— Ну открой рот-то уже, сколько можно?
— Хватит в молчанку играть, от тебя счастьем разит на все окрестности, завидно ведь, — недовольно тянула обычно бесстрастная тихая Мирана.
— Как вы задолбали, идиотки недоделанные! — рявкнула, выскакивая из комнаты, Хесса и, демонстративно зажав уши, пронеслась мимо Лин в сад.
— Да что рассказывать? — тихо, еще больше пламенея щеками, сказала Сальма и стиснула руки на коленях. — Я же в прошлый раз... это только второй.
— У кого-то и раза не было, глупая, — сказала Тасфия и ободряюще погладила Сальму по плечу. — Всем хочется знать.
— Он был ласков. Он всегда ласков, — Сальма зажмурилась, и в наступившей тишине отчетливо фыркнула Лалия. На нее опасливо косились, но сейчас Сальма притягивала к себе и взгляды, и внимание. Казалось, даже солнце подсвечивает ее золотые волосы как-то особенно.
— Я так надеюсь, — выдохнула она, прижимая ладони к горящим щекам, — так хочу провести с ним следующую течку. С Фаизом было... страшно.
Нет, то, что почувствовала Лин, конечно же, не было ревностью. И бесстыдным интересом тоже! И она вовсе не собиралась слушать, как сладко и умело владыка целует и… все прочее. Хотя отметила, что тот умеет быть очень разным: следы на теле Лалии ничуть не походили на ласку, от которой млел бы кто-то вроде Сальмы.
Она даже честно порадовалась за Сальму — та хоть и раздражала временами, но была доброй, искренней, без внутренней подлости, даже завидовать всерьез не умела. И все же…
В свою комнату Лин ушла в раздрае и, чтобы успокоиться, весь вечер вспоминала сегодняшние игры с Исхири. Вернее, не сами игры, а то, что она думала и чувствовала в это время. Казалось, вот-вот поймает за кончик хвоста что-то важное, но оно ускользало в последний миг, дразнило и не давалось, совсем как Исхири, играя в догонялки.
Проснулась она от пронзительного крика. Тот ввинчивался в уши и в мозг, и в нем было столько ужаса, что Лин слетела с кровати, схватив первый попавшийся халат, и выскочила из комнаты.
— Что случилось?
— Что происходит?
— Да что за херня опять творится?
Из комнат выскакивали анхи, кто в халатах, кто и вовсе без всего. Кто-то зажигал свет. Крик оборвался, сменился громкими болезненными всхлипами, Лин была уже рядом, поэтому увидела все первой. На разворошенной кровати сидела Сальма, даже в неверном, еще слабом свете она казалась белее, чем ее постель, и дикими глазами смотрела на золотые волосы в собственных руках. На голове торчали во все стороны огрызки неровно отстриженных прядей. Сальма подняла голову, невидяще посмотрела на Лин и завыла, жутко и пронзительно.
Откуда-то сбоку донеслась яростная ругань Хессы.
— Лежать, мразь. Лежать, не дергаться, сказала!
К Лин подошла Лалия, тронула за плечо, отодвигая, присела рядом с Сальмой и притянула к себе, та вряд ли понимала, что происходит. Безвольно висела в руках Лалии, выла по-прежнему, но вдруг замолчала, спросила, глядя с ужасом почему-то на Лин:
— За что?
По мнению старшего агента Линтариены, ответ был очевиден.
— После того, что было вчера? Кому-то не понравилось видеть тебя счастливой, вот и все. А вот кому… — она обернулась, высматривая Хессу. Крикнула: — Кто там у тебя?
— Махона, т-тварь тупая, — сдавленно отозвалась та. — Лежать, сука!
— Махо-она, — протянула Лалия. — Ладно. Я предупреждала. — Мягко отстранила от себя застывшую Сальму, велела Лин: — Посиди с ней, — и вышла.
Лин присела рядом с Сальмой, взяла за руку. Пальцы были ледяными. Утешать она не умела, хотя иногда — по работе — случалась и такая необходимость. Но утешать из-за обрезанных волос? Можно, конечно, сказать, что не волосы делают человека — даже анху — по-настоящему привлекательным, но вряд ли эта простая истина дошла бы до Сальмы и в ее обычном состоянии, а сейчас и вовсе прозвучит как издевательство. Лин молча растирала холодные пальцы, грела в ладонях, старалась не поддаваться рвущему душу бешенству, потому что с Махоной есть кому разобраться и без нее, а Сальма… Бездна, что же с ней делать? Лучше бы рыдала, пусть даже выла, чем это мертвое, могильное молчание.
Откуда пришла мысль, Лин сама не поняла, та казалась дикой, нелогичной, но… «Хуже не будет», — решила она и заговорила:
— Сальма. Пожалуйста, Сальма, расскажи мне о море. Я видела твои рисунки, но как оно ощущается? Какой там ветер, как там дышится? Как бьются волны о скалы, очень громко? Правда, что плавать в море даже легче, чем в купальне, что оно само тебя держит? И рыбу там едят даже бедняки, потому что поймать ее ничего не стоит? Правда, что оно бескрайнее и где-то далеко сливается с небом?
Сальма слушала и будто оживала. Лин вспоминала Утес и, наверное, в ее голосе, в вопросах было слишком много нахлынувшей вдруг тоски. Моря ей не хватало, и так же должно было не хватать Сальме, в ее рисунках это чувствовалось.
— Ты где жила, на самом-самом берегу? — Лин не знала, Сальма не рассказывала ни о доме, ни о том, как попала сюда. — Правда, что волны выносят на берег раковины и слезы моря? И то надвигаются на сушу, то отступают прочь? Ты умеешь плавать? Правда, что волны качают тебя, пока плывешь, как будто ребенка в ладонях? А правда, что…
И тут Сальма зарыдала. Уткнулась в грудь Лин, бормотала что-то бессвязно. Слезы текли ручьем, промачивали тонкий халат, а Лин наконец вздохнула спокойно. Жить будет. Она продолжала говорить, вспоминая, как ходила вечерами посидеть на набережной: о том, что волны, она слышала, шепчут, когда море доброе, и рычат, когда злое, а иногда умеют смеяться, но, Сальма, как такое может быть?
— Может, — сказала вдруг та, подняв мокрое от слез лицо. — Правда, Лин, море смеется. Ах, как я скучаю… оно смеется и плачет, любит и гневается. Оно может убить и спасти. А если взобраться вечером на вершину самой высокой скалы, увидишь, как в темноте загораются огни в глубине. Они манят, но тот, кто послушает их зов, никогда не вернется на берег. И я туда больше не вернусь. — Она вздохнула, судорожно, тяжело, провела ладонью по оставшимся клочкам волос — лицо исказилось, как от невыносимой боли — и продолжила, почти спокойно: — Меня подарили владыке в прошлом году. Я была счастлива. Баринтар — бедный лепесток, крошечная часть суши, с одной стороны — скалы, с другой — море. Если бы не море и не помощь Имхары, мы бы не выжили. Владыка Асир… то, что он принял меня, оставил при себе, не отправил к нижним, это такая честь, не только для меня, для всей семьи. Я ведь даже не дочь нашего владыки, я племянница.
Она снова взяла Лин за руку и, облизав губы, сказала тихо:
— Владыка Асир любит волосы. А во мне и нет больше ничего. Кому я нужна такая? Мне теперь нечего делать здесь.
Лин покачала головой и сказала то, что давно просилось на язык:
— Волосы не голова, отрастут, — и добавила быстро, пока Сальма не успела надумать каких-нибудь глупостей: — В тебе есть больше. Душа и сердце. Владыка мудр, он видит не только внешнюю красоту.
— Во всех нас есть душа, — с сомнением сказала Сальма. — И в Нариме. Она была у владыки в прошлую течку, тайно напилась эликсира плодородия, представляешь? Что было... Нет, владыка ничего ей не сделал, даже к нижним не отправил, только пригрозил, что отправит, если такое снова случится. И в Махоне... Наверное. Она не была такой раньше. Что с ней станет теперь, Лин?
— Скоро узнаем, — в комнату шагнула Хесса, рубашка на ней была изодрана в клочья, сквозь лохмотья виднелись свежие царапины и голая грудь.
— О, великие предки! — воскликнула Сальма. — Что с тобой?
— Махону твою психованную скручивала, а у нее ногти и ножницы, — дернула плечом Хесса. — Хватит сопли распускать. Радуйся, что она эти ножницы тебе в глаз не воткнула. Вот это была бы херня.
У Сальмы расширились глаза, она хватанула ртом воздуха и вдруг спрыгнула с кровати.
— Где она? Я хочу понять...
— Да там валяется, — Хесса посторонилась, уступая дорогу. — Клибы стерегут. Иди двинь ей по почкам.
— П..по почкам? — переспросила Сальма, растерянно глядя на Хессу. — Нет, я просто хотела...
Она выскочила наружу, а Хесса с тоской посмотрела на потолок.
— Какие, блядь, нежные все.
Словно ответом на ее слова, по ушам ударил вопль, тонкий, пронзительный:
— Нет, нет, не-ет! Не на-адо-о!
— Воля владыки, — отрезал Ладуш. Прозвучало с необычной для него жесткостью.
— Пошли посмотрим, — Лин встала. — В порядке знакомства с местной жизнью. Такого я тут еще не наблюдала. Хочу знать, чем все закончится.
Вышли они вовремя, как раз в тот момент, когда клибы передавали вопящую Махону двум довольным кродахам из городской стражи.
— Красавица, — старший из кродахов ущипнул Махону за щеку. — И громкая, у нас многие громких любят. Благодарствуем, господин Ладуш, что и о нас не забываете.
Они ушли, вместе с ними ушел и Ладуш. Сальма стояла посреди зала, обхватив себя руками, и дрожала. Она была не одна, здесь собрались, кажется, все, и все с одинаковым выражением ужаса на лицах смотрели на закрывшуюся за стражниками дверь.
— И так будет с каждой, — сказала Лалия с жутковатой усмешкой. — С каждой, кто не дружит с головой, цыпочки.
Срок, отведенный Сардару и Фаизу на решение проблемы отрекшихся, подходил к концу. Асир почти не видел их обоих, не дергал, не отвлекал — давал время. Чего ему стоило это вынужденное терпение, знал, пожалуй, только Адамас, да еще Лалия. Выдергивал ее из сераля каждую ночь, но иногда и этого не хватало. Асир занимал себя чем мог. К нему потоком шли просители, от благородных до последних простолюдинов. Судил, миловал, отправлял в тюрьму и казнил, провел несколько спонтанных встреч с послами, принял представителей торговых гильдий, уже несколько месяцев ожидавших его благосклонности и внимания за городскими стенами.
Ваган дневал и ночевал во дворце — стражи сюда пришлось набить в последние дни столько, сколько не было даже в смутные времена, когда престол владыки Имхары пустовал, а юный Асир пытался не подпустить к столице тех, кто жаждал выцарапать у него из рук и власть, и страну. Ладуш умудрялся одной рукой подписывать устроившие Асира договоры с торговцами, другой — рассылать приглашения на грядущую ярмарку для знати и при этом расселять гостей и послов во дворце и столице, присматривать за сералем, в котором творилась какая-то ерунда то со скандалами, то с отстриганием волос, и заниматься закупками и организацией будущего праздника. День основания Им-Рока всегда отмечали широко, и Асир не собирался изменять привычкам. К тому же вся эта суета отвлекала его от главного.
Самая роскошная и длинная ярмарка года открывалась сегодня, и Асир по традиции собирался стать первым посетителем. Ради такого случая Ваган выгреб из казарм всех, кто был — очистили подступы к городу, расселили на время по ближайшим предместьям тех, кто сбежал из съеденных песками деревень, бедняков и искателей лучшей жизни.
И даже вопрос, кого взять с собой, не стоял, поэтому Асир вызвал к себе Лин сразу после завтрака.
Не заметить, что творится с пришлой анхой в его присутствии, было сложно. И даже не благодаря запаху, который в последнее время чувствовался отчетливо, слабее, чем у других анх, но гораздо ощутимее, чем в самом начале их знакомства. Просто Лин реагировала на него всей собой. Движения становились скованными и скупыми, будто она боялась невзначай то ли выдать себя, то ли лишний раз коснуться. Во взглядах читался не просто интерес, а пробуждающаяся тяга. Тело наливалось жаром и красками, тянулось к нему, чем сильно нервировало саму Лин.
Асир знал, что может надавить и не получит отказа, знал, но не собирался действовать, потому что хотелось — другого. Осознанного и принятого желания, нормальных реакций настоящей анхи на настоящего кродаха. Хотелось дать ей первую настоящую близость, первую полноценную вязку, когда придет время. А пока — осторожно ходить по краю, вызывая то на откровенность, то на смущение, понемногу подталкивать к пониманию происходящего. И наблюдать.
У него еще не было анх, не подготовленных к своей роли. Даже юные, девственные попадали в его руки готовыми — знали, что их ждет, хотели быть ближе, зачать и родить от владыки или просто жить рядом в ожидании своего кродаха. Они могли бояться, могли ревновать или завидовать, но они были анхами, даже самые сильные и непокорные, и понимали, что это значит. Лин пока не понимала. И Асир собирался показать ей все. Он не знал, была ли Лин влюблена когда-нибудь, но казалось, что нет, и неосознанное движение навстречу стоило поддержать. Приручить, вырастить из неопытного, неуклюжего детеныша анкара — настоящую роскошную самку, зверя, а из зарождающегося желания — полноценную жажду близости.
Лин с Исхири подходили друг другу и будто оба росли, сбрасывая тонкую молодую шерсть и детскую глупость. Асир часто видел их вместе. Он не входил в загон, сдерживал собственный запах и эмоции, но смотреть на двоих, резвящихся на траве, словно не зверь и человек, а два щенка, было приятно и забавно. Забавным было и вгонять Лин в краску. Взрослая, собранная, даже дерзкая иногда, она пунцовела сильнее стыдливой девчонки в первую вязку. «И как она допрашивала подозреваемых с таким-то отзывчивым лицом?» — думал иногда Асир и не находил ответа.
— Я хочу показать тебе лучшую ярмарку Ишвасы, — сказал он, когда Лин вопросительно взглянула на него от дверей. — Верхом ездить умеешь?
— Только за рулем, — та виновато развела руками. — О чем вы, владыка. Я лошадь впервые в жизни из вашего паланкина увидела.
— Я так и думал. Значит, поедешь со мной в седле. По древнему обычаю, — Асир усмехнулся: в древности так увозили похищенных анх, и, судя по залившему Лин ото лба до шеи румянцу, она поняла, о каком обычае речь. Но спорить не стала. Только сказала:
— Опять тапки потеряю.
— Потеряешь — не жалуйся, босиком гулять будешь. Или купим тебе чоботы, к шароварам пойдут.
Лин рассмеялась и уже привычно пошла рядом, чуть дальше, чем принято для хорошей анхи, но достаточно близко, чтобы отчетливо ощущать все оттенки ее эмоций. Смущение, интерес, легкое опасение и столь же легкое сожаление… о чем, хотелось бы знать.
Заседланный Аравак уже ждал у выхода. Асир, отпустив стражу, подхватил Лин на руки, усаживая боком на лошадиную спину. Ничего лишнего — одно движение, но Лин вцепилась в поводья так, что Аравак удивленно поднял морду. Был он вышколенным, хорошим конем, но с диким норовом, который иногда прорывался. Асир похлопал его по крупу, успокаивая, и вскочил в седло, сунул ноги в стремена, невольно втянул запах отливающих под солнцем яркой рыжиной волос и выпутал поводья у Лин из рук.
— За меня держись, не за него. По городу быстро не поскачешь, так что слететь на булыжники тебе не грозит.
Лин тихо выдохнула и обхватила обеими руками за пояс — крепко, по-настоящему, прижавшись всем телом. Будто и впрямь могла свалиться на булыжник и боялась этого — в запахе и в самом деле усилился страх, но, кроме страха, он чуял что-то еще, почти неуловимое, но возбуждающее. Привычное доверие анх пахло иначе, в нем не было ничего особенного. Но Лин не родилась с этим доверием, не воспитывалась с ним. Она доверять училась. Не просила защиты, но неосознанно искала ее, не верила всем подряд кродахам, но начинала доверять Асиру. Ничего внезапного, она поверила с самого первого дня, но с тех пор эта вера укоренилась и окрепла, и сейчас ее можно было уже не угадывать, а чуять, вбирая в себя с каждым вдохом.
— Хватит в молчанку играть, от тебя счастьем разит на все окрестности, завидно ведь, — недовольно тянула обычно бесстрастная тихая Мирана.
— Как вы задолбали, идиотки недоделанные! — рявкнула, выскакивая из комнаты, Хесса и, демонстративно зажав уши, пронеслась мимо Лин в сад.
— Да что рассказывать? — тихо, еще больше пламенея щеками, сказала Сальма и стиснула руки на коленях. — Я же в прошлый раз... это только второй.
— У кого-то и раза не было, глупая, — сказала Тасфия и ободряюще погладила Сальму по плечу. — Всем хочется знать.
— Он был ласков. Он всегда ласков, — Сальма зажмурилась, и в наступившей тишине отчетливо фыркнула Лалия. На нее опасливо косились, но сейчас Сальма притягивала к себе и взгляды, и внимание. Казалось, даже солнце подсвечивает ее золотые волосы как-то особенно.
— Я так надеюсь, — выдохнула она, прижимая ладони к горящим щекам, — так хочу провести с ним следующую течку. С Фаизом было... страшно.
Нет, то, что почувствовала Лин, конечно же, не было ревностью. И бесстыдным интересом тоже! И она вовсе не собиралась слушать, как сладко и умело владыка целует и… все прочее. Хотя отметила, что тот умеет быть очень разным: следы на теле Лалии ничуть не походили на ласку, от которой млел бы кто-то вроде Сальмы.
Она даже честно порадовалась за Сальму — та хоть и раздражала временами, но была доброй, искренней, без внутренней подлости, даже завидовать всерьез не умела. И все же…
В свою комнату Лин ушла в раздрае и, чтобы успокоиться, весь вечер вспоминала сегодняшние игры с Исхири. Вернее, не сами игры, а то, что она думала и чувствовала в это время. Казалось, вот-вот поймает за кончик хвоста что-то важное, но оно ускользало в последний миг, дразнило и не давалось, совсем как Исхири, играя в догонялки.
Проснулась она от пронзительного крика. Тот ввинчивался в уши и в мозг, и в нем было столько ужаса, что Лин слетела с кровати, схватив первый попавшийся халат, и выскочила из комнаты.
— Что случилось?
— Что происходит?
— Да что за херня опять творится?
Из комнат выскакивали анхи, кто в халатах, кто и вовсе без всего. Кто-то зажигал свет. Крик оборвался, сменился громкими болезненными всхлипами, Лин была уже рядом, поэтому увидела все первой. На разворошенной кровати сидела Сальма, даже в неверном, еще слабом свете она казалась белее, чем ее постель, и дикими глазами смотрела на золотые волосы в собственных руках. На голове торчали во все стороны огрызки неровно отстриженных прядей. Сальма подняла голову, невидяще посмотрела на Лин и завыла, жутко и пронзительно.
Откуда-то сбоку донеслась яростная ругань Хессы.
— Лежать, мразь. Лежать, не дергаться, сказала!
К Лин подошла Лалия, тронула за плечо, отодвигая, присела рядом с Сальмой и притянула к себе, та вряд ли понимала, что происходит. Безвольно висела в руках Лалии, выла по-прежнему, но вдруг замолчала, спросила, глядя с ужасом почему-то на Лин:
— За что?
По мнению старшего агента Линтариены, ответ был очевиден.
— После того, что было вчера? Кому-то не понравилось видеть тебя счастливой, вот и все. А вот кому… — она обернулась, высматривая Хессу. Крикнула: — Кто там у тебя?
— Махона, т-тварь тупая, — сдавленно отозвалась та. — Лежать, сука!
— Махо-она, — протянула Лалия. — Ладно. Я предупреждала. — Мягко отстранила от себя застывшую Сальму, велела Лин: — Посиди с ней, — и вышла.
Лин присела рядом с Сальмой, взяла за руку. Пальцы были ледяными. Утешать она не умела, хотя иногда — по работе — случалась и такая необходимость. Но утешать из-за обрезанных волос? Можно, конечно, сказать, что не волосы делают человека — даже анху — по-настоящему привлекательным, но вряд ли эта простая истина дошла бы до Сальмы и в ее обычном состоянии, а сейчас и вовсе прозвучит как издевательство. Лин молча растирала холодные пальцы, грела в ладонях, старалась не поддаваться рвущему душу бешенству, потому что с Махоной есть кому разобраться и без нее, а Сальма… Бездна, что же с ней делать? Лучше бы рыдала, пусть даже выла, чем это мертвое, могильное молчание.
Откуда пришла мысль, Лин сама не поняла, та казалась дикой, нелогичной, но… «Хуже не будет», — решила она и заговорила:
— Сальма. Пожалуйста, Сальма, расскажи мне о море. Я видела твои рисунки, но как оно ощущается? Какой там ветер, как там дышится? Как бьются волны о скалы, очень громко? Правда, что плавать в море даже легче, чем в купальне, что оно само тебя держит? И рыбу там едят даже бедняки, потому что поймать ее ничего не стоит? Правда, что оно бескрайнее и где-то далеко сливается с небом?
Сальма слушала и будто оживала. Лин вспоминала Утес и, наверное, в ее голосе, в вопросах было слишком много нахлынувшей вдруг тоски. Моря ей не хватало, и так же должно было не хватать Сальме, в ее рисунках это чувствовалось.
— Ты где жила, на самом-самом берегу? — Лин не знала, Сальма не рассказывала ни о доме, ни о том, как попала сюда. — Правда, что волны выносят на берег раковины и слезы моря? И то надвигаются на сушу, то отступают прочь? Ты умеешь плавать? Правда, что волны качают тебя, пока плывешь, как будто ребенка в ладонях? А правда, что…
И тут Сальма зарыдала. Уткнулась в грудь Лин, бормотала что-то бессвязно. Слезы текли ручьем, промачивали тонкий халат, а Лин наконец вздохнула спокойно. Жить будет. Она продолжала говорить, вспоминая, как ходила вечерами посидеть на набережной: о том, что волны, она слышала, шепчут, когда море доброе, и рычат, когда злое, а иногда умеют смеяться, но, Сальма, как такое может быть?
— Может, — сказала вдруг та, подняв мокрое от слез лицо. — Правда, Лин, море смеется. Ах, как я скучаю… оно смеется и плачет, любит и гневается. Оно может убить и спасти. А если взобраться вечером на вершину самой высокой скалы, увидишь, как в темноте загораются огни в глубине. Они манят, но тот, кто послушает их зов, никогда не вернется на берег. И я туда больше не вернусь. — Она вздохнула, судорожно, тяжело, провела ладонью по оставшимся клочкам волос — лицо исказилось, как от невыносимой боли — и продолжила, почти спокойно: — Меня подарили владыке в прошлом году. Я была счастлива. Баринтар — бедный лепесток, крошечная часть суши, с одной стороны — скалы, с другой — море. Если бы не море и не помощь Имхары, мы бы не выжили. Владыка Асир… то, что он принял меня, оставил при себе, не отправил к нижним, это такая честь, не только для меня, для всей семьи. Я ведь даже не дочь нашего владыки, я племянница.
Она снова взяла Лин за руку и, облизав губы, сказала тихо:
— Владыка Асир любит волосы. А во мне и нет больше ничего. Кому я нужна такая? Мне теперь нечего делать здесь.
Лин покачала головой и сказала то, что давно просилось на язык:
— Волосы не голова, отрастут, — и добавила быстро, пока Сальма не успела надумать каких-нибудь глупостей: — В тебе есть больше. Душа и сердце. Владыка мудр, он видит не только внешнюю красоту.
— Во всех нас есть душа, — с сомнением сказала Сальма. — И в Нариме. Она была у владыки в прошлую течку, тайно напилась эликсира плодородия, представляешь? Что было... Нет, владыка ничего ей не сделал, даже к нижним не отправил, только пригрозил, что отправит, если такое снова случится. И в Махоне... Наверное. Она не была такой раньше. Что с ней станет теперь, Лин?
— Скоро узнаем, — в комнату шагнула Хесса, рубашка на ней была изодрана в клочья, сквозь лохмотья виднелись свежие царапины и голая грудь.
— О, великие предки! — воскликнула Сальма. — Что с тобой?
— Махону твою психованную скручивала, а у нее ногти и ножницы, — дернула плечом Хесса. — Хватит сопли распускать. Радуйся, что она эти ножницы тебе в глаз не воткнула. Вот это была бы херня.
У Сальмы расширились глаза, она хватанула ртом воздуха и вдруг спрыгнула с кровати.
— Где она? Я хочу понять...
— Да там валяется, — Хесса посторонилась, уступая дорогу. — Клибы стерегут. Иди двинь ей по почкам.
— П..по почкам? — переспросила Сальма, растерянно глядя на Хессу. — Нет, я просто хотела...
Она выскочила наружу, а Хесса с тоской посмотрела на потолок.
— Какие, блядь, нежные все.
Словно ответом на ее слова, по ушам ударил вопль, тонкий, пронзительный:
— Нет, нет, не-ет! Не на-адо-о!
— Воля владыки, — отрезал Ладуш. Прозвучало с необычной для него жесткостью.
— Пошли посмотрим, — Лин встала. — В порядке знакомства с местной жизнью. Такого я тут еще не наблюдала. Хочу знать, чем все закончится.
Вышли они вовремя, как раз в тот момент, когда клибы передавали вопящую Махону двум довольным кродахам из городской стражи.
— Красавица, — старший из кродахов ущипнул Махону за щеку. — И громкая, у нас многие громких любят. Благодарствуем, господин Ладуш, что и о нас не забываете.
Они ушли, вместе с ними ушел и Ладуш. Сальма стояла посреди зала, обхватив себя руками, и дрожала. Она была не одна, здесь собрались, кажется, все, и все с одинаковым выражением ужаса на лицах смотрели на закрывшуюся за стражниками дверь.
— И так будет с каждой, — сказала Лалия с жутковатой усмешкой. — С каждой, кто не дружит с головой, цыпочки.
ГЛАВА 19
Срок, отведенный Сардару и Фаизу на решение проблемы отрекшихся, подходил к концу. Асир почти не видел их обоих, не дергал, не отвлекал — давал время. Чего ему стоило это вынужденное терпение, знал, пожалуй, только Адамас, да еще Лалия. Выдергивал ее из сераля каждую ночь, но иногда и этого не хватало. Асир занимал себя чем мог. К нему потоком шли просители, от благородных до последних простолюдинов. Судил, миловал, отправлял в тюрьму и казнил, провел несколько спонтанных встреч с послами, принял представителей торговых гильдий, уже несколько месяцев ожидавших его благосклонности и внимания за городскими стенами.
Ваган дневал и ночевал во дворце — стражи сюда пришлось набить в последние дни столько, сколько не было даже в смутные времена, когда престол владыки Имхары пустовал, а юный Асир пытался не подпустить к столице тех, кто жаждал выцарапать у него из рук и власть, и страну. Ладуш умудрялся одной рукой подписывать устроившие Асира договоры с торговцами, другой — рассылать приглашения на грядущую ярмарку для знати и при этом расселять гостей и послов во дворце и столице, присматривать за сералем, в котором творилась какая-то ерунда то со скандалами, то с отстриганием волос, и заниматься закупками и организацией будущего праздника. День основания Им-Рока всегда отмечали широко, и Асир не собирался изменять привычкам. К тому же вся эта суета отвлекала его от главного.
Самая роскошная и длинная ярмарка года открывалась сегодня, и Асир по традиции собирался стать первым посетителем. Ради такого случая Ваган выгреб из казарм всех, кто был — очистили подступы к городу, расселили на время по ближайшим предместьям тех, кто сбежал из съеденных песками деревень, бедняков и искателей лучшей жизни.
И даже вопрос, кого взять с собой, не стоял, поэтому Асир вызвал к себе Лин сразу после завтрака.
Не заметить, что творится с пришлой анхой в его присутствии, было сложно. И даже не благодаря запаху, который в последнее время чувствовался отчетливо, слабее, чем у других анх, но гораздо ощутимее, чем в самом начале их знакомства. Просто Лин реагировала на него всей собой. Движения становились скованными и скупыми, будто она боялась невзначай то ли выдать себя, то ли лишний раз коснуться. Во взглядах читался не просто интерес, а пробуждающаяся тяга. Тело наливалось жаром и красками, тянулось к нему, чем сильно нервировало саму Лин.
Асир знал, что может надавить и не получит отказа, знал, но не собирался действовать, потому что хотелось — другого. Осознанного и принятого желания, нормальных реакций настоящей анхи на настоящего кродаха. Хотелось дать ей первую настоящую близость, первую полноценную вязку, когда придет время. А пока — осторожно ходить по краю, вызывая то на откровенность, то на смущение, понемногу подталкивать к пониманию происходящего. И наблюдать.
У него еще не было анх, не подготовленных к своей роли. Даже юные, девственные попадали в его руки готовыми — знали, что их ждет, хотели быть ближе, зачать и родить от владыки или просто жить рядом в ожидании своего кродаха. Они могли бояться, могли ревновать или завидовать, но они были анхами, даже самые сильные и непокорные, и понимали, что это значит. Лин пока не понимала. И Асир собирался показать ей все. Он не знал, была ли Лин влюблена когда-нибудь, но казалось, что нет, и неосознанное движение навстречу стоило поддержать. Приручить, вырастить из неопытного, неуклюжего детеныша анкара — настоящую роскошную самку, зверя, а из зарождающегося желания — полноценную жажду близости.
Лин с Исхири подходили друг другу и будто оба росли, сбрасывая тонкую молодую шерсть и детскую глупость. Асир часто видел их вместе. Он не входил в загон, сдерживал собственный запах и эмоции, но смотреть на двоих, резвящихся на траве, словно не зверь и человек, а два щенка, было приятно и забавно. Забавным было и вгонять Лин в краску. Взрослая, собранная, даже дерзкая иногда, она пунцовела сильнее стыдливой девчонки в первую вязку. «И как она допрашивала подозреваемых с таким-то отзывчивым лицом?» — думал иногда Асир и не находил ответа.
— Я хочу показать тебе лучшую ярмарку Ишвасы, — сказал он, когда Лин вопросительно взглянула на него от дверей. — Верхом ездить умеешь?
— Только за рулем, — та виновато развела руками. — О чем вы, владыка. Я лошадь впервые в жизни из вашего паланкина увидела.
— Я так и думал. Значит, поедешь со мной в седле. По древнему обычаю, — Асир усмехнулся: в древности так увозили похищенных анх, и, судя по залившему Лин ото лба до шеи румянцу, она поняла, о каком обычае речь. Но спорить не стала. Только сказала:
— Опять тапки потеряю.
— Потеряешь — не жалуйся, босиком гулять будешь. Или купим тебе чоботы, к шароварам пойдут.
Лин рассмеялась и уже привычно пошла рядом, чуть дальше, чем принято для хорошей анхи, но достаточно близко, чтобы отчетливо ощущать все оттенки ее эмоций. Смущение, интерес, легкое опасение и столь же легкое сожаление… о чем, хотелось бы знать.
Заседланный Аравак уже ждал у выхода. Асир, отпустив стражу, подхватил Лин на руки, усаживая боком на лошадиную спину. Ничего лишнего — одно движение, но Лин вцепилась в поводья так, что Аравак удивленно поднял морду. Был он вышколенным, хорошим конем, но с диким норовом, который иногда прорывался. Асир похлопал его по крупу, успокаивая, и вскочил в седло, сунул ноги в стремена, невольно втянул запах отливающих под солнцем яркой рыжиной волос и выпутал поводья у Лин из рук.
— За меня держись, не за него. По городу быстро не поскачешь, так что слететь на булыжники тебе не грозит.
Лин тихо выдохнула и обхватила обеими руками за пояс — крепко, по-настоящему, прижавшись всем телом. Будто и впрямь могла свалиться на булыжник и боялась этого — в запахе и в самом деле усилился страх, но, кроме страха, он чуял что-то еще, почти неуловимое, но возбуждающее. Привычное доверие анх пахло иначе, в нем не было ничего особенного. Но Лин не родилась с этим доверием, не воспитывалась с ним. Она доверять училась. Не просила защиты, но неосознанно искала ее, не верила всем подряд кродахам, но начинала доверять Асиру. Ничего внезапного, она поверила с самого первого дня, но с тех пор эта вера укоренилась и окрепла, и сейчас ее можно было уже не угадывать, а чуять, вбирая в себя с каждым вдохом.
