Им-Рок, только недавно проснувшийся, оживал на глазах. Асир выбирал центральные улицы, расчетливо показывая лучшее, то, что нравилось самому, к чему привык с детства. Белые улицы, насыщенно-зеленые рощи, устремившиеся к небу струи фонтанов и башни с острыми шпилями. Столица Имхары — белая капля в море песков, оазис в пустыне. В стране, где каждый глоток воды — ценность, любое дерево — счастье. Любой фонтан — чудо. Глубинные источники, бившие в пещерах под столицей, поили дворец и центр города. Для окраин, садов, пастбищ и деревень воду везли отовсюду. Бесконечные караваны, не с шелками и костью, не с металлом и продуктами, а с водой втекали в городские ворота, сколько Асир себя помнил.
Огромные подземные резервуары, толстые пласты льда из снежного Азрая, которые каким-то чудом переживали путешествие по пустыне, пропущенная через фильтры, очищенная от соли морская вода Баринтара, родниковая, обладающая живительной силой вода Харитии и Нилата — Имхару поила вся Ишваса, а Имхара делилась тем, что имела.
Асир въехал в тенистую узкую улицу, ответил кивком на низкий поклон анхи, что развешивала белье в крошечном дворике, сказал негромко:
— Им-Рок, белый бриллиант пустыни, сюда стекается народ со всей Ишвасы, те, кто переживает дорогу через пески. Почему-то им кажется, что солнце способно не только выжигать, но и кормить, и давать надежду.
— Разве не так? — серьезно спросила Лин.— Да, надежда в сердцах и в душах, но ей нужен зримый символ.
— Красный лепесток, съеденный солнцем, не слишком похож на символ надежды. Им надо идти в Харитию, Азрай или Шитанар, но почему-то их тянет сюда.
— Как раз поэтому! Вы провели здесь всю жизнь и не понимаете?! — Лин распалилась не на шутку, даже бояться забыла. — Легко верить в лучшее, когда все хорошо. Легко верить в доброе солнце там, где оно не сжигает, а только греет. Но надежда — она вопреки. Всегда. Когда плохо, страшно, невыносимо. Когда не знаешь, что с тобой станет завтра. Только тогда надежда становится якорем и спасением, а вера в лучшее дает силы бороться.
— Ты говоришь о сильных духом, о тех, кто не ищет легкой жизни. О Сардаре, например, — Асир улыбнулся. — Он родом из Шитанара. Сын митхуны бывшего владыки, прижитый со стражником. Рос в трущобах, взрослел в пути.
— Сын митхуны — в трущобах? Почему?!
— Владыка взбесился, не простил измены, казнил и митхуну, и стражника, младенца успела унести клиба из слуг.
История эта до сих пор дурно пахла. Митхуна, без пяти минут жена, и отсутствующий во дворце во время ее течки владыка Газир. Казалось бы — что ей оставалось делать? Ждать и сойти с ума? Газир, видимо, считал, что да. Он, насколько знал Асир по рассказам, никогда не отличался ни выдержкой, ни дальновидностью. Потому и умер на пиках взбунтовавшейся в конце концов стражи. А Шитанар с тех пор так и лихорадит — от одного наследника к другому, от мятежа бедняков до бунта торговцев.
— А то владыка убил бы и ребенка? — Лин полыхнула гневом.
— Выродка изменницы? Конечно.
— Видимо, остается радоваться, что он позволил митхуне родить.
— Это было наказанием. Медленной агонией. Все девять месяцев — в темнице, после лучших дворцовых покоев. Она знала, чем все закончится. Владыка собирался убить младенца у нее на глазах. А труп стражника, спасшего Азгуль от безумия, гнил в тюремном дворе, под ее окном.
— Тот владыка сам безумен, — процедила Лин. — С кродахами случается. У нас таких… — и замолчала, резко, будто спохватившись. Не страх — Асир втянул запах — злость, тоска и, пожалуй, недовольство тем, что сказала лишнее.
— Со всеми случается, только не все позволяют такому случиться. И опять же мы возвращаемся к вопросу о тех, кто может владеть собой и не боится испытаний. Сардар выжил, вырос, выбрался из трущоб, прошел и Шитанар, и Нилат, дошел до Имхары и до меня. Но таких мало, их всегда не хватает.
— Таких много, — убежденно возразила Лин. — Может, их мало рядом с теми, кто правит — не знаю, не буду спорить. Наверное.
Она снова замолчала слишком резко, запах вспыхнул тревогой и тоской. Что-то задело ее, отметил Асир. То ли история митхуны Азгуль, то ли весь разговор о сильных и слабых.
Они выехали к городским воротам. И пока стражники, кланяясь и приветствуя, распахивали тяжелые створки, Асир положил ладонь Лин на спину, провел по ней, без нажима, без намека на ласку, просто поддержка, почти дружеский жест.
— А ты бы пошла через пустыню за надеждой?
Лин вскинула голову, солнце отразилось в ярких глазах, помешало понять плеснувшее в них чувство. Горечь?
— Раньше — нет. Я не настолько глупа и давно не верю в сказки. Но здесь… Не знаю. — Она помолчала, кусая губы. — Может быть. Не знаю!
— Разве сила духа — это глупость? — спросил Асир, внимательно глядя на нее. — Разве отчаянные, готовые рискнуть всем ради призрачного шанса — дураки? Наше солнце жестоко, оно не щадит, но под ним видно все, и неприглядное, и достойное. Держись!
Он тронул поводья, и Аравак, всхрапнув, рванулся вперед. Лин почти неслышно вскрикнула и вцепилась в пояс, прижалась к груди так, что сквозь слои одежды отчетливо слышалось заполошное биение сердца. Скакать здесь было недолго, но, когда Асир осадил жеребца у ворот ярмарки, Лин почти задыхалась. Вскинула побелевшее лицо, выдохнула зло:
— Лучше бы я следом бежала!
— Если так хочешь, обратно побежишь, — Асир отцепил от себя ее руки, придержал на несколько мгновений, глядя в прищуренные злые глаза, и спрыгнул на землю. Хотел ссадить Лин, но та слетела вниз сама. Кажется, в самом деле не собиралась больше и близко подходить к лошади. И это анха, бестрепетно гладившая Адамаса!
К ним уже спешили распорядители ярмарки, кланялись, подносили приветственную чашу. Асир взял, отпил половину — вода была свежей и холодной настолько, что ломило зубы, — передал Лин, подсказав:
— До дна.
Та пила медленно, не отрываясь, по лицу разливалось блаженство. Асир весело переглянулся со старшим распорядителем: хороший знак, добрая примета. А за забором, углядев первых, почетных гостей, купцы смахивали с товаров нанесенный ветром рыжий песок, охорашивали прилавки и охорашивались сами, волнуясь. У ворот по традиции располагались лоточники с водой и шербетом, пирожками, пастилой, орехами в меду — всем, что можно предложить гуляющим горожанам. Чуть дальше занимали тенистый участок под старыми карагачами торговцы цветами и фруктами, а еще дальше расходились лучами настоящие улицы — с оружием и драгоценными украшениями, всевозможными тканями, коврами, расшитыми поясами и воздушным кружевом, пряностями и благовониями, заговоренными амулетами и детскими игрушками, седлами и сбруей, посудой, пшеном и рисом, чаем и кофе, изысканными винами. С товарами повседневными или нужными раз в жизни по случаю. А за этими почти бесконечными рядами блеяли в просторных загонах овцы и ржали кони. И везде, на каждом свободном клочке земли, готовились зазывать народ фокусники и предсказатели, ждали своего часа певцы и танцовщицы, томился жирный плов в огромных котлах и настаивался душистый чай. Не то что дня, дюжины дней не хватило бы, чтобы обойти ярмарку вдоль и поперек, осмотреть весь товар, перепробовать все угощение.
— Что хочешь посмотреть? — спросил Асир, щурясь на солнце. Лалия обычно сразу уходила в сторону оружия, тканей и благовоний, другие жались к лоткам со сладостями и украшениями, интересно было, что выберет Лин.
Та посмотрела удивленно:
— Я же не знаю, что здесь есть.
— Все.
— Так уж и все?
— Все, что имеет какую-нибудь ценность в этом мире. Кроме зверей. Только лошади и домашний скот.
— Лучше анкары, чем лошади, — буркнула себе под нос Лин. Задумалась, рассеянно оглядывая бесконечное поле, уставленное яркими шатрами. И вдруг спросила: — Вашим анхам разрешено иметь оружие?
Вопрос не удивил, подспудно чего-то такого он и ожидал, хотя посмотреть, как Лин выбирает ткани, одежду, кожу или, учитывая ее острую нелюбовь к шлепанцам, те же сапоги — тоже не отказался бы.
— Нет, — сказал Асир. — Далеко не все умеют с ним обращаться, а оружие в неумелых руках опаснее, чем саблезуб посреди толпы горожан. Но не бывает запретов без исключений. В сераль не пронесешь, но Ладуш или Лалия покажут, где его можно оставить. Идем.
Было бы абсурдно искать в этом мире армейские или хотя бы полицейские скорострельники, но посмотреть на здешнее оружие Лин хотела. Только посмотреть — с саблей или пикой, с какими ходит дворцовая и городская стража, она будет опасна прежде всего для собственных рук и ног! И ясно, что в сераль с оружием хода нет, иначе ревнивые твари вроде Махоны наделали бы дел пострашней, чем откромсанные волосы.
Оружейный ряд начинался почти сразу от ворот и тянулся вдаль, льдисто сверкая остро заточенной сталью клинков, подмигивая драгоценными камнями с ножен и рукоятей, шелково переливаясь полированным деревом ухватистых длинных пик и алебард. Мимо древкового Лин проходила, не останавливаясь, у лотков с мечами задерживалась из чистого любопытства. Разглядывала кривые сабли, изящно изогнутые восточные катаны, прямые короткие мечи севера. Выслушивала объяснения и восхваления торговцев, любовалась вязью узоров на булате и мрачным лаконичным совершенством вороненых клинков.
Владыка Асир шел рядом, благосклонно кивал торговцам, пробовал остроту лезвий. Он задержался в шатре сухонького, сморщенного, обожженного солнцем до шоколадной черноты старика. Тот бережно развернул несколько слоев кожи, доставая простой деревянный ларец. С глубоким поклоном протянул владыке.
— Старый Килим не забыл вашего желания, повелитель.
Асир отщелкнул запоры и откинул крышку. На алом бархате лежали они. Нет, это нисколько не напоминало скорострельники, которые использовали в мире Лин, слишком длинные стволы, слишком много драгоценных металлов. Стволы оплетал гибкий выпуклый узор из черненого серебра, рукоять темного дерева матово поблескивала костяными вставками. Асир вынул один из двух, прикинул вес и обнял рукоять ладонью. Медленно, ласково, почти непристойным и оттого завораживающим движением обвел пальцем спусковой крючок и усмехнулся.
— В деле так же хороши, как на вид, а, Килим?
— Вы знаете меня, повелитель. Я не продаю дурного товара. Пусть покарают меня небеса и бездна, если этот красавец одним зарядом не разнесет голову зверогрызу.
— Что думаешь? — спросил Асир, посмотрев на Лин.
— Разнести голову? — она не сдержала изумления. — Чем он стреляет?
— Порох и пули. Один выстрел, одно нажатие пальца, одно верное попадание в цель, и нет ни честного боя, ни славы, только смерть. Я возьму их, Килим. Этим игрушкам самое место в моей коллекции.
«Ни честного боя, ни славы», — повторила про себя Лин. Такие скорострельники пришлись бы по вкусу многим в родном мире, но, вот странность, до использования пороха в ручном оружии там не додумались. К лучшему, наверное. Лин обвела взглядом товар Килима, отчего-то подумав, что здесь могут оказаться и модели, сделанные под дротики. Но ничего даже отдаленно похожего на скорострельники старик не продавал — или же не выставлял на общее обозрение. Покупателей ждали богато изукрашенные парадные сабли и короткие кривые кинжалы, из тех, у которых ножны стоят куда дороже клинка, закладки для книг с выкидным тонким лезвием, остро заточенные драгоценные шпильки — дорогие и коварные смертоносные безделицы.
— Владыка, — тихо окликнула Лин, — есть здесь столь же искусный мастер, у которого можно посмотреть ножи?
— Конечно, и не один, — Асир, оставив довольному торговцу увесистый мешок монет, снова вывел ее на улицу. На ярмарке появились посетители, пока немного и, кажется, в основном из знатных, но внимание торговцев слегка рассеялось, и Лин перестала ощущать, что все без исключения взгляды прикованы к ней. Зато острее чувствовала взгляд владыки — того заинтересовала прямая просьба, а может, ее выбор. Совсем некстати Лин подумала, что давно нужно было попросить обратно собственные ножи — сотни раз испробованные в деле, привычные, надежные. И дротики, хоть их и оставалось совсем немного.
Шатер торговца ножами был вытянут в длину, почти как тир. И, как в тире, в дальнем его конце на деревянном щите белели мишени — контуры анкара, зверогрыза, пса, орла, утки.
— Метательные? — не удержалась Лин.
— О да, самые разные, — молодой, едва ли старше нее продавец расплылся в широкой, почти любовной улыбке. — Все, что только может лететь в цель, кроме разве что обычной вилки. Госпожа желает испробовать?
— Да, желает, — сказал владыка и, скрестив руки на груди, встал у выхода. — А я желаю посмотреть.
— И дротики? — спросила Лин отчего-то шепотом.
— Дротики, сюрикены, чакры, шпильки, ножи метательные и боевые, пусть госпожа лишь скажет, что ей по руке и по нраву.
Шпильки и неизвестные чакры и сюрикены Лин пробовать отказалась, а вот в ножи закопалась надолго, выбирая удобные рукояти и привычный вес, проверяя баланс и заточку. Это было приятно. Как будто она не в палатке ярмарочного торговца, а в родном тире в охранке, впереди свободный вечер и на кону ящик пива. Дротики оказались длиннее и тяжелей привычных, но Лин решила, что так даже интересней. Повертела в пальцах, привыкая, взмахнула рукой. С тяжелым гудением вспоров воздух, первый дротик воткнулся на пару пальцев ниже намеченной цели. Лин кивнула, внимательно осмотрела мишени, запоминая, и повернулась к владыке.
— Вы говорите, куда целить, я кидаю.
— Хвост анкара, — сказал Асир. Дротик отправился в полет раньше, чем на губах замерло последнее «а», вонзился в дерево с глухим звуком. Лин выжидающе прищурилась, в глазах владыки вспыхнул интерес.
Дальше команды следовали одна за другой, Лин только успевала выхватить следующий дротик, развернуться немного, если заказанная мишень того требовала, или, интереса ради, сменить руку. С левой получалось плохо — отвыкла, давно не тренировалась. Отмечала загустевший от запаха металла воздух, медленно ползущие вверх брови торговца, стоявшего рядом с тяжелым ящиком, и удовлетворение, глубокое, всеобъемлющее — собственное, которое странным образом сливалось с удовлетворением владыки.
Закончила ножами. Они всегда слушались хуже, а тут еще и руки устали. Первый из десятка ушел вбок, а последний упал, едва воткнувшись. Но все же, обернувшись и осмотрев мишени, Лин не удержалась от довольной улыбки.
— Скучала, — сказал подошедший Асир, не спрашивая, а утверждая. Положил ладонь ей на голову и взъерошил волосы. — Возьмешь что-нибудь?
— Владыка, — заговорил торговец, — если мне будет позволено, я хотел бы подарить госпоже любой набор по ее выбору, в знак восхищения мастерством и уважения к вам.
— Не разоришься с такими подарками? Хорошо, я позволяю.
— Спасибо, — Лин перевела дух, размяла пальцы, повторила снова, не зная, как еще выразить свои чувства: — Спасибо! Я… я взяла бы такой же, как тот, что сейчас испробовала.
Торговец понятливо кивнул.
— Все будет доставлено во дворец не позже чем к обеду, владыка. И, если вы не возражаете, госпожа, я добавлю кое-что от себя. Несколько отличных сюрикенов от лучших мастеров Нилата, прекрасная новинка для тех, кто разбирается.
— Я не разбираюсь, — призналась Лин, — но попробую разобраться. Спасибо! — Она была сейчас, наверное, как ребенок, которому накупили самых вкусных и любимых сладостей — счастлива, и полна предвкушения, и благодарна до одури.
Огромные подземные резервуары, толстые пласты льда из снежного Азрая, которые каким-то чудом переживали путешествие по пустыне, пропущенная через фильтры, очищенная от соли морская вода Баринтара, родниковая, обладающая живительной силой вода Харитии и Нилата — Имхару поила вся Ишваса, а Имхара делилась тем, что имела.
Асир въехал в тенистую узкую улицу, ответил кивком на низкий поклон анхи, что развешивала белье в крошечном дворике, сказал негромко:
— Им-Рок, белый бриллиант пустыни, сюда стекается народ со всей Ишвасы, те, кто переживает дорогу через пески. Почему-то им кажется, что солнце способно не только выжигать, но и кормить, и давать надежду.
— Разве не так? — серьезно спросила Лин.— Да, надежда в сердцах и в душах, но ей нужен зримый символ.
— Красный лепесток, съеденный солнцем, не слишком похож на символ надежды. Им надо идти в Харитию, Азрай или Шитанар, но почему-то их тянет сюда.
— Как раз поэтому! Вы провели здесь всю жизнь и не понимаете?! — Лин распалилась не на шутку, даже бояться забыла. — Легко верить в лучшее, когда все хорошо. Легко верить в доброе солнце там, где оно не сжигает, а только греет. Но надежда — она вопреки. Всегда. Когда плохо, страшно, невыносимо. Когда не знаешь, что с тобой станет завтра. Только тогда надежда становится якорем и спасением, а вера в лучшее дает силы бороться.
— Ты говоришь о сильных духом, о тех, кто не ищет легкой жизни. О Сардаре, например, — Асир улыбнулся. — Он родом из Шитанара. Сын митхуны бывшего владыки, прижитый со стражником. Рос в трущобах, взрослел в пути.
— Сын митхуны — в трущобах? Почему?!
— Владыка взбесился, не простил измены, казнил и митхуну, и стражника, младенца успела унести клиба из слуг.
История эта до сих пор дурно пахла. Митхуна, без пяти минут жена, и отсутствующий во дворце во время ее течки владыка Газир. Казалось бы — что ей оставалось делать? Ждать и сойти с ума? Газир, видимо, считал, что да. Он, насколько знал Асир по рассказам, никогда не отличался ни выдержкой, ни дальновидностью. Потому и умер на пиках взбунтовавшейся в конце концов стражи. А Шитанар с тех пор так и лихорадит — от одного наследника к другому, от мятежа бедняков до бунта торговцев.
— А то владыка убил бы и ребенка? — Лин полыхнула гневом.
— Выродка изменницы? Конечно.
— Видимо, остается радоваться, что он позволил митхуне родить.
— Это было наказанием. Медленной агонией. Все девять месяцев — в темнице, после лучших дворцовых покоев. Она знала, чем все закончится. Владыка собирался убить младенца у нее на глазах. А труп стражника, спасшего Азгуль от безумия, гнил в тюремном дворе, под ее окном.
— Тот владыка сам безумен, — процедила Лин. — С кродахами случается. У нас таких… — и замолчала, резко, будто спохватившись. Не страх — Асир втянул запах — злость, тоска и, пожалуй, недовольство тем, что сказала лишнее.
— Со всеми случается, только не все позволяют такому случиться. И опять же мы возвращаемся к вопросу о тех, кто может владеть собой и не боится испытаний. Сардар выжил, вырос, выбрался из трущоб, прошел и Шитанар, и Нилат, дошел до Имхары и до меня. Но таких мало, их всегда не хватает.
— Таких много, — убежденно возразила Лин. — Может, их мало рядом с теми, кто правит — не знаю, не буду спорить. Наверное.
Она снова замолчала слишком резко, запах вспыхнул тревогой и тоской. Что-то задело ее, отметил Асир. То ли история митхуны Азгуль, то ли весь разговор о сильных и слабых.
Они выехали к городским воротам. И пока стражники, кланяясь и приветствуя, распахивали тяжелые створки, Асир положил ладонь Лин на спину, провел по ней, без нажима, без намека на ласку, просто поддержка, почти дружеский жест.
— А ты бы пошла через пустыню за надеждой?
Лин вскинула голову, солнце отразилось в ярких глазах, помешало понять плеснувшее в них чувство. Горечь?
— Раньше — нет. Я не настолько глупа и давно не верю в сказки. Но здесь… Не знаю. — Она помолчала, кусая губы. — Может быть. Не знаю!
— Разве сила духа — это глупость? — спросил Асир, внимательно глядя на нее. — Разве отчаянные, готовые рискнуть всем ради призрачного шанса — дураки? Наше солнце жестоко, оно не щадит, но под ним видно все, и неприглядное, и достойное. Держись!
Он тронул поводья, и Аравак, всхрапнув, рванулся вперед. Лин почти неслышно вскрикнула и вцепилась в пояс, прижалась к груди так, что сквозь слои одежды отчетливо слышалось заполошное биение сердца. Скакать здесь было недолго, но, когда Асир осадил жеребца у ворот ярмарки, Лин почти задыхалась. Вскинула побелевшее лицо, выдохнула зло:
— Лучше бы я следом бежала!
— Если так хочешь, обратно побежишь, — Асир отцепил от себя ее руки, придержал на несколько мгновений, глядя в прищуренные злые глаза, и спрыгнул на землю. Хотел ссадить Лин, но та слетела вниз сама. Кажется, в самом деле не собиралась больше и близко подходить к лошади. И это анха, бестрепетно гладившая Адамаса!
К ним уже спешили распорядители ярмарки, кланялись, подносили приветственную чашу. Асир взял, отпил половину — вода была свежей и холодной настолько, что ломило зубы, — передал Лин, подсказав:
— До дна.
Та пила медленно, не отрываясь, по лицу разливалось блаженство. Асир весело переглянулся со старшим распорядителем: хороший знак, добрая примета. А за забором, углядев первых, почетных гостей, купцы смахивали с товаров нанесенный ветром рыжий песок, охорашивали прилавки и охорашивались сами, волнуясь. У ворот по традиции располагались лоточники с водой и шербетом, пирожками, пастилой, орехами в меду — всем, что можно предложить гуляющим горожанам. Чуть дальше занимали тенистый участок под старыми карагачами торговцы цветами и фруктами, а еще дальше расходились лучами настоящие улицы — с оружием и драгоценными украшениями, всевозможными тканями, коврами, расшитыми поясами и воздушным кружевом, пряностями и благовониями, заговоренными амулетами и детскими игрушками, седлами и сбруей, посудой, пшеном и рисом, чаем и кофе, изысканными винами. С товарами повседневными или нужными раз в жизни по случаю. А за этими почти бесконечными рядами блеяли в просторных загонах овцы и ржали кони. И везде, на каждом свободном клочке земли, готовились зазывать народ фокусники и предсказатели, ждали своего часа певцы и танцовщицы, томился жирный плов в огромных котлах и настаивался душистый чай. Не то что дня, дюжины дней не хватило бы, чтобы обойти ярмарку вдоль и поперек, осмотреть весь товар, перепробовать все угощение.
— Что хочешь посмотреть? — спросил Асир, щурясь на солнце. Лалия обычно сразу уходила в сторону оружия, тканей и благовоний, другие жались к лоткам со сладостями и украшениями, интересно было, что выберет Лин.
Та посмотрела удивленно:
— Я же не знаю, что здесь есть.
— Все.
— Так уж и все?
— Все, что имеет какую-нибудь ценность в этом мире. Кроме зверей. Только лошади и домашний скот.
— Лучше анкары, чем лошади, — буркнула себе под нос Лин. Задумалась, рассеянно оглядывая бесконечное поле, уставленное яркими шатрами. И вдруг спросила: — Вашим анхам разрешено иметь оружие?
Вопрос не удивил, подспудно чего-то такого он и ожидал, хотя посмотреть, как Лин выбирает ткани, одежду, кожу или, учитывая ее острую нелюбовь к шлепанцам, те же сапоги — тоже не отказался бы.
— Нет, — сказал Асир. — Далеко не все умеют с ним обращаться, а оружие в неумелых руках опаснее, чем саблезуб посреди толпы горожан. Но не бывает запретов без исключений. В сераль не пронесешь, но Ладуш или Лалия покажут, где его можно оставить. Идем.
ГЛАВА 20
Было бы абсурдно искать в этом мире армейские или хотя бы полицейские скорострельники, но посмотреть на здешнее оружие Лин хотела. Только посмотреть — с саблей или пикой, с какими ходит дворцовая и городская стража, она будет опасна прежде всего для собственных рук и ног! И ясно, что в сераль с оружием хода нет, иначе ревнивые твари вроде Махоны наделали бы дел пострашней, чем откромсанные волосы.
Оружейный ряд начинался почти сразу от ворот и тянулся вдаль, льдисто сверкая остро заточенной сталью клинков, подмигивая драгоценными камнями с ножен и рукоятей, шелково переливаясь полированным деревом ухватистых длинных пик и алебард. Мимо древкового Лин проходила, не останавливаясь, у лотков с мечами задерживалась из чистого любопытства. Разглядывала кривые сабли, изящно изогнутые восточные катаны, прямые короткие мечи севера. Выслушивала объяснения и восхваления торговцев, любовалась вязью узоров на булате и мрачным лаконичным совершенством вороненых клинков.
Владыка Асир шел рядом, благосклонно кивал торговцам, пробовал остроту лезвий. Он задержался в шатре сухонького, сморщенного, обожженного солнцем до шоколадной черноты старика. Тот бережно развернул несколько слоев кожи, доставая простой деревянный ларец. С глубоким поклоном протянул владыке.
— Старый Килим не забыл вашего желания, повелитель.
Асир отщелкнул запоры и откинул крышку. На алом бархате лежали они. Нет, это нисколько не напоминало скорострельники, которые использовали в мире Лин, слишком длинные стволы, слишком много драгоценных металлов. Стволы оплетал гибкий выпуклый узор из черненого серебра, рукоять темного дерева матово поблескивала костяными вставками. Асир вынул один из двух, прикинул вес и обнял рукоять ладонью. Медленно, ласково, почти непристойным и оттого завораживающим движением обвел пальцем спусковой крючок и усмехнулся.
— В деле так же хороши, как на вид, а, Килим?
— Вы знаете меня, повелитель. Я не продаю дурного товара. Пусть покарают меня небеса и бездна, если этот красавец одним зарядом не разнесет голову зверогрызу.
— Что думаешь? — спросил Асир, посмотрев на Лин.
— Разнести голову? — она не сдержала изумления. — Чем он стреляет?
— Порох и пули. Один выстрел, одно нажатие пальца, одно верное попадание в цель, и нет ни честного боя, ни славы, только смерть. Я возьму их, Килим. Этим игрушкам самое место в моей коллекции.
«Ни честного боя, ни славы», — повторила про себя Лин. Такие скорострельники пришлись бы по вкусу многим в родном мире, но, вот странность, до использования пороха в ручном оружии там не додумались. К лучшему, наверное. Лин обвела взглядом товар Килима, отчего-то подумав, что здесь могут оказаться и модели, сделанные под дротики. Но ничего даже отдаленно похожего на скорострельники старик не продавал — или же не выставлял на общее обозрение. Покупателей ждали богато изукрашенные парадные сабли и короткие кривые кинжалы, из тех, у которых ножны стоят куда дороже клинка, закладки для книг с выкидным тонким лезвием, остро заточенные драгоценные шпильки — дорогие и коварные смертоносные безделицы.
— Владыка, — тихо окликнула Лин, — есть здесь столь же искусный мастер, у которого можно посмотреть ножи?
— Конечно, и не один, — Асир, оставив довольному торговцу увесистый мешок монет, снова вывел ее на улицу. На ярмарке появились посетители, пока немного и, кажется, в основном из знатных, но внимание торговцев слегка рассеялось, и Лин перестала ощущать, что все без исключения взгляды прикованы к ней. Зато острее чувствовала взгляд владыки — того заинтересовала прямая просьба, а может, ее выбор. Совсем некстати Лин подумала, что давно нужно было попросить обратно собственные ножи — сотни раз испробованные в деле, привычные, надежные. И дротики, хоть их и оставалось совсем немного.
Шатер торговца ножами был вытянут в длину, почти как тир. И, как в тире, в дальнем его конце на деревянном щите белели мишени — контуры анкара, зверогрыза, пса, орла, утки.
— Метательные? — не удержалась Лин.
— О да, самые разные, — молодой, едва ли старше нее продавец расплылся в широкой, почти любовной улыбке. — Все, что только может лететь в цель, кроме разве что обычной вилки. Госпожа желает испробовать?
— Да, желает, — сказал владыка и, скрестив руки на груди, встал у выхода. — А я желаю посмотреть.
— И дротики? — спросила Лин отчего-то шепотом.
— Дротики, сюрикены, чакры, шпильки, ножи метательные и боевые, пусть госпожа лишь скажет, что ей по руке и по нраву.
Шпильки и неизвестные чакры и сюрикены Лин пробовать отказалась, а вот в ножи закопалась надолго, выбирая удобные рукояти и привычный вес, проверяя баланс и заточку. Это было приятно. Как будто она не в палатке ярмарочного торговца, а в родном тире в охранке, впереди свободный вечер и на кону ящик пива. Дротики оказались длиннее и тяжелей привычных, но Лин решила, что так даже интересней. Повертела в пальцах, привыкая, взмахнула рукой. С тяжелым гудением вспоров воздух, первый дротик воткнулся на пару пальцев ниже намеченной цели. Лин кивнула, внимательно осмотрела мишени, запоминая, и повернулась к владыке.
— Вы говорите, куда целить, я кидаю.
— Хвост анкара, — сказал Асир. Дротик отправился в полет раньше, чем на губах замерло последнее «а», вонзился в дерево с глухим звуком. Лин выжидающе прищурилась, в глазах владыки вспыхнул интерес.
Дальше команды следовали одна за другой, Лин только успевала выхватить следующий дротик, развернуться немного, если заказанная мишень того требовала, или, интереса ради, сменить руку. С левой получалось плохо — отвыкла, давно не тренировалась. Отмечала загустевший от запаха металла воздух, медленно ползущие вверх брови торговца, стоявшего рядом с тяжелым ящиком, и удовлетворение, глубокое, всеобъемлющее — собственное, которое странным образом сливалось с удовлетворением владыки.
Закончила ножами. Они всегда слушались хуже, а тут еще и руки устали. Первый из десятка ушел вбок, а последний упал, едва воткнувшись. Но все же, обернувшись и осмотрев мишени, Лин не удержалась от довольной улыбки.
— Скучала, — сказал подошедший Асир, не спрашивая, а утверждая. Положил ладонь ей на голову и взъерошил волосы. — Возьмешь что-нибудь?
— Владыка, — заговорил торговец, — если мне будет позволено, я хотел бы подарить госпоже любой набор по ее выбору, в знак восхищения мастерством и уважения к вам.
— Не разоришься с такими подарками? Хорошо, я позволяю.
— Спасибо, — Лин перевела дух, размяла пальцы, повторила снова, не зная, как еще выразить свои чувства: — Спасибо! Я… я взяла бы такой же, как тот, что сейчас испробовала.
Торговец понятливо кивнул.
— Все будет доставлено во дворец не позже чем к обеду, владыка. И, если вы не возражаете, госпожа, я добавлю кое-что от себя. Несколько отличных сюрикенов от лучших мастеров Нилата, прекрасная новинка для тех, кто разбирается.
— Я не разбираюсь, — призналась Лин, — но попробую разобраться. Спасибо! — Она была сейчас, наверное, как ребенок, которому накупили самых вкусных и любимых сладостей — счастлива, и полна предвкушения, и благодарна до одури.
