— Преступных? — переспросил Волков.
— Такие там есть у большинства, уж поверьте, — кивнула я. — Несколько нетрудных для меня услуг — до заказных убийств, естественно, не опускалась — и вот меня уже считают человеком благонадёжным те, кто мне нужен. От дел, которые я вела со своими союзниками, временными или же постоянными, я получала деньги. На первых порах маленькое десятилетнее дитя, естественно, пытались обмануть, но дорого за это платили.
— Ты их убивала? — прищурившись, уточнил Волков.
— Нет-нет, зачем же я буду так щедро расходовать выгодных мне людей? — взмахнула кистями рук я. — Я убивала их далеко не всегда, вы что? Нас в тех кругах не так много, можно сказать даже слишком мало для того, чтобы убивать направо и налево. Просто делала так, что они образумливались и больше так не делали. Если, конечно, оставались живы — всё зависело от тяжести их обмана, некоторые из них даже пытались меня убрать, воспользовавшись, и таких я не жалела. Имея нужные связи, которые я активно расширяла, это было не так уж и сложно. Нелегальными связями я пользовалась в основном для того, чтобы точно знать, когда меня вновь заказали прежние союзники или разной степени давности враги. Иногда даже удавалось от этих же связей узнать, кто меня заказал. Похищения пока опустим, рассмотрим покушения на жизнь. Таких было в основном два типа — заказав наёмника или же отравив. Наёмников я просто убивала, потом путём интриг, интрижек и небольших серий самостоятельных расследований узнавала, кто заказчик, и либо убивала, либо отбивала всякое желание связываться со мной как с врагом. Чаще всего второе, как вы понимаете, потому что провернуть убийство влиятельного человека и потом скрыть все улики сложнее, чем надавить и запугать. В случае с ядом было чуть сложнее. Как правило действовали через прислугу на приёмах по типу официантов и прочих. Именно поэтому я всегда запоминала, кто подаёт мне еду и у какого официанта с подноса взяла, например, прохладительный напиток.
— У тебя, получается, прекрасная память на лица, — заметил профессор. — Врождённое или…
— Или, — подтвердила я. — У меня прекрасная память сама по себе, но конкретно привычку запоминать даже самые, казалось бы, незначительные лица пришлось в себе вырабатывать. Ту прислугу, у кого мою жизнь просто купили за определённую сумму денег, я даже не трогала, знала — их убьют как свидетелей их же покупатели. Ну как не трогала… Не убивала после того, как давлением вызнавала, кто был подставным лицом, через которое мою жизнь купили. С заказчиками поступала также, как с заказчиками наёмников. Тех же, с кем поступали ещё боле грязно, запугивая, чтобы они преподнесли мне яд, я обеспечивала защитой и потом по известной схеме поступала с заказчиками. Прислуга эта в последствии не редко становилась моими союзниками — очень удобными союзниками, прошу заметить, не стоит их недооценивать. Не удивлюсь, если некоторые из покушений стали-таки для меня травмой, например те, что почти удались или самые ранние. В общем, как видите, играла я грязно, но не грязнее остальных. Оправданий себе не ищу.
— Грязно, — не стал спорить Волков. — Но так как ты просто обеспечивала себе финансовую и личную безопасность, осуждать тебя не за что. Ты просто использовала их же методы против них, не вижу ничего несправедливого. И тем не менее лёгкая вина, больше даже похожая на досаду, на твоей ауре присутствует. Отчего?
— Это легко объяснимо, но говорить мне об этом всё же неприятно, — я позволила себе тяжело вздохнуть и слегка поморщиться. — Помните, что я говорила вчера на вашем уроке про грань допустимого? Иногда про неё забывала и я сама. Власть затмевала разум и я, как это можно назвать, начинала «играть в бога». Если видела, что кто-то ведёт игру совсем грязно, даже не против меня, а просто сам по себе, или же злоупотребляет своим положением, например безнаказанно насилует девушек или торгует наркотиками, а то и вовсе людьми, я часто не могла удержаться от того, чтобы сместить его с пьедестала. Винить я себя за это не могу, так как не считаю свои действия несправедливыми. Однако лёгкая досада присутствует, так как я понимаю, что заигрывалась, беря на себя роль судьи, не имея на то права. Даже при понимании, что официальное правосудие там было бессильно, а вот я имела возможность карать. Дело в том, что мне зачастую не было никакого дела до справедливости или до жизни тех, кому они эти жизни ломают. Я прекрасно понимала, что за красивыми словами про спасение невинных людей и справедливую кару скрывается банальное наслаждение тем, что я имею возможность наказать. Наслаждение своей властью. С этим нужно было быть осторожнее.
— То бишь ты творила хорошие дела, но то, что они были мотивированны грязными побуждениями, заставляет тебя досадовать на себя? — приподнял брови Волков. — Интересно. Весьма интересно. Честно говоря, я уже даже не знаю, как к тебе относиться. С одной стороны, ты просто отвратительный человек, почти образцовая представительница тех кругов, в которых росла. А если смотреть с другой стороны, то, что ты, живя среди таких людей, смогла сохранить в себе понятия о долге, справедливости, и определённое благородство, пусть и своеобразное, и не стать высокомерной дрянью, ни во что не ставящей чужие жизни и думающей лишь о себе, достойно восхищения. Целители разума, конечно, не должны говорить такого своим пациентам и это весьма непрофессионально с моей стороны, но ты, насколько я понял, любишь честность.
Несколько секунд я просто смотрела ему в глаза, а потом неожиданно даже для самой себя рассмеялась. Звонко, запрокинув голову к потолку и от души, так, как не смеялась последние пару лет.
— У вас… у вас поразительная интуиция на то, что следует говорить, — сквозь смех выдавила я, в попытках успокоиться уже сгибаясь и прикрывая рот ладонью. — Я… я больше всего люблю, когда мне люди прямо говорят, как ко мне относятся… после светских лицемеров это как глоток чистого воздуха…, но ваши слова…
От смеха на глазах даже слёзы выступили, которые я тут же принялась утирать. Боги! Это ж надо было так сформулировать! Волков наблюдал за моим приступом веселья изучающим взглядом, явно не понимая, что меня так рассмешило.
— Простите, — выдавила я из себя, всё ещё давя смешки, но успокаиваясь. — Просто… Просто честно сказать, то, что вы сказали, это, пожалуй, самая чёткая характеристика, которую мне давали когда-либо. Меня рассмешило то, что мне её дал человек, к которому я сама не знаю, как относиться, хотя обычно мне для того, чтобы сформировать мнение о человеке, достаточно пары часов общения. Но я немного облегчу вам задачу. Характеристику, которую вы мне дали, можно обрисовать двумя словами: благородная дрянь. Я себя называю так. Ну или справедливая стерва. Что-то в этом роде. Как к этому относиться решать вам.
Ещё около часа ушло на разной степени тяжести для меня вопросы о моей семье, о некоторых моих взглядах на мир, об отношениях со сверстниками и прочем, однако это не помешало мне выйти из кабинета в удивительно приподнятом настроении. Нет, правда, давно я так не смеялась.
Ночью меня разбудил неожиданный стук в дверь. Ядде тоже встрепенулась — здесь в принципе ни у кого с реакцией проблем не было — но я махнула рукой, мол, сама открою. Набросила на себя недавно разученный щит на случай, если это нас выманивает какой-нибудь их тех духов, из-за которых мы должны не пропускать свет в коридор с наступлением темноты и закрывать ставни, подошла к двери и поинтересовалась:
— Кто?
— Твоя тётя, — ответил мне из-за двери голос Ольги.
Я напряглась. Что могло понадобиться тёте от меня посреди ночи? Памятуя о технике безопасности, потребовала:
— Докажи.
— Молодец, — усмехнулись за дверью. — При нашей первой встрече я подарила тебе серебряные серьги в виде сов с изумрудами вместо глаз и тела. Ты сказала, что будешь надевать их в те дни, когда одерживаешь очередную победу с помощью своего ума и мудрости.
Хм. Пожалуй, действительно она. Если о серьгах, подаренных ей, можно было как-то узнать, то сказанные мной тогда слова вряд ли известны кому-то, кроме неё. Серьги эти я действительно сделала символом своей победы. Символом, понятным лишь единицам в моём былом окружении, но ставшим очень привычным. Я в принципе любительница символики и символичности.
Открыв дверь и подняв взгляд на тётю, слегка недовольно поинтересовалась:
— Ради чего понадобилось будить меня в три часа ночи.
— Ради неожиданных гостей, — хмыкнула тётя. — Велес просил передать, что прилетел твой отец, требует встречи с тобой. Как он умудрился, не имея колдовской силы, активировать ступу, которую зачем-то хранил, мы понятия не имеем. Моя задача проследить, чтобы ваша встреча прошла без неожиданностей.
— Мля… — я протёрла глаза, сжала двумя пальцами переносицу и тихо сонно выругалась. Потом вышла за порог, чтобы не мешать спать Барашку, закрыла за собой дверь и поинтересовалась. — А просто послать его, не тревожа меня, нельзя было?
— Увы, он весьма настойчив, — пожала плечами тётя. — Можно, конечно, просто телепортировать его обратно, отобрав ступу, но Велес подозревает, и подозревает вполне обосновано, что если не дать ему встретиться с тобой, то он найдёт-таки способ поговорить с тобой в тайне от нас. Ты и сама знаешь, он трус, но он весьма умён и хитёр.
— А до утра подождать он не может? — капризно протянула я. — Задолбал. Только порадовалась, что уж теперь точно никогда его не увижу, как он, блин, снова нарисовался, хрен сотрёшь. Ладно, в чём-то вы правы, проще сразу разобраться с этим досадным недоразумением. Сейчас, накину что-нибудь тёплое и выйду.
Тётя кивнула, и я вновь скрылась в комнате. Создав тусклый колдовской светлячок — намедни нашла это полезное заклинание в учебнике по бытовому колдовству, который для жизни сочла самым полезным — порылась в шкафу в поисках сапог и плаща.
— Что-то случилось? — сонно поинтересовалась Барашек.
— Да так, — махнула я рукой. — Объявился тут кое-кто. Досадная глупость, но разобраться лучше сейчас. Спи, я скоро вернусь.
Барашек, приподнявшая голову от подушки, кивнула и уронила её обратно, пробормотав:
— Давай… Шли их всех лесом, нечего честным адепткам спать мешать.
Я усмехнулась, натянула на себя всё, что надо, и вышла. Отец стоял внизу лестницы с мелкими ступеньками, которая вела ко входу в Терем. Привычно перебарывая желание скривиться, я пошла по ступеням, чувствуя за спиной тётю, и остановилась, когда нас разделяло всего три ступеньки, спокойно глядя на него. Начинать разговор первой я не намеривалась. Это он прилетел сюда посреди ночи, пусть и говорит. Что-то не складывалось в привычный пазл в том, что я видела, но я никак не могла понять, что именно. Наверное, плохо соображала спросонья. Всё-таки любые мозги начнут тормозить, если их хозяйку разбудили в три часа ночи, когда она до полуночи сидела за учебниками.
— Рад тебя видеть, — наконец выдал он, и я с лёгким удивлением заметила, что он с трудом скрывает неловкость и как будто бы стыд. Посмотрев мне через плечо, отец кивнул. — И тебя тоже, Оль.
— Не смей называть так, будто ты мне всё ещё брат, — процедила тётя. — Я тебе не Оля, а Ольга. Ещё лучше, профессор Воронова.
— К сожалению, не могу ответить тебе той же радостью, — надменно бросила я.
И тут я поняла, что не так — у мужчины, которого я всегда знала как гордого и сильного руководителя, пусть и труса, был совершенно несвойственный ему взгляд. Какой-то больной, усталый, и тени под глазами такие, как если бы он не спал несколько ночей — в свете луны это было особенно заметно. После наших слов болезненность этого взгляда стала ещё более явной. Жалости я не испытала, лишь отстранённое недоумение. Боль, та душевная боль, которая пробуждалась при каждой встрече с родителями, вновь сжала сердце, напоминая, что жалости этот человек не заслужил.
Отец тяжело вздохнул, посмотрел мне в глаза, слегка прищурившись, и вдруг произнёс:
— Ты выросла поразительно похожей на меня.
Гнев на миг взметнулся в сердце, заставив на манер тёти процедить:
— Не смей произносить подобных слов. Я та ещё дрянь, но никогда не стану такой трусливой швалью, как ты. Между нами из схожести одна лишь фамилия, да и той ты не достоин.
Я видела, как отец стиснул зубы, усмиряя гордость, чтобы сдержать ответ. Гнев был мимолётным, ведь я знала, что падаль на подобии него столь сильных чувств не заслуживает, хватит с него и моих боли и моего презрения, и потому его попытки не ответить мне на мою дерзость и откровенные оскорбления позабавили.
— Отец, меня из-за того, что ты не смог выбрать времени для визита лучше, чем ночь, подняли с кровати, — напомнила я ему, чтобы поскорее с этим закончить. — А мне через два часа просыпаться и идти на занятия. Так что говори побыстрее, что тебе от меня нужно, и я пойду досыпать. Не хочу клевать носом на мифологии, она у нас сегодня первой.
— Я прилетел, чтобы забрать тебя, — выдал мой горе-папаша, и я с трудом сдержалась от того, чтобы не рассмеяться горьким злым смехом. Мне хотелось послушать, что он станет говорить дальше. — Мы долгие годы отгораживались от тебя, чтобы у колдунов крови не было возможности свести тебя с ума, убив нас. Пока ты испытывала к нам ненависть и презрение, твой рассудок не могла подкосить наша гибель, сколько бы Хаоса ни было в твоей крови. Но теперь ты прошла Посвящение и можешь отречься от своей силы. Мы вернёмся домой, и снова заживём как нормальная семья…
— Молчать, — таким тоном, что этот человек, сам привыкший командовать, действительно заткнулся, уронила я и, по-змеиному растягивая слова, произнесла, встречаясь с удивлённым взглядом. — Какая красивая… сказка. Как нормальная семья. Снова. Это даже забавно. А напомни-ка мне, когда это мы жили как нормальная семья, чтобы снова начать так жить? Это когда я из кожи вон лезла, лишь бы заслужить хоть каплю вашего внимания, играла роль идеальной девочки, только чтобы вы могли с гордостью хвастаться своим друзьям «своим маленьким гением»? Нет пап, прости, но в это я не вернусь, я не для того с корнем вырывала из себя болезненную привязанность к вам двоим, чтобы снова этим заболеть. Одиннадцать лет прошло, а я до сих пор последствия разгребаю, не в силах даже собственное колдовство контролировать. К целителю разума вон даже хожу, лишь бы стать безопасной для окружающих. Ты говоришь, что вы заботились обо мне, предавая… Чтобы я не сошла с ума отдалились от меня, когда оказалось, что я родилась колдуньей. Очень красивые слова.
— Но… — попытался было возразить отец.
— Молчать! — снова заткнула его я. Мне даже голоса не надо было повышать — тона было достаточно. Честно сказать, до этой ночи я и не подозревала, что могу говорить так. Нет, я всегда умела ставить на место даже просто интонацией, но так сильно, презрительно и одновременно с этим властно и холодно я до этого не говорила никогда. — Слова действительно красивые. Вот только знаешь, когда я действительно чуть не сошла с ума? Когда те, кто был для меня целым миром, чьё одобрение было единственной моей целью, бросили меня одну в пустой квартире в мой день рождения, испуганную и непонимающую, что происходит, ничего не объясняя и даже не успокоив.
