто не сразу понял. Не распознал неучтённый, но самый весомый фактор – любовь. Альтерцы – однолюбы, не каждому даётся вторая попытка, второй шанс любить и вторая заявка на личное счастье. Потому и так трудно, почти невозможно поверить, что он не просто выжил, а способен заново жить. И любить, как в первый и последний раз. Безусловно, безоговорочно, безгранично, всем сердцем и тем, что от него осталось.
Ни страх, ни ненависть, даже благодарность или страсть не могли коснуться дна его уставшей, потерянной, почти убитой души, застывшей и заледеневшей, лишь бы не чувствовать боли. Стать лучиком тепла и света, согреть не постель, не самомнение, а сердце. Без птички он и не жил вовсе. Сознанием Творца, даже его краешком и проблесками, всё воспринималось совсем иначе.
Сущность Летты не была циничной, эгоистичной, пугающей или жестокой. Она могла такой казаться, носить такую личину, играть и провоцировать, покусывать за дутое самолюбие и гордыньку, держать бастионы и щиты, менять роли и маски, играть гранями мультиличности и массивами опыта, зачастую горького, жестокого и древнего, как мир. Но никогда не ранила, не унижала, не причиняла боли. Под масками и за бастионами душа была тёплой, понимающей и заботливой, ласковой, любопытной, немного озорной, искренней и бесконечно родной. Всё прежнее потеряло значимость. Обиды, непонимание, страх, злость, реванш, месть, власть – всё растаяло, стало неважным, пустяковым, смешным. Они с птичкой могли оказаться друг для друга роковыми, безжалостными и беспощадными, но стали… спасением, исцелением, обоюдным шансом. Он теперь скорее сдохнет, чем воспользуется ее доверием и своим преимуществом.
В груди предательски, горьковато щемило. Веймар прижал её к себе, как самое драгоценное и единственное, что у него осталось. Больше всего на свете хотелось, чтоб так было всегда. а сладенькая птичка больше не улетала. Без всяких дурацких клятв, договоров и сделок. Свить уютное гнёздышко, где просто жить, любить друг друга и растить маленьких птенчиков и снеговичков. У них могли быть чудесные малыши… И почему “могли”? Могут. Откуда-то он это просто знал. Это не мог знать ум, память или жизненный опыт, но знала частица Созидателя внутри него.
Летта что-то проворковала сквозь дрёму, прижалась ближе и уютно забросила на него ножку. Лучше момента присвоить это крылатое, многомерное, невероятно красивое и безумно желанное сокровище — не найти. Но снова попытается опечатать птичку и снова неудачно, совсем позорище будет. Его дар Творца ещё совсем слаб и не стабилен, он сам толком не понимает, что делает. То, что удалось поймать птичку – скорее случайность. Доверие — хрупкая льдинка, хрустальный цветок, расцветающий только раз. Разбитое однажды, оно навсегда оставляет шрамы, убивая любовь и близость. Остаётся только видимость, бессмысленная игра, где каждый ход — защита от новой боли. Он не хотел так. А как – пока не знал. Веймар зарылся лицом в бархатную мягкость плазмы и прикрыл глаза.
Где-то вовне, за границами их уютного микромира, вспыхивали и гасли звёзды, кружились планеты, ветвились, рождались и исчезали миры, растворяясь в бездне времён. Где-то там, тысячелетия назад, а может мгновения, в глубинах чужой и чуждой, неизмеримо далёкой вселенной, от бушующего океана пламени отделилась крошечная золотая искорка, блёстка-пылинка кванта сознания. Новорождённая сущность феникса испуганно замерла между чернильной тьмой и ослепительной бездной лучистой энергии, неумело осознавая себя отдельной личностью, носителем разума и воли. Самое первое воспоминание Летты, с которого она началась, как живое разумное существо и огненный элементаль. А он, ледяная задница, неведомо как подглядел в замочную скважину Мироздания.
С самосознанием и волей у блестинки-звёздочки появился выбор: вернуться обратно в океан и слиться с бесконечностью Огня и Света, вспыхнуть и растаять в чернильном, бесконечном ничто, или сойти в материю и плотные миры, обретая плоть. Любопытная капелька выбрала последнее. Милая и смешная, даже на птичку ещё не похожая. Один фокус восприятия, пара тоненьких, но цепких усиков-ниточек, белоснежно-чистый лист памяти, а вместо сферы сознания и вовсе точка. Веймар забылся и попытался дотронуться, но случайная проекция воспоминания уже растаяла льдинкой в причудливых потоках времени. Перед ним расстилалось просто белое, будто заснеженное пространство, слегка подёрнутое дымкой.
Из пространства несмело проступил полупрозрачный силуэт, вроде хрустальной статуэтки. Только её края и черты лица расплывались туманом, как акварель. А может, слёзы. Какая разница. Это просто сон.
– Ильми? – Веймар протянул руку, чтобы коснуться, но рука прошла насквозь.
Странный сон. Хотя бы потому, что он понимает, что это сон. Даже не кошмарный, как обычно, где он снова и снова её теряет. Где она умирает, её убивают, а он бьётся в невидимое стекло рыбой об лёд, снова и снова умирая вместе с ней и проклиная себя за бессилие. Просто сон-воспоминание. Ниточка памяти и светлой грусти о несбывшемся счастье, непоправимых ошибках, своей ушедшей юности и юной девочке, которую не вернуть. А может, последняя встреча, прежде чем навсегда проститься на перекрёстке миров. Они расстались на вечность больше века назад, но так и не успели проститься. Он так мечтал снова её коснуться, пробивал пространство и время, чтобы услышать голос, увидеть её хотя бы на расстоянии. Вот и встретились, на расстоянии пустоты.
Почему именно сейчас, когда он снова ощутил себя счастливым и живым, вспомнил, как это – любить и быть любимым, научился дышать? Если это не глюк, не бред и полный сдвиг сферы сознания, а он ещё не сошёл с ума. Неконтролируемые паранормы и всплески дара частенько срывают крышу.
– Мар, – послышался еле различимый, но такой знакомый и родной голос. Так его называла только она. – Нет, ты не сошёл с ума. Ты меня не слышал, не видел, не чувствовал, но я всегда была рядом, сердцем и душой. И снова вернусь, если ты меня отпустишь на перерождение. Моя жизнь полвека, как закончилась, но я не могу уйти, твоя воля неизмеримо сильнее моей. Куда мне бороться с Сильнейшим, главой одарённого рода, а тем более – Творцом. А мне так хочется снова жить, – сквозь туман проступила тёплая, грустная, немного виноватая улыбка.
– Прости, я не хотел. Не знал. Я… очень виноват перед тобой, – Веймар сглотнул горечь, ставшую в горле комом.
– Никто не виноват, родной. Не твоя вина, что я родилась слабой, без дара и шанса на долгую жизнь. Так сложились гены. В чем ещё ты виновен, в том, что наш мир погибал? Что наши чувства были под запретом? Не ты устроил глобальную катастрофу, и эти дурацкие законы написал не ты, – Ильми коснулась его щеки невесомой прозрачной рукой, словно благословляя и снимая остатки вины. – Так обстоятельства сложились. Почему они так сложились, почему именно так, могли бы сложиться иначе – я не знаю, и у нас совсем мало времени. Это знает и лучше объяснит твоя птичка. Тебе очень повезло с ней, это твой шанс и счастливый случай. Не упусти его. Береги её, как берёг меня и нашу дочь.
– Дочь? – растерянно переспросил Веймар. Сердце заколотилось, как сумасшедшее, будто пытаясь выпрыгнуть из груди. – У нас родилась дочь?
Которую он не увидел. И не увидит уже никогда. Дар долголетия – тоже паранорма, а у жителей колоний их нет. Вдали от месторождений, без связи с кристаллами и живительной силы сердца Альтерры, альтерцы старели и умирали слишком быстро. Даже если дочь пошла в отца, прошло больше века беспощадного времени. Слишком поздно, чтобы увидеть её живой. Но она была. А значит, птичка права. Велики шансы, что его род не угас, у него есть потомки. Уже прапраправнуки, но главное – они где-то есть. Веймара накрыла безумная надежда, напополам с глупой, какой-то детской радостью и терпкой горечью.
– Дочь…? – повторил Веймар, всё ещё боясь поверить, что это не сон, не пьяный бред, а он не сошёл с ума.
Ильми кивнула, пряча грустную улыбку и блеснувшие в глазах слёзы.
– Знаешь, как я злилась, когда проснулась на полпути к Терране? А потом поняла, ты спасал нас обеих. Я назвала её Марейя. Это чудо, что она появилась на свет, ведь обычно союзы одарённых с неодарёнными бесплодны. Когда я поняла, что у меня будет малыш, я сначала поверить не могла и плакала от счастья. Потом испугалась… что об этом узнают, а твоего ребёнка у меня отнимут. Или убьют. Совет… они могли, – Ильмирана вздрогнула, будто этот страх оставался с ней и за гранью жизни. – Ублюдок, грязная кровь, такой позор великого Ледяного рода и его главы. Этого нам бы не простили, а что я могла сделать против толпы одарённых, – она горько усмехнулась. – Повезло, что о нашей связи никто помыслить не мог, ты хорошо её скрывал, и никому из них не было до меня дела. Но я так не умела. Я могла только избегать одарённых, но рано или поздно, кто-то мог догадаться, заметить, на кого похож ребёнок, прочесть мои мысли или память, узнать свою кровь. Я была ужасе и отчаянии, вообще не понимала, что мне делать. И я сбежала. Улетела с Терраны первым же кораблём, лишь бы быстрей и подальше.
– Значит, Альянс, – сделал вывод Веймар. То ли плакать, то ли смеяться.
Он тщетно искал своих детей по всем колониям, но прочёсывать Альянс? Скрываться от врага на территории другого врага, без магии, денег и документов, совсем одной? Такое в сферу сознания никому всерьёз не приходило. Кроме Летты. Феникс вне политики, над пространством и временем, мыслит совершенно иначе. Ей вообще нет разницы, что, где и когда прочёсывать.
– Альянс, – кивнула призрачная тень Ильмираны. – Средств хватило на рейс до Ферранты, но я сошла немного раньше, на пересадочной станции. А потом долго путала следы, чтобы затеряться. Украшений, что ты мне дарил, хватило на новые документы, другое лицо и ещё несколько перелётов. Ищите следы Марейи на Сильване.
– Знаю. Отдалённая аграрная глубинка, на задворках Альянса, куда даже самые чокнутые пираты не летают. Невыгодно, больше топлива уйдёт, чем награбят, – смутно припомнил Веймар.
Обрывки растрёпанных мыслей осыпались льдинками, застыли и снова заметались колючим снежным вихрем. Он внезапно достучался до небес, но оказался не готов. Хотелось спросить и сказать так много, пока не растаял непрочный мостик над вечностью, пока тонкую нить снова не разорвала бесконечная неодолимая стена. Теперь уже бесповоротно, окончательно и навеки. Какой она была, их дочь, которой давно нет? Как сложились их коротенькие, хрупкие жизни? Без него.
– Она была похожа на тебя, – Ильми попыталась воспроизвести мыслеобразы, чтобы он считал из её памяти, но у неё не хватило сил. Слишком трудно для фантома, который сам почти не отличался от мыслеобраза, призрачного осколка прошлого, который уже таял.
Глава 15. НЕУЧТЕННЫЙ ФАКТОР
… Альвирон, Центральный куб, Запретные горы
Веймар и Летта парили на крыльях эйфории, где-то среди звёзд, над уровнем неба, в бесконечности, вне времени и любых границ. Между ними паутинками протянулась уютная, бархатная тишина, согретая лишь дыханием, биением сердец и шелестом плазмы. Две полярные энергии то расходились, то сплетались в сети, продолжая и дополняя друг друга.
Летта обняла Веймара крыльями, как шёлковой пеленой, обхватила его бедра стройными ногами, притягивая к себе и приглашая к большему. Веймара не нужно было просить дважды. Не сдержав хриплого стона, он плавно вошёл в желанное податливое тело.
Теперь сладкого стона не сдержала уже птичка, выгибаясь навстречу и оплетая его ногами и крыльями ещё плотней. Мёртвая хватка и бескрайняя нежность, неистовая страсть и трепетная, прозрачная близость… самое изумительное и безумное сочетание. Уже не паутинка, а тросы высокопрочной закалённой стали. Стоны растворились в долгом, таком же безумном поцелуе со вкусом пламени и льда. Диком, пьяном, грешном и святом танце любви, древнем, как само Мироздание.
... Моя, только моя. И я твой.
… Твоя. Мой. Вместе…
Ни он, ни она не скрывали чувств и желаний. Да такую лавину и невозможно скрыть. Тем более, в глубоком ментальном контакте, единении и со-единении, почти в слиянии. Когда обнажены не только тела – разумы и души, а все чувства неразделимы. Больше, чем секс, чем страсть, власть и любая игра, даже больше, чем жизнь. Летта и Веймар больше не боролись, не конкурировали, не трахались, даже не занимались любовью. Они были любовью, дарили её, светились ей, сияли и дышали любовью, согревая друг друга. Такие настоящие сейчас, открытые и откровенные, любящие и любимые. Самые счастливые среди бесчисленных вселенных и миров.
Веймар физически ощущал, как стремительно и бесповоротно тает мёртвый вековой лёд, переплавляясь в силу. Как трещат внутренние оковы и барьеры, срываются, рассыпаются один за другим на безобидные снежинки и искристую алмазную пыль. Эти же алмазные искры-звёзды зажигались в глазах, отражаясь в удвоенных пульсирующих зрачках Летты, как в обсидиановых клинках или чёрных зеркалах. В её глазах мерцали встречные звёзды, и каждая искорка была словно живительный весенний луч, капелька тепла и света. Она стала для него целым миром… даже больше.
... Моя Вселенная…
Мир Веймара снова рассыпался на пиксели, сверкающую пыль и осколки льда, оставляя его в уютной пустоте. Без мыслей, без памяти, без лжи, боли и вины. Из пустоты, как на чистом холсте, медленно собирался новый, новорождённый мир. По капелькам, по фрагментам, складывая цветные стёклышки-детали в витражные узоры невиданной красоты и гармонии.
Летта доверчиво и сладко заснула на его плече, укрыв мужчину своими крыльями, нежнее самого мягкого и пушистого пледа, надёжнее любой брони. Веймар тихонько коснулся кончиками пальцев её лица, смоляной прядки волос на щеке, в которой запуталось пёрышко. Будто пытался убедиться, что она реальна, выгравировать в памяти её черты, сонную улыбку, тени от ресниц, тёплое дыхание и этот бесценный миг. Больше чем секс или любой контакт – глубокая эмпатия, осознанная взаимосвязь, тайна и таинство, эротика душ.
А был ли он свободен до неё? Знал ли вообще, что такое свобода, какова она на вкус, как пахнет, какого цвета? Он был рабом утраты, травмы, прошлого, обстоятельств, заложником ситуации и чужих установок, которых ему насовали в голову совсем не для его блага. С Леттой, несмотря на Печать, он свободнее, чем когда-либо был. И счастливее. Просто не сразу понял. Не распознал неучтённый, но самый весомый фактор – любовь. Альтерцы – однолюбы, не каждому даётся вторая попытка, второй шанс любить и вторая заявка на личное счастье. Потому и так трудно, почти невозможно поверить, что он не просто выжил, а способен заново жить. И любить, как в первый и последний раз. Безусловно, безоговорочно, безгранично, всем сердцем и тем, что от него осталось.
Ни страх, ни ненависть, даже благодарность или страсть не могли коснуться дна его уставшей, потерянной, почти убитой души, застывшей и заледеневшей, лишь бы не чувствовать боли. Стать лучиком тепла и света, согреть не постель, не самомнение, а сердце. Без птички он и не жил вовсе. Сознанием Творца, даже его краешком и проблесками, всё воспринималось совсем иначе.
Сущность Летты не была циничной, эгоистичной, пугающей или жестокой. Она могла такой казаться, носить такую личину, играть и провоцировать, покусывать за дутое самолюбие и гордыньку, держать бастионы и щиты, менять роли и маски, играть гранями мультиличности и массивами опыта, зачастую горького, жестокого и древнего, как мир. Но никогда не ранила, не унижала, не причиняла боли. Под масками и за бастионами душа была тёплой, понимающей и заботливой, ласковой, любопытной, немного озорной, искренней и бесконечно родной. Всё прежнее потеряло значимость. Обиды, непонимание, страх, злость, реванш, месть, власть – всё растаяло, стало неважным, пустяковым, смешным. Они с птичкой могли оказаться друг для друга роковыми, безжалостными и беспощадными, но стали… спасением, исцелением, обоюдным шансом. Он теперь скорее сдохнет, чем воспользуется ее доверием и своим преимуществом.
В груди предательски, горьковато щемило. Веймар прижал её к себе, как самое драгоценное и единственное, что у него осталось. Больше всего на свете хотелось, чтоб так было всегда. а сладенькая птичка больше не улетала. Без всяких дурацких клятв, договоров и сделок. Свить уютное гнёздышко, где просто жить, любить друг друга и растить маленьких птенчиков и снеговичков. У них могли быть чудесные малыши… И почему “могли”? Могут. Откуда-то он это просто знал. Это не мог знать ум, память или жизненный опыт, но знала частица Созидателя внутри него.
Летта что-то проворковала сквозь дрёму, прижалась ближе и уютно забросила на него ножку. Лучше момента присвоить это крылатое, многомерное, невероятно красивое и безумно желанное сокровище — не найти. Но снова попытается опечатать птичку и снова неудачно, совсем позорище будет. Его дар Творца ещё совсем слаб и не стабилен, он сам толком не понимает, что делает. То, что удалось поймать птичку – скорее случайность. Доверие — хрупкая льдинка, хрустальный цветок, расцветающий только раз. Разбитое однажды, оно навсегда оставляет шрамы, убивая любовь и близость. Остаётся только видимость, бессмысленная игра, где каждый ход — защита от новой боли. Он не хотел так. А как – пока не знал. Веймар зарылся лицом в бархатную мягкость плазмы и прикрыл глаза.
Где-то вовне, за границами их уютного микромира, вспыхивали и гасли звёзды, кружились планеты, ветвились, рождались и исчезали миры, растворяясь в бездне времён. Где-то там, тысячелетия назад, а может мгновения, в глубинах чужой и чуждой, неизмеримо далёкой вселенной, от бушующего океана пламени отделилась крошечная золотая искорка, блёстка-пылинка кванта сознания. Новорождённая сущность феникса испуганно замерла между чернильной тьмой и ослепительной бездной лучистой энергии, неумело осознавая себя отдельной личностью, носителем разума и воли. Самое первое воспоминание Летты, с которого она началась, как живое разумное существо и огненный элементаль. А он, ледяная задница, неведомо как подглядел в замочную скважину Мироздания.
С самосознанием и волей у блестинки-звёздочки появился выбор: вернуться обратно в океан и слиться с бесконечностью Огня и Света, вспыхнуть и растаять в чернильном, бесконечном ничто, или сойти в материю и плотные миры, обретая плоть. Любопытная капелька выбрала последнее. Милая и смешная, даже на птичку ещё не похожая. Один фокус восприятия, пара тоненьких, но цепких усиков-ниточек, белоснежно-чистый лист памяти, а вместо сферы сознания и вовсе точка. Веймар забылся и попытался дотронуться, но случайная проекция воспоминания уже растаяла льдинкой в причудливых потоках времени. Перед ним расстилалось просто белое, будто заснеженное пространство, слегка подёрнутое дымкой.
Из пространства несмело проступил полупрозрачный силуэт, вроде хрустальной статуэтки. Только её края и черты лица расплывались туманом, как акварель. А может, слёзы. Какая разница. Это просто сон.
– Ильми? – Веймар протянул руку, чтобы коснуться, но рука прошла насквозь.
Странный сон. Хотя бы потому, что он понимает, что это сон. Даже не кошмарный, как обычно, где он снова и снова её теряет. Где она умирает, её убивают, а он бьётся в невидимое стекло рыбой об лёд, снова и снова умирая вместе с ней и проклиная себя за бессилие. Просто сон-воспоминание. Ниточка памяти и светлой грусти о несбывшемся счастье, непоправимых ошибках, своей ушедшей юности и юной девочке, которую не вернуть. А может, последняя встреча, прежде чем навсегда проститься на перекрёстке миров. Они расстались на вечность больше века назад, но так и не успели проститься. Он так мечтал снова её коснуться, пробивал пространство и время, чтобы услышать голос, увидеть её хотя бы на расстоянии. Вот и встретились, на расстоянии пустоты.
Почему именно сейчас, когда он снова ощутил себя счастливым и живым, вспомнил, как это – любить и быть любимым, научился дышать? Если это не глюк, не бред и полный сдвиг сферы сознания, а он ещё не сошёл с ума. Неконтролируемые паранормы и всплески дара частенько срывают крышу.
– Мар, – послышался еле различимый, но такой знакомый и родной голос. Так его называла только она. – Нет, ты не сошёл с ума. Ты меня не слышал, не видел, не чувствовал, но я всегда была рядом, сердцем и душой. И снова вернусь, если ты меня отпустишь на перерождение. Моя жизнь полвека, как закончилась, но я не могу уйти, твоя воля неизмеримо сильнее моей. Куда мне бороться с Сильнейшим, главой одарённого рода, а тем более – Творцом. А мне так хочется снова жить, – сквозь туман проступила тёплая, грустная, немного виноватая улыбка.
– Прости, я не хотел. Не знал. Я… очень виноват перед тобой, – Веймар сглотнул горечь, ставшую в горле комом.
– Никто не виноват, родной. Не твоя вина, что я родилась слабой, без дара и шанса на долгую жизнь. Так сложились гены. В чем ещё ты виновен, в том, что наш мир погибал? Что наши чувства были под запретом? Не ты устроил глобальную катастрофу, и эти дурацкие законы написал не ты, – Ильми коснулась его щеки невесомой прозрачной рукой, словно благословляя и снимая остатки вины. – Так обстоятельства сложились. Почему они так сложились, почему именно так, могли бы сложиться иначе – я не знаю, и у нас совсем мало времени. Это знает и лучше объяснит твоя птичка. Тебе очень повезло с ней, это твой шанс и счастливый случай. Не упусти его. Береги её, как берёг меня и нашу дочь.
– Дочь? – растерянно переспросил Веймар. Сердце заколотилось, как сумасшедшее, будто пытаясь выпрыгнуть из груди. – У нас родилась дочь?
Которую он не увидел. И не увидит уже никогда. Дар долголетия – тоже паранорма, а у жителей колоний их нет. Вдали от месторождений, без связи с кристаллами и живительной силы сердца Альтерры, альтерцы старели и умирали слишком быстро. Даже если дочь пошла в отца, прошло больше века беспощадного времени. Слишком поздно, чтобы увидеть её живой. Но она была. А значит, птичка права. Велики шансы, что его род не угас, у него есть потомки. Уже прапраправнуки, но главное – они где-то есть. Веймара накрыла безумная надежда, напополам с глупой, какой-то детской радостью и терпкой горечью.
– Дочь…? – повторил Веймар, всё ещё боясь поверить, что это не сон, не пьяный бред, а он не сошёл с ума.
Ильми кивнула, пряча грустную улыбку и блеснувшие в глазах слёзы.
– Знаешь, как я злилась, когда проснулась на полпути к Терране? А потом поняла, ты спасал нас обеих. Я назвала её Марейя. Это чудо, что она появилась на свет, ведь обычно союзы одарённых с неодарёнными бесплодны. Когда я поняла, что у меня будет малыш, я сначала поверить не могла и плакала от счастья. Потом испугалась… что об этом узнают, а твоего ребёнка у меня отнимут. Или убьют. Совет… они могли, – Ильмирана вздрогнула, будто этот страх оставался с ней и за гранью жизни. – Ублюдок, грязная кровь, такой позор великого Ледяного рода и его главы. Этого нам бы не простили, а что я могла сделать против толпы одарённых, – она горько усмехнулась. – Повезло, что о нашей связи никто помыслить не мог, ты хорошо её скрывал, и никому из них не было до меня дела. Но я так не умела. Я могла только избегать одарённых, но рано или поздно, кто-то мог догадаться, заметить, на кого похож ребёнок, прочесть мои мысли или память, узнать свою кровь. Я была ужасе и отчаянии, вообще не понимала, что мне делать. И я сбежала. Улетела с Терраны первым же кораблём, лишь бы быстрей и подальше.
– Значит, Альянс, – сделал вывод Веймар. То ли плакать, то ли смеяться.
Он тщетно искал своих детей по всем колониям, но прочёсывать Альянс? Скрываться от врага на территории другого врага, без магии, денег и документов, совсем одной? Такое в сферу сознания никому всерьёз не приходило. Кроме Летты. Феникс вне политики, над пространством и временем, мыслит совершенно иначе. Ей вообще нет разницы, что, где и когда прочёсывать.
– Альянс, – кивнула призрачная тень Ильмираны. – Средств хватило на рейс до Ферранты, но я сошла немного раньше, на пересадочной станции. А потом долго путала следы, чтобы затеряться. Украшений, что ты мне дарил, хватило на новые документы, другое лицо и ещё несколько перелётов. Ищите следы Марейи на Сильване.
– Знаю. Отдалённая аграрная глубинка, на задворках Альянса, куда даже самые чокнутые пираты не летают. Невыгодно, больше топлива уйдёт, чем награбят, – смутно припомнил Веймар.
Обрывки растрёпанных мыслей осыпались льдинками, застыли и снова заметались колючим снежным вихрем. Он внезапно достучался до небес, но оказался не готов. Хотелось спросить и сказать так много, пока не растаял непрочный мостик над вечностью, пока тонкую нить снова не разорвала бесконечная неодолимая стена. Теперь уже бесповоротно, окончательно и навеки. Какой она была, их дочь, которой давно нет? Как сложились их коротенькие, хрупкие жизни? Без него.
– Она была похожа на тебя, – Ильми попыталась воспроизвести мыслеобразы, чтобы он считал из её памяти, но у неё не хватило сил. Слишком трудно для фантома, который сам почти не отличался от мыслеобраза, призрачного осколка прошлого, который уже таял.
