Целью моих изысканий было найти или придумать способ скрыть или замаскировать свой энергетический контур, чтобы никто и никогда кроме тех, кто уже знает, больше не узнал о нашей с Ядде губительной связи. Несколько часов поисков, наброски расчётов и собственная гениальность особой пользы не принесли. Неизменяемость энергетического контура осталась постулатом, который мне пока что не удалось опровергнуть. Не скажу, что я с этим смирилась и заброшу попытки, но пока так. Однако способ защитить наш секрет всё же есть. Взгляните на мой энергетический контур.
Волков слегка удивился, но, судя по тому, как в следующую секунду сощурился, послушался. Я его понимала. Такая резкая перемена решений для меня не свойственна, когда в этом нет необходимости, и он, изучавший меня и в нашу первую встречу, и в Велесову ночь, и сегодня на уроке, наивно думая, что не замечен, не может этого не понимать. Естественно ему стало интересно, что же изменило моё поведение.
Я удовлетворённо кивнула, когда он перестал щуриться, закончив смотреть на мой энергоконтур, и пояснила:
— Уже сейчас смотреть сложно. А если я смогу снять перчатки и маску, то станет вовсе ослеплять. И наш с Барашком секрет окажется достаточно хорошо защищён.
— С Барашком? — позабавлено хмыкнув, переспросил Волков и весело сверкнул глазами.
— Ну вы же видели сестру, — фыркнула я тоже слегка забавляясь. — Маленькая, кудрявая, упрямая как десять меня, и когда стоит на месте, то перекатывается с носка на пятку так, что как будто подпрыгивает. Чем не Барашек? Сложно не оговориться.
— Действительно, — в улыбке Волкова появилось что-то новое, словно он был доволен тем, как я отзывалась о Барашке.
На миг задумавшись, с чего бы это, я запнулась о странное осознание. Я назвала Ядде сестрой. Вслух. Даже не задумываясь. Как-то слишком быстро я её… принимаю. А ведь нельзя! Она не должна становиться мне близкой! Это для неё же самой опасно! И уж тем более нельзя показывать так явно своё отношение к ней посторонним, даже Волкову. Тем более Волкову. Видимо, приняв решение честно отвечать на его вопросы, как бы это ни было неприятно, я невольно и опрометчиво ослабила контроль над тем, что и как говорю. Больше такого повториться не должно.
— Значит, ради её безопасности ты готова даже довериться мне? — тем временем вернулся к теме профессор.
Я чуть развела руками и почти повторила то, что уже говорила Ядде, но при этом подробно раскладывая ход своих рассуждений, чтобы он меня лучше понял:
— Чтобы снять маску и перчатки, мне необходимо обрести контроль. Единственный, кто может мне с этим на данный момент помочь, сейчас сидит передо мной. Моё нежелание лечиться — не более, чем каприз. Признаю, я во многом избалована и на самом деле являюсь взбалмошной, сумасбродной, местами чрезмерно гордой, где-то даже заносчивой и капризной особой. Всё это не удивительно для той, кто росла среди роскоши и золотой молодёжи. Ещё менее удивительно это для той, кто при этом всю жизнь слышала о себе от других, что она гений. Что она красавица, что её пение подобно ангельскому, что она вундеркинд, что она восхитительна и прочее. Однако при всём этом я действительно невероятно умна и приоритеты расставлять умею. На одной чаше весов мой каприз, на другой — жизнь другого человека. Больше того, жизнь человека, чья смерть с высокой вероятностью окончательно подточит мой и без того основательно расшатанный рассудок. Выбор очевиден, не правда ли?
— Действительно, — кивнул Волков и прокашлялся. — Ты удивительно чётко оцениваешь себя.
Хм, ну да. У него была возможность наблюдать некоторые из упомянутых мной качеств. Например, сегодня на обеде, где я была слишком избирательна в блюдах при том уровне нагрузки, который взваливался на нас, пусть и была голодна.
Нормальные люди в таких условиях довольствуются даже средним уровнем еды — а здесь он был куда выше — и не особо перебирают, какое блюдо они любят, какое не любят. Колдовство оказалось весьма истощающим занятием, так как энергии тратилось много. Нормальный адекватный человек в таком состоянии съест, допустим, рис, даже если до этого он ему не нравился. Максимум, при наличии разнообразия блюд, которое у нас имело место быть, он выберет то, что нравится ему больше всего из предложенного.
Я же была сильно привередлива и в этом плане. Для меня нормально отказаться есть что-либо даже без веских причин, просто потому что «не хочу», или потому что мне не слишком нравится какая-то конкретная специя. Если бы на столе не оказалось ничего, что я хочу или же хотя бы люблю, я бы вполне могла дождаться ужина, так как ещё не дошла до той стадии голода, когда могла бы съесть что угодно просто из биологической необходимости. Так что да, я избалованна, и моё отношение к еде это достаточно хорошо демонстрирует.
То, что я не кланялась Перуну и явно демонстрировала недовольство обществом целого бога, который просто не понравился мне как личность, точно сказало Волкову о весьма не малой для смертного существа гордости. Профессор с его умом и наблюдательностью не мог этого не отметить. Учитывая то, как среди колдунов принято относиться к богам, он вполне вероятно мог предположить и то, что гордость эта может быть с уклоном в заносчивость, которая у меня действительно порой имеет место быть. Но пока к ней в комплекте не идёт снобизм «золотой деточки» меня это качество, проявляющееся не слишком часто, не смущает.
Взбалмошность и сумасбродность, которые я честно стараюсь в себе контролировать и показывать только тогда, когда можно и уместно, я при нём пока не демонстрировала. Однако учитывая мои качества, перечисленные выше, предположение — именно предположение, не вывод — о наличии во мне и этого, тоже можно сделать.
Так что не удивительно, что Волков со мной согласен. Немного удивляет другое — то, что он это согласие не стал скрывать.
— А вы удивительно честны, — кивнула я в ответ. — Многие на вашем месте стали бы заверять меня, что я вовсе не избалованная капризная сука, коей и намерена остаться, так как меня в этом плане всё устраивает, а просто человек со сложной судьбой и от того сложным характером.
— Ты и то, и другое одновременно, — уголок рта Волкова дёрнулся в мимолётной иронии. — Последствия твоей сложной судьбы нам и предстоит разгребать. Но вот что касается твоей избалованности и так далее… Ты права, характеризуя себя так, но вот что странно… Будучи гордой и даже кое-где заносчивой, возможно, пока не наблюдал, ты совершенно не проявляешь свойственного таким как ты высокомерия, которое, как правило, тоже характерная черта тебе подобным. Ты явно относишься к жизни как её хозяйка, даже отсутствие выбора для тебя непривычно и удивляет, но при этом я не заметил, чтобы к окружающим ты относилась так, словно они не достойны того же. Скорее даже наоборот. Что тебя сберегло?
— На ряду с всячески возвышающим меня обществом у меня много лет подряд был дядя, который был для меня куда большим авторитетом, — я чуть повела плечами. — Он тоже признавал за мной всё, что отмечало во мне общество. Но он никогда не возвышал меня за счёт всех этих качеств. Мне всегда есть, куда расти — так он говорил. Все вокруг не хуже меня просто потому, что я родилась баловнем судьбы. Лишь некоторые, и то как правило по другим параметрам. Тоже его слова. И правдивость его слов я признаю, потому что это логично и разумно. Не могу не признать. Больше того, к живущим здесь с моей стороны относиться высокомерно было бы вдвойне глупо. Местные в большинстве своём превосходят меня как минимум по двум параметрам: они могут контролировать себя и свою силу, они знают куда больше о жизни на колдовской стороне России, чем я, так как росли здесь, в то время как мне приходится изучать всё с нуля. Это не делает их выше меня, но всё же. Дядино обучение помогло не стать чем-то подобным Павлу. Кстати, какое наказание он понёс, вы не знаете?
— Им занимался лично Велес, — пожал плечами Волков. — Так что, думаю, ему пришлось ой как не сладко. Академик очень разозлился, когда я доложил ему о случившемся.
— Прекрасно, — по моим губам мельком скользнула довольная улыбка. Всё больше и больше мне нравится наш академик как глава всего этого дурдома, надо же. — Надеюсь, ему будет достаточно этого и мне не придётся ещё раз добавлять от себя.
Я уже знала, почему ни учителя, ни сам Велес до этого не вмешивались в их с Павлом отношения. Потому что до наблюдаемого мной случая всё не выходило за рамки самого обычного соперничества с периодическими публичными перебранками. То есть всё было в пределах того, с чем два относительно взрослых совершеннолетних колдуна должны уметь справиться сами. Чай не маленькие дети, которых ещё нужно только учить коммуникации друг с другом. А то, что видела я в первое утро по прибытие, вероятно было срывом психанувшего Павла, которому надоело вечно проигрывать моей маленькой язве.
— Я тоже надеюсь на это, — кивнул Волков. — И, несомненно, радует, что ты в отличие от него не поддалась губительному влиянию тех слоёв общества, в которых вы росли, в столь полной мере. И так, вернёмся к основному. Значит, как я понял, ты не собираешься сопротивляться моим попыткам тебе помочь потому, что появилось что-то, что в твоих глазах и при применении банальной логики перевешивает то, что ты считаешь одним из своих капризов?
— Именно, — кивнула я. — Но не думайте, что я стану доверять вам просто так. Я хочу, чтобы вы принесли колдовскую клятву, что сказанное мной на наших сеансах о себе от вас не узнает больше никто. Включая Велеса, если что. Я специально поинтересовалась, в книгах сказано, что целители разума дают такую клятву организации, в которой работают, и клиенту, если он того желает. Мне одной лишь клятвы руководству не достаточно. Не уверенна, что там не было оговорки от Велеса стиля «рассказывать нельзя никому, кроме меня» или что-то из этой степи.
— Вижу, ты уже успела кое-что понять о нашем академике, — понимающе усмехнулся профессор.
— Он очень любит оставлять себе разного рода лазейки, в том числе и в клятвах, — не стала отпираться я. — Но учитывая, что в числе всего прочего он бог разума и хитрости, это естественно. Я и сама люблю подобное проворачивать, чего уж греха таить?
— Что ж, хорошо, — кивнул Волков и, абсолютно спокойно глядя мне в глаза, произнёс нужную мне формулировку.
Отлично. Теперь излишняя болтливость будет стоить ему колдовской силы. Так будет немного спокойнее.
— Благодарю, — кивнула я тем тоном, которым обычно благодарят за услугу, необходимость в которой очень нежеланна, но всё же имеется.
— Если ты действительно намерена вылечиться, то тебе стоит перестать относиться к происходящему как к поединку, — вдруг мягко произнёс Волков, являя «чудеса» проницательности, и в его всепонимающем взгляде тенью скользнуло сочувствие. — Я не соперник на поле боя и тем более не враг. Можешь перестать просчитывать каждое слово и просто вести себя естественно.
— Для меня естественно просчитывать каждое своё слово, — хмыкнула с лёгким налётом иронии я. — А перестать относиться к нашим встречам как к поединкам я, увы, вряд ли смогу. Это не в моих привычках. Больше того, в моей голове хранится слишком много и своих, и чужих тайн, достаточное количество которых нельзя выдать ни в коем случае и ни для каких целей, так что не просчитывать всё произносимое мне и нельзя. Но от этого есть и польза. Я, конечно же, буду взвешивать всё, что собираюсь сказать, но в силу принятого мной решения целью будет не обмануть или запутать вас, а сделать так, чтобы вы достаточно хорошо всё поняли.
— Ясно, — тяжело вздохнул Волков. — Над доверием, несмотря на принесённую мною клятву, предстоит ещё долгая работа.
— Ну вы же не думали, что будет легко, — поддела я его, мимолётно улыбнувшись.
— Не думал, — улыбнулись мне в ответ. — В таком случае, раз уж основные моменты касательно твоего поведения на сеансах мы выяснили, перейдём к делу. Первые сеансы, пока не знаю, в каком количестве, будут без применения колдовства с моей стороны. Чтобы вылечить какую-то травму колдовством нужно досконально знать, в чём она заключается и почему она стала травмой. Учитывая, сколько у тебя их, можно сказать, что вероятно мне придётся узнать тебя и твою жизнь от и до прежде, чем начать непосредственное лечение. Боюсь представить, сколько на это уйдёт времени, но цель оправдывает затраченные усилия, — на этих словах я, не удержавшись, мысленно хмыкнула «ну конечно, судьба целого мира от моего психологического здравия зависит». — Начнём с самого, пожалуй, очевидного… Что из того, что случалось в твоей жизни, по твоему мнению оставило тебе самую большую травму?
Я знала правильный ответ, и знала, что его всё равно придётся произнести, но с губ защитной реакцией сама собой сорвалась шутка:
— Достоевский.
— Что? — не понял Волков.
— Достоевский, — повторила я, смакуя его реакцию, и всё же пояснила. — В семь лет я из интереса прочитала «Преступление и наказание» Фёдора Михайловича. Далеко не детское чтиво, скажу я вам. Это было ошибкой. Ещё большей ошибкой стало на этом не остановиться и прочитать после этого ещё несколько его работ, включая такие как «Идиот» и «Братья Карамазовы». Произведения, несомненно, великие, Достоевский гениален, но по сравнению с этим всё, что было в моей жизни после — так, лёгкая разминка для психики.
Волков сдавленно фыркнул, не слишком успешно пытаясь скрыть смех.
— Не, сюда определённо стоило придти уже ради этого, — задумчиво произнесла я, окидывая его оценивающим взглядом.
— Ради чего? — удивился Волков.
— Вы единственный, кому смешон мой юмор, — объяснила я со всё столь же задумчиво-отстранённым видом. — Иронично, что при этом вы мой психотерапевт, — и с наигранной заботой добавила. — Слушайте, может вам самому полечиться?
Тут до профессора дошло, что я просто стебусь. Мы посмотрели друг другу в глаза и, не выдержав, всё же прыснули в кулаки. Что ж, ладно, хоть что-то от всего этого хорошее — я нашла человека с моим чувством юмора.
— Так, ладно, а если серьёзно? — всё же сумев подавить приступ смеха, вернулся к теме Волков.
— А если серьёзно… — веселье схлынуло волной, и я тяжело вздохнула. Челюсти свело, мешая сказать то, что я не произносила вслух с шести лет. Не говорила даже дяде, что это ранило меня. Никому. Совсем. Переборов себя, я процедила сквозь зубы, стараясь, чтобы мой голос звучал хотя бы относительно спокойно, пусть и тихо. — А если серьёзно, то мои так называемые родители. Трусливые ничтожества, испугавшиеся собственной шестилетней дочери. Полагаю, что краткий пересказ этой истории вы уже знаете от дяди?
Взгляд Волкова на долю секунды вильнул в сторону. Совсем незаметно для нормального человека, но до нормальности мне так же далеко, как Барашку до царевны, так что это сразу выдало верность моих догадок.
— Можете не отговариваться и не оправдывать дядю, — холодно хмыкнула я, догадываясь также и о том, что последует дальше. — Я прекрасно знаю, что дядя умеет расставлять приоритеты также хорошо, как и я, если не лучше. Он несомненно любит меня и уважает мои личные границы, и я уверена, что он не сказал ничего кроме описания некоторых основных ситуаций в общих чертах.
Волков слегка удивился, но, судя по тому, как в следующую секунду сощурился, послушался. Я его понимала. Такая резкая перемена решений для меня не свойственна, когда в этом нет необходимости, и он, изучавший меня и в нашу первую встречу, и в Велесову ночь, и сегодня на уроке, наивно думая, что не замечен, не может этого не понимать. Естественно ему стало интересно, что же изменило моё поведение.
Я удовлетворённо кивнула, когда он перестал щуриться, закончив смотреть на мой энергоконтур, и пояснила:
— Уже сейчас смотреть сложно. А если я смогу снять перчатки и маску, то станет вовсе ослеплять. И наш с Барашком секрет окажется достаточно хорошо защищён.
— С Барашком? — позабавлено хмыкнув, переспросил Волков и весело сверкнул глазами.
— Ну вы же видели сестру, — фыркнула я тоже слегка забавляясь. — Маленькая, кудрявая, упрямая как десять меня, и когда стоит на месте, то перекатывается с носка на пятку так, что как будто подпрыгивает. Чем не Барашек? Сложно не оговориться.
— Действительно, — в улыбке Волкова появилось что-то новое, словно он был доволен тем, как я отзывалась о Барашке.
На миг задумавшись, с чего бы это, я запнулась о странное осознание. Я назвала Ядде сестрой. Вслух. Даже не задумываясь. Как-то слишком быстро я её… принимаю. А ведь нельзя! Она не должна становиться мне близкой! Это для неё же самой опасно! И уж тем более нельзя показывать так явно своё отношение к ней посторонним, даже Волкову. Тем более Волкову. Видимо, приняв решение честно отвечать на его вопросы, как бы это ни было неприятно, я невольно и опрометчиво ослабила контроль над тем, что и как говорю. Больше такого повториться не должно.
— Значит, ради её безопасности ты готова даже довериться мне? — тем временем вернулся к теме профессор.
Я чуть развела руками и почти повторила то, что уже говорила Ядде, но при этом подробно раскладывая ход своих рассуждений, чтобы он меня лучше понял:
— Чтобы снять маску и перчатки, мне необходимо обрести контроль. Единственный, кто может мне с этим на данный момент помочь, сейчас сидит передо мной. Моё нежелание лечиться — не более, чем каприз. Признаю, я во многом избалована и на самом деле являюсь взбалмошной, сумасбродной, местами чрезмерно гордой, где-то даже заносчивой и капризной особой. Всё это не удивительно для той, кто росла среди роскоши и золотой молодёжи. Ещё менее удивительно это для той, кто при этом всю жизнь слышала о себе от других, что она гений. Что она красавица, что её пение подобно ангельскому, что она вундеркинд, что она восхитительна и прочее. Однако при всём этом я действительно невероятно умна и приоритеты расставлять умею. На одной чаше весов мой каприз, на другой — жизнь другого человека. Больше того, жизнь человека, чья смерть с высокой вероятностью окончательно подточит мой и без того основательно расшатанный рассудок. Выбор очевиден, не правда ли?
— Действительно, — кивнул Волков и прокашлялся. — Ты удивительно чётко оцениваешь себя.
Хм, ну да. У него была возможность наблюдать некоторые из упомянутых мной качеств. Например, сегодня на обеде, где я была слишком избирательна в блюдах при том уровне нагрузки, который взваливался на нас, пусть и была голодна.
Нормальные люди в таких условиях довольствуются даже средним уровнем еды — а здесь он был куда выше — и не особо перебирают, какое блюдо они любят, какое не любят. Колдовство оказалось весьма истощающим занятием, так как энергии тратилось много. Нормальный адекватный человек в таком состоянии съест, допустим, рис, даже если до этого он ему не нравился. Максимум, при наличии разнообразия блюд, которое у нас имело место быть, он выберет то, что нравится ему больше всего из предложенного.
Я же была сильно привередлива и в этом плане. Для меня нормально отказаться есть что-либо даже без веских причин, просто потому что «не хочу», или потому что мне не слишком нравится какая-то конкретная специя. Если бы на столе не оказалось ничего, что я хочу или же хотя бы люблю, я бы вполне могла дождаться ужина, так как ещё не дошла до той стадии голода, когда могла бы съесть что угодно просто из биологической необходимости. Так что да, я избалованна, и моё отношение к еде это достаточно хорошо демонстрирует.
То, что я не кланялась Перуну и явно демонстрировала недовольство обществом целого бога, который просто не понравился мне как личность, точно сказало Волкову о весьма не малой для смертного существа гордости. Профессор с его умом и наблюдательностью не мог этого не отметить. Учитывая то, как среди колдунов принято относиться к богам, он вполне вероятно мог предположить и то, что гордость эта может быть с уклоном в заносчивость, которая у меня действительно порой имеет место быть. Но пока к ней в комплекте не идёт снобизм «золотой деточки» меня это качество, проявляющееся не слишком часто, не смущает.
Взбалмошность и сумасбродность, которые я честно стараюсь в себе контролировать и показывать только тогда, когда можно и уместно, я при нём пока не демонстрировала. Однако учитывая мои качества, перечисленные выше, предположение — именно предположение, не вывод — о наличии во мне и этого, тоже можно сделать.
Так что не удивительно, что Волков со мной согласен. Немного удивляет другое — то, что он это согласие не стал скрывать.
— А вы удивительно честны, — кивнула я в ответ. — Многие на вашем месте стали бы заверять меня, что я вовсе не избалованная капризная сука, коей и намерена остаться, так как меня в этом плане всё устраивает, а просто человек со сложной судьбой и от того сложным характером.
— Ты и то, и другое одновременно, — уголок рта Волкова дёрнулся в мимолётной иронии. — Последствия твоей сложной судьбы нам и предстоит разгребать. Но вот что касается твоей избалованности и так далее… Ты права, характеризуя себя так, но вот что странно… Будучи гордой и даже кое-где заносчивой, возможно, пока не наблюдал, ты совершенно не проявляешь свойственного таким как ты высокомерия, которое, как правило, тоже характерная черта тебе подобным. Ты явно относишься к жизни как её хозяйка, даже отсутствие выбора для тебя непривычно и удивляет, но при этом я не заметил, чтобы к окружающим ты относилась так, словно они не достойны того же. Скорее даже наоборот. Что тебя сберегло?
— На ряду с всячески возвышающим меня обществом у меня много лет подряд был дядя, который был для меня куда большим авторитетом, — я чуть повела плечами. — Он тоже признавал за мной всё, что отмечало во мне общество. Но он никогда не возвышал меня за счёт всех этих качеств. Мне всегда есть, куда расти — так он говорил. Все вокруг не хуже меня просто потому, что я родилась баловнем судьбы. Лишь некоторые, и то как правило по другим параметрам. Тоже его слова. И правдивость его слов я признаю, потому что это логично и разумно. Не могу не признать. Больше того, к живущим здесь с моей стороны относиться высокомерно было бы вдвойне глупо. Местные в большинстве своём превосходят меня как минимум по двум параметрам: они могут контролировать себя и свою силу, они знают куда больше о жизни на колдовской стороне России, чем я, так как росли здесь, в то время как мне приходится изучать всё с нуля. Это не делает их выше меня, но всё же. Дядино обучение помогло не стать чем-то подобным Павлу. Кстати, какое наказание он понёс, вы не знаете?
— Им занимался лично Велес, — пожал плечами Волков. — Так что, думаю, ему пришлось ой как не сладко. Академик очень разозлился, когда я доложил ему о случившемся.
— Прекрасно, — по моим губам мельком скользнула довольная улыбка. Всё больше и больше мне нравится наш академик как глава всего этого дурдома, надо же. — Надеюсь, ему будет достаточно этого и мне не придётся ещё раз добавлять от себя.
Я уже знала, почему ни учителя, ни сам Велес до этого не вмешивались в их с Павлом отношения. Потому что до наблюдаемого мной случая всё не выходило за рамки самого обычного соперничества с периодическими публичными перебранками. То есть всё было в пределах того, с чем два относительно взрослых совершеннолетних колдуна должны уметь справиться сами. Чай не маленькие дети, которых ещё нужно только учить коммуникации друг с другом. А то, что видела я в первое утро по прибытие, вероятно было срывом психанувшего Павла, которому надоело вечно проигрывать моей маленькой язве.
— Я тоже надеюсь на это, — кивнул Волков. — И, несомненно, радует, что ты в отличие от него не поддалась губительному влиянию тех слоёв общества, в которых вы росли, в столь полной мере. И так, вернёмся к основному. Значит, как я понял, ты не собираешься сопротивляться моим попыткам тебе помочь потому, что появилось что-то, что в твоих глазах и при применении банальной логики перевешивает то, что ты считаешь одним из своих капризов?
— Именно, — кивнула я. — Но не думайте, что я стану доверять вам просто так. Я хочу, чтобы вы принесли колдовскую клятву, что сказанное мной на наших сеансах о себе от вас не узнает больше никто. Включая Велеса, если что. Я специально поинтересовалась, в книгах сказано, что целители разума дают такую клятву организации, в которой работают, и клиенту, если он того желает. Мне одной лишь клятвы руководству не достаточно. Не уверенна, что там не было оговорки от Велеса стиля «рассказывать нельзя никому, кроме меня» или что-то из этой степи.
— Вижу, ты уже успела кое-что понять о нашем академике, — понимающе усмехнулся профессор.
— Он очень любит оставлять себе разного рода лазейки, в том числе и в клятвах, — не стала отпираться я. — Но учитывая, что в числе всего прочего он бог разума и хитрости, это естественно. Я и сама люблю подобное проворачивать, чего уж греха таить?
— Что ж, хорошо, — кивнул Волков и, абсолютно спокойно глядя мне в глаза, произнёс нужную мне формулировку.
Отлично. Теперь излишняя болтливость будет стоить ему колдовской силы. Так будет немного спокойнее.
— Благодарю, — кивнула я тем тоном, которым обычно благодарят за услугу, необходимость в которой очень нежеланна, но всё же имеется.
— Если ты действительно намерена вылечиться, то тебе стоит перестать относиться к происходящему как к поединку, — вдруг мягко произнёс Волков, являя «чудеса» проницательности, и в его всепонимающем взгляде тенью скользнуло сочувствие. — Я не соперник на поле боя и тем более не враг. Можешь перестать просчитывать каждое слово и просто вести себя естественно.
— Для меня естественно просчитывать каждое своё слово, — хмыкнула с лёгким налётом иронии я. — А перестать относиться к нашим встречам как к поединкам я, увы, вряд ли смогу. Это не в моих привычках. Больше того, в моей голове хранится слишком много и своих, и чужих тайн, достаточное количество которых нельзя выдать ни в коем случае и ни для каких целей, так что не просчитывать всё произносимое мне и нельзя. Но от этого есть и польза. Я, конечно же, буду взвешивать всё, что собираюсь сказать, но в силу принятого мной решения целью будет не обмануть или запутать вас, а сделать так, чтобы вы достаточно хорошо всё поняли.
— Ясно, — тяжело вздохнул Волков. — Над доверием, несмотря на принесённую мною клятву, предстоит ещё долгая работа.
— Ну вы же не думали, что будет легко, — поддела я его, мимолётно улыбнувшись.
— Не думал, — улыбнулись мне в ответ. — В таком случае, раз уж основные моменты касательно твоего поведения на сеансах мы выяснили, перейдём к делу. Первые сеансы, пока не знаю, в каком количестве, будут без применения колдовства с моей стороны. Чтобы вылечить какую-то травму колдовством нужно досконально знать, в чём она заключается и почему она стала травмой. Учитывая, сколько у тебя их, можно сказать, что вероятно мне придётся узнать тебя и твою жизнь от и до прежде, чем начать непосредственное лечение. Боюсь представить, сколько на это уйдёт времени, но цель оправдывает затраченные усилия, — на этих словах я, не удержавшись, мысленно хмыкнула «ну конечно, судьба целого мира от моего психологического здравия зависит». — Начнём с самого, пожалуй, очевидного… Что из того, что случалось в твоей жизни, по твоему мнению оставило тебе самую большую травму?
Я знала правильный ответ, и знала, что его всё равно придётся произнести, но с губ защитной реакцией сама собой сорвалась шутка:
— Достоевский.
— Что? — не понял Волков.
— Достоевский, — повторила я, смакуя его реакцию, и всё же пояснила. — В семь лет я из интереса прочитала «Преступление и наказание» Фёдора Михайловича. Далеко не детское чтиво, скажу я вам. Это было ошибкой. Ещё большей ошибкой стало на этом не остановиться и прочитать после этого ещё несколько его работ, включая такие как «Идиот» и «Братья Карамазовы». Произведения, несомненно, великие, Достоевский гениален, но по сравнению с этим всё, что было в моей жизни после — так, лёгкая разминка для психики.
Волков сдавленно фыркнул, не слишком успешно пытаясь скрыть смех.
— Не, сюда определённо стоило придти уже ради этого, — задумчиво произнесла я, окидывая его оценивающим взглядом.
— Ради чего? — удивился Волков.
— Вы единственный, кому смешон мой юмор, — объяснила я со всё столь же задумчиво-отстранённым видом. — Иронично, что при этом вы мой психотерапевт, — и с наигранной заботой добавила. — Слушайте, может вам самому полечиться?
Тут до профессора дошло, что я просто стебусь. Мы посмотрели друг другу в глаза и, не выдержав, всё же прыснули в кулаки. Что ж, ладно, хоть что-то от всего этого хорошее — я нашла человека с моим чувством юмора.
— Так, ладно, а если серьёзно? — всё же сумев подавить приступ смеха, вернулся к теме Волков.
— А если серьёзно… — веселье схлынуло волной, и я тяжело вздохнула. Челюсти свело, мешая сказать то, что я не произносила вслух с шести лет. Не говорила даже дяде, что это ранило меня. Никому. Совсем. Переборов себя, я процедила сквозь зубы, стараясь, чтобы мой голос звучал хотя бы относительно спокойно, пусть и тихо. — А если серьёзно, то мои так называемые родители. Трусливые ничтожества, испугавшиеся собственной шестилетней дочери. Полагаю, что краткий пересказ этой истории вы уже знаете от дяди?
Взгляд Волкова на долю секунды вильнул в сторону. Совсем незаметно для нормального человека, но до нормальности мне так же далеко, как Барашку до царевны, так что это сразу выдало верность моих догадок.
— Можете не отговариваться и не оправдывать дядю, — холодно хмыкнула я, догадываясь также и о том, что последует дальше. — Я прекрасно знаю, что дядя умеет расставлять приоритеты также хорошо, как и я, если не лучше. Он несомненно любит меня и уважает мои личные границы, и я уверена, что он не сказал ничего кроме описания некоторых основных ситуаций в общих чертах.
