В том, как головка входила внутрь, преодолевая сопротивление, раздвигая жаркое нутро, в том, как Хесса судорожно стискивала пальцы, бедра, как сжималась, но не прекращала двигаться, пока не прижалась всей промежностью, было совершенно особое, острое удовольствие.
Сардар ухватил ее за предплечья, провел ладонями к плечам, огладил бока. Хесса подставилась под руки, прогнулась в спине, задышала чаще. Она любила ласку, таяла от нее, как ванильный шербет под солнцем, и, кажется, ненавидела себя за это. Сардар положил ладони на полушария грудей, огладил, потер соски.
— Блядь! Да что ж ты за урод такой! — Хесса, задыхаясь, осела вниз всем весом. Член пережимало сладкими волнами, а Сардар ловил себя на кретинской улыбке во всю рожу. — Зачем? Ну зачем?
— Нравится смотреть, как кончаешь. А ты заводишься на раз, так что не ори, давай дальше.
— Выдохнуть дай, озабоченный придурок.
— Хочешь, вылижу тебя? Или так? — Сардар погладил ее по спине, обвел пальцами каждый выпирающий позвонок, снова сместился к груди, цепляя ногтями соски. Опустил руку вниз по ее животу, к залитому смазкой лону, и удовлетворенно хмыкнул, учуяв новую волну возбуждения.
— Пр-рекрати. Хватит. Я сама. — Хесса хотела сказать еще что-то, но заткнулась, широко распахнув глаза: Сардар медленно, напоказ, слизывал с пальцев пахучую смазку. — Псих ненормальный! — Она всхлипнула совершенно по-детски и начала двигаться быстро и судорожно, рывками стягивая себя с члена почти полностью — все так же оставляя внутри головку — и насаживаясь с размаху, всем весом, до упора. Кривила красивые губы, морщилась. Поймала запястья Сардара, прижала к полу, наваливаясь с каждым толчком. Сардар проглотил рванувшееся на язык «от психички слышу». Заставил себя не двигаться, даже самую малость не подаваться навстречу. Только смотрел. Как мутнеют зеленые глаза, как хлещут по лицу слишком короткие волосы, как мелькают зубы за искусанными губами. Как встают торчком, наливаясь, крупные нежные соски. Хотелось поймать их ртом, сжать губами, слизнуть одуряющий запах. «В следующий раз», — пообещал себе Сардар, даже не задумавшись о том, когда этот «следующий раз» будет.
По бледному худому телу прошла волна судороги, Хесса опустилась до предела, сжала бедра так сильно, как будто хотела свести ноги, сплюснув Сардара нахрен. Вокруг члена пульсировало, сжимая головку, заставляя выплескиваться, а вокруг сгущался пряный, густой, сводящий с ума запах.
Хесса повалилась сверху, ткнулась губами в щеку, в подбородок, промычала что-то невнятное и прижалась лбом ко лбу. Сардар обхватил ее руками. Разгоряченная спина была влажной, Хесса вздрагивала при каждом вдохе. Сказала задыхающимся шепотом:
— Вытащи. Не могу шевелиться.
Сардар двинул бедрами, еще не опавший член вышел наружу с блядским чмоканьем. Хесса дернулась и протяжно застонала. Тихо выругалась в ухо.
— Ненавижу тебя, ублюдок. Это отвратительно.
— То, что ненавидишь? — ухмыльнулся Сардар. В Хессе не было ненависти, а нести она могла любую чушь, иногда казалось, вообще не соображает, что именно говорит и кому.
— Нет. Что кончаю как не в себя. Так, что грудь нахрен разрывает и мозги отключаются. И думаю — сдохнуть на твоем члене лучше, чем искромсать себя вазой.
— Эй, — Сардар повернул голову, потянул Хессу за волосы, заставляя смотреть на себя. Та медленно открыла глаза, заморгала, как будто проснулась. На лице медленно проступало понимание, глаза распахнулись, потом сузились, от Хессы потянуло ощутимым холодом и обожгло чистой злостью. Она задергалась, пытаясь вырваться, да так яростно, что Сардар от неожиданности еле удержал. Скрутил как мог — руками, ногами, чтобы не думала брыкаться. — Успокойся!
— Скажешь хоть слово, — прошипела Хесса, — убью нахер. И плевать, что со мной будет. Плевать, что ты первый советник как-тебя-там. Плевать, слышишь? Убью! Забудь сейчас же!
Сардар молча дотянулся до душистой, сладкой кожи под ухом, широко и мокро провел языком, чувствуя отчетливые заполошные толчки пульса. Хесса затихла, напряглась, подалась ближе. Сардар рискнул выпустить ее, обхватил голову, фиксируя, и припал зубами. Он слышал тихие стоны, ощущал отчетливую дрожь, обнимал Хессу запахом и силой, всей своей сущностью кродаха, рычавшей и ярившейся внутри от жажды, которую нельзя утолить, от голода, который нельзя насытить. Ткнулся носом в припухшую кожу. Лизнул, успокаивая. Засос сойдет, синяк поблекнет, но метка останется. Как отчетливая подпись на чистом пергаменте — не тронь, мое!
— Забудь, что я сказала! — потребовала Хесса, успокоившись. Неуемная, наглая, настырная, никогда не могла она заткнуться вовремя.
Сардар приподнял отяжелевшие веки. Провел языком по губам — хотелось выпить, и не воды, а чего-нибудь покрепче, а потом поспать хотя бы час, чтобы совсем не съехать мозгами.
— Забыл уже, — пробормотал, выпуская Хессу из захвата и отстраняясь. — У меня в башке и без тебя хватает мусора.
— Хорошо.
— Да отлично просто. — Сардар поднялся, стащил наконец штаны, оглядел себя, всего в смазке, но пока еще без синяков, и пошел к купальне. Бросил на ходу: — Дай мне час, потом я принесу тебе тряпки или позову Ладуша, он проводит.
— Ладно. — Абсолютно ровный и спокойный голос звучал непривычно, дернуло внутри непонятным: что-то не так, но Сардар только помотал головой, отгоняя неприятное ощущение. Он должен был поспать, проверить, что там творится у Вагана, узнать, нет ли новостей от группы, отправленной в Баринтар, поговорить с владыкой и дождаться Фаиза во всеоружии и хорошо бы не с одним, а с несколькими планами действий. Он должен быть в форме, а не с кашей вместо мозгов и не с психованными анхами в этих самых мозгах.
— Скажи, пусть завтрак подадут через час. И сама ложись, тоже не спала нихрена.
Он пробыл в купальне недолго, зашел и вышел, понял, что иначе отключится прямо в воде. Добрался до кровати, рухнул на нее и закрыл глаза. Хесса спала, откатившись на другой край, снова замотанная в халат, и Сардар, неосознанно прислушиваясь к едва заметному дыханию, заснул.
Что бесило в этом мире, кроме отсутствия подавителей, дверей и малейшего личного пространства, так это писчие наборы. Лин столкнулась с этим творением древних технологий вечером того дня, когда в ее жизни появился Исхири. Пошла в библиотеку поискать что-нибудь про анкаров и даже нашла — подробнейший трактат, в котором было толково и внятно написано и о содержании анкаров в зверинцах, и об охоте, и о боях, и о связи с человеком. Кладезь ценнейших сведений. Но древний фолиант был не в том состоянии, чтобы таскать его дальше ближайшего стола и даже чтобы листать туда-сюда много и упорно, и Лин решила, читая, выписывать самое важное и необходимое. Благо, что бумага, перья и чернила стояли на каждом столе.
Тут-то и обнаружила, что писать пером — вовсе не то же самое, что нормальной ручкой, и дергающая болью располосованная рука была здесь совершенно ни при чем. Дурацкое перо то едва царапало, то пронзало бумагу насквозь, то забрызгивало кляксами, а в конце концов и само сломалось. Выкинув и его, и испоганенный лист, Лин пошла в комнату для занятий. Как она и думала, вечером здесь не было ни души — никто не хотел из-за любви к искусству оказаться не у дел, если в сераль вдруг явится владыка или кто-нибудь из приближенных кродахов. Никто не помешал порыться вволю в принадлежностях для рисования и унести с собой несколько карандашей, точилку, а заодно и парочку сшитых блокнотов с толстой желтоватой бумагой — такая, Лин знала, хороша для карандашных эскизов.
В библиотеке она расчетливо просидела до конца ужина, а потом отправилась в купальни. Там тоже вряд ли кто-то был сейчас, можно заказать легкий ужин и наконец-то расслабиться. После зверинца она ополоснулась наспех — тогда хотелось только охладиться и смыть пот, да и руку приходилось беречь. Сейчас царапины достаточно подсохли, чтобы рискнуть как следует отмокнуть. «В крайнем случае, схожу потом к Ладушу», — решила Лин, кивнула сама себе и, попросив слуг добавить в воду чего-нибудь расслабляющего, начала раздеваться.
Лалию заметила слишком поздно, только когда она, поднявшись по ступенькам из бассейна, попала в поле зрения. Та молча смотрела с секунду, потом отвернулась, вскинула руки, отжимая волосы.
Лин замерла. Она помнила, как густо пахло от владыки утром — Лалией и сексом. Судя по запаху, владыка был доволен и умиротворен. Сейчас же — видела, какой именно секс привел повелителя в благостное настроение.
На белой, словно из лучшего мрамора выточенной спине, на ягодицах багровели узкие косые полосы. Не до крови, машинально отметила Лин, повреждений кожного покрова нет. А вот синяки — есть. Старые, поблекшие до едва заметной желтизны, и свежие, налитые гематомы — с такими уже можно принимать заявление о домашнем насилии. Укус на плече, еще один, нет, два — на бедрах. И еще — на руке, чуть выше локтя.
Лин будто раздвоилась. Одна ее половина, ведомая чувствами, была в недоумении и смятении — она не верила, не хотела верить, что тот владыка, которого она узнала за эти несколько дней, который укрывал своим запахом в казармах и трущобах, расспрашивал о ее мире, водил в зверинец и объяснял очевидные для него вещи, способен избивать беззащитную анху. Ладно, Лалия ничуть не казалась беззащитной, просто — анху. Вторая, привыкшая мыслить логически, напоминала, что Лалия выглядит довольной, а между кродахами и анхами в спальне может происходить много такого, что без согласия одной из сторон служит поводом для иска, но по согласию — вполне допустимо.
Лалия повела плечами, волосы упали ниже ягодиц, надежно прикрывая все, и обернулась. Лин не успела отвести взгляд. Разглядывать Лалию спереди было неловко, но налившиеся багровой синевой засосы на шее и груди не заметил бы только слепой.
Лалия подошла ближе, выдернула из-под скамейки съехавший на пол невесомый халат, накинула и спросила с легким интересом:
— Меня обманывает зрение, или Адамас сошел с ума?
— Ты о чем… а, это, — Лин не сразу поняла, что Лалия тоже успела ее рассмотреть. Но когда поняла, неловкость ушла, и она ответила с улыбкой: — Тебя обманывает первый пришедший в голову вывод. Адамас разодрал бы глубже, и полосы от когтей были бы шире. Это его сын.
— Если подумать, после Адамаса ты осталась бы вообще без руки, — усмехнулась Лалия. — Сунулась в пасть анкару? Сама? Добровольно? На глазах у владыки, я надеюсь? Да ты далеко пойдешь. — Она вдруг склонилась ближе, и Лин обдало смесью запахов: чем-то сладко-фруктовым — вода, пряной горечью — сама Лалия, и все еще густым и осязаемым запахом владыки. — Главное, выбирай правильные дороги и верных попутчиков, иначе очень легко заблудиться. И не смотри так, не верю, что в твоем мире никто не любит такую боль. А я ношу на себе только то, что хочу носить.
Она отстранилась, мокрые волосы мазнули Лин по плечу, и вышла, неслышно ступая босыми ногами.
«В твоем мире», — мысленно повторила Лин. Именно эти слова были самыми важными. Остальное — многозначительные и туманные советы, она их по жизни терпеть не могла, объяснение, которое приняла к сведению, и вполне понятная, почти дружеская издевка, но это… До сих пор Лин думала, что владыка доверил ее тайну лишь двоим. Оказывается, есть и третий. Третья.
Лин вошла в бассейн, окунулась с головой, дождалась, пока не станет хватать воздуха, и лишь тогда поднялась. Отжала воду с волос, усмехнулась невольно: все анхи сераля были одержимы длинными волосами, отчаянно завидовали Лалии и Сальме, изводили прорву бальзамов и снадобий для роста и густоты, но ни у кого из них не было ни единого шанса отрастить себе такую же роскошь. Саму Лин вполне устраивала короткая стрижка, но некоторые особо простодушные, вроде Сальмы, жалели ее вслух.
Тихо вошел слуга, с поклоном поставил у бортика поднос и так же тихо вышел. Лин ела, а мысли были заняты другим. Она еще плохо понимала устройство этого мира, его иерархию. Лалия заставила задуматься, и сейчас Лин злилась на себя. Как она могла не заметить? Оговорки владыки Асира, поведение Лалии — все на поверхности! Если думать и делать выводы, а не упираться лбом, как баран, в собственное убеждение «анха — всего лишь постельная игрушка». Если митхуне владыки доверено знать то, что идет под грифом «совершенно секретно, государственная тайна» — она кто угодно, только не безмозглая кукла для утех!
Царапины отмякли в воде, пришлось идти к Ладушу, мазать вонючей едкой мазью, перевязывать, хорошо еще, что никто не видел. Лин не хотела никому здесь говорить об Исхири. Лалия — ладно, она сама догадалась и болтать не станет. От мази рука неприятно онемела, но Ладуш обещал, что утром будет «как новая». Уже засыпая, Лин подумала, что нужно было попросить и одежду попроще, чтобы надевать под кожаную, выданную Трианом. «Завтра, все завтра…»
Когда открыла глаза, в серале царила тишина. За несколько дней, проведенных здесь, у Лин почти исчезла привычка вскакивать, как вскакивала дома по будильнику. А вот просыпаться почти на рассвете она пока не перестала. Ранних пташек здесь было мало. А Лалия и вовсе не соблюдала никаких графиков — то спала до полудня, то исчезала где-то еще до того, как Лин выходила из своей комнаты.
Она прислушалась. Уже поднявшиеся анхи говорили тихо, чтобы не мешать остальным. Сальма, еще две — кажется, Гания и Нарима, к ним Лин испытывала какую-то особую необъяснимую неприязнь: пустоголовые и истеричные, с ними вроде была и Тасфия — странная, тихая, похожая на сомнамбулу, с вечно хмурым выражением лица, она, кажется, неплохо рисовала и дружила с Сальмой. Более непохожую парочку подружек сложно было вообразить.
Лин решила полежать еще немного — анхи могли уйти в любой момент. Была у них какая-то своя традиция гулять по саду ни свет ни заря. Хотя, может, и не традиция — Сальма плохо переносила солнце и жару, а остальные могли просто составлять ей компанию.
— Ой, смотрите, кто вернулся! — воскликнула вдруг Нарима.
— Ха! Наша самоубийца! Привет!
— От Сардара вернулась, чуете, как пахнет?
— Вот же. Целую течку у Сардара. Везет некоторым психическим.
— Эй, ты как? — голос Сальмы звучал встревоженно. — Ты Хесса, правильно?
— Да отлично она! Посмотри только, у нее же метка!
— Подзаборные нынче в почете, — отчетливо прошипели откуда-то. Кто? Лин напряглась, сдергивая с себя одеяло.
— Как ты это сделала? Сардар меток не ставит. Я столько раз пыталась!
— Сосала хорошо. Говорят, наш первый советник любит отсос больше всего остального.
— Врут. Он любит пожестче.
— Что, прямо до крови? Эй, трущобная, ты в крови или нет?
— Да смыла небось.
Лин не глядя выдергивала из шкафа одежду, натягивала шаровары, а за спиной хохотали, вызывая острое желание если не убивать, то хотя бы подпортить смазливые мордашки.
— Хватит! Прекратите! — голос Сальмы зазвенел. Кажется, она вскочила и что-то опрокинула, потому что следом зазвенела посуда.
— Не любит он пожестче. Я же была у него, Сардар хороший. Только редко берет, а жаль.
— Еще как жаль, я бы ему так отсосала. Эх… И член у него…
— Да заткнитесь, блядь! — этот голос не узнать было сложно.
— А то что? Покусаешь? Ты, говорят, в пыточной всех перекусала, — снова та, которая шипела о «подзаборных». Лин набросила платок на расстегнутую рубашку и выскочила в общий зал.
Сардар ухватил ее за предплечья, провел ладонями к плечам, огладил бока. Хесса подставилась под руки, прогнулась в спине, задышала чаще. Она любила ласку, таяла от нее, как ванильный шербет под солнцем, и, кажется, ненавидела себя за это. Сардар положил ладони на полушария грудей, огладил, потер соски.
— Блядь! Да что ж ты за урод такой! — Хесса, задыхаясь, осела вниз всем весом. Член пережимало сладкими волнами, а Сардар ловил себя на кретинской улыбке во всю рожу. — Зачем? Ну зачем?
— Нравится смотреть, как кончаешь. А ты заводишься на раз, так что не ори, давай дальше.
— Выдохнуть дай, озабоченный придурок.
— Хочешь, вылижу тебя? Или так? — Сардар погладил ее по спине, обвел пальцами каждый выпирающий позвонок, снова сместился к груди, цепляя ногтями соски. Опустил руку вниз по ее животу, к залитому смазкой лону, и удовлетворенно хмыкнул, учуяв новую волну возбуждения.
— Пр-рекрати. Хватит. Я сама. — Хесса хотела сказать еще что-то, но заткнулась, широко распахнув глаза: Сардар медленно, напоказ, слизывал с пальцев пахучую смазку. — Псих ненормальный! — Она всхлипнула совершенно по-детски и начала двигаться быстро и судорожно, рывками стягивая себя с члена почти полностью — все так же оставляя внутри головку — и насаживаясь с размаху, всем весом, до упора. Кривила красивые губы, морщилась. Поймала запястья Сардара, прижала к полу, наваливаясь с каждым толчком. Сардар проглотил рванувшееся на язык «от психички слышу». Заставил себя не двигаться, даже самую малость не подаваться навстречу. Только смотрел. Как мутнеют зеленые глаза, как хлещут по лицу слишком короткие волосы, как мелькают зубы за искусанными губами. Как встают торчком, наливаясь, крупные нежные соски. Хотелось поймать их ртом, сжать губами, слизнуть одуряющий запах. «В следующий раз», — пообещал себе Сардар, даже не задумавшись о том, когда этот «следующий раз» будет.
По бледному худому телу прошла волна судороги, Хесса опустилась до предела, сжала бедра так сильно, как будто хотела свести ноги, сплюснув Сардара нахрен. Вокруг члена пульсировало, сжимая головку, заставляя выплескиваться, а вокруг сгущался пряный, густой, сводящий с ума запах.
Хесса повалилась сверху, ткнулась губами в щеку, в подбородок, промычала что-то невнятное и прижалась лбом ко лбу. Сардар обхватил ее руками. Разгоряченная спина была влажной, Хесса вздрагивала при каждом вдохе. Сказала задыхающимся шепотом:
— Вытащи. Не могу шевелиться.
Сардар двинул бедрами, еще не опавший член вышел наружу с блядским чмоканьем. Хесса дернулась и протяжно застонала. Тихо выругалась в ухо.
— Ненавижу тебя, ублюдок. Это отвратительно.
— То, что ненавидишь? — ухмыльнулся Сардар. В Хессе не было ненависти, а нести она могла любую чушь, иногда казалось, вообще не соображает, что именно говорит и кому.
— Нет. Что кончаю как не в себя. Так, что грудь нахрен разрывает и мозги отключаются. И думаю — сдохнуть на твоем члене лучше, чем искромсать себя вазой.
— Эй, — Сардар повернул голову, потянул Хессу за волосы, заставляя смотреть на себя. Та медленно открыла глаза, заморгала, как будто проснулась. На лице медленно проступало понимание, глаза распахнулись, потом сузились, от Хессы потянуло ощутимым холодом и обожгло чистой злостью. Она задергалась, пытаясь вырваться, да так яростно, что Сардар от неожиданности еле удержал. Скрутил как мог — руками, ногами, чтобы не думала брыкаться. — Успокойся!
— Скажешь хоть слово, — прошипела Хесса, — убью нахер. И плевать, что со мной будет. Плевать, что ты первый советник как-тебя-там. Плевать, слышишь? Убью! Забудь сейчас же!
Сардар молча дотянулся до душистой, сладкой кожи под ухом, широко и мокро провел языком, чувствуя отчетливые заполошные толчки пульса. Хесса затихла, напряглась, подалась ближе. Сардар рискнул выпустить ее, обхватил голову, фиксируя, и припал зубами. Он слышал тихие стоны, ощущал отчетливую дрожь, обнимал Хессу запахом и силой, всей своей сущностью кродаха, рычавшей и ярившейся внутри от жажды, которую нельзя утолить, от голода, который нельзя насытить. Ткнулся носом в припухшую кожу. Лизнул, успокаивая. Засос сойдет, синяк поблекнет, но метка останется. Как отчетливая подпись на чистом пергаменте — не тронь, мое!
— Забудь, что я сказала! — потребовала Хесса, успокоившись. Неуемная, наглая, настырная, никогда не могла она заткнуться вовремя.
Сардар приподнял отяжелевшие веки. Провел языком по губам — хотелось выпить, и не воды, а чего-нибудь покрепче, а потом поспать хотя бы час, чтобы совсем не съехать мозгами.
— Забыл уже, — пробормотал, выпуская Хессу из захвата и отстраняясь. — У меня в башке и без тебя хватает мусора.
— Хорошо.
— Да отлично просто. — Сардар поднялся, стащил наконец штаны, оглядел себя, всего в смазке, но пока еще без синяков, и пошел к купальне. Бросил на ходу: — Дай мне час, потом я принесу тебе тряпки или позову Ладуша, он проводит.
— Ладно. — Абсолютно ровный и спокойный голос звучал непривычно, дернуло внутри непонятным: что-то не так, но Сардар только помотал головой, отгоняя неприятное ощущение. Он должен был поспать, проверить, что там творится у Вагана, узнать, нет ли новостей от группы, отправленной в Баринтар, поговорить с владыкой и дождаться Фаиза во всеоружии и хорошо бы не с одним, а с несколькими планами действий. Он должен быть в форме, а не с кашей вместо мозгов и не с психованными анхами в этих самых мозгах.
— Скажи, пусть завтрак подадут через час. И сама ложись, тоже не спала нихрена.
Он пробыл в купальне недолго, зашел и вышел, понял, что иначе отключится прямо в воде. Добрался до кровати, рухнул на нее и закрыл глаза. Хесса спала, откатившись на другой край, снова замотанная в халат, и Сардар, неосознанно прислушиваясь к едва заметному дыханию, заснул.
ГЛАВА 17
Что бесило в этом мире, кроме отсутствия подавителей, дверей и малейшего личного пространства, так это писчие наборы. Лин столкнулась с этим творением древних технологий вечером того дня, когда в ее жизни появился Исхири. Пошла в библиотеку поискать что-нибудь про анкаров и даже нашла — подробнейший трактат, в котором было толково и внятно написано и о содержании анкаров в зверинцах, и об охоте, и о боях, и о связи с человеком. Кладезь ценнейших сведений. Но древний фолиант был не в том состоянии, чтобы таскать его дальше ближайшего стола и даже чтобы листать туда-сюда много и упорно, и Лин решила, читая, выписывать самое важное и необходимое. Благо, что бумага, перья и чернила стояли на каждом столе.
Тут-то и обнаружила, что писать пером — вовсе не то же самое, что нормальной ручкой, и дергающая болью располосованная рука была здесь совершенно ни при чем. Дурацкое перо то едва царапало, то пронзало бумагу насквозь, то забрызгивало кляксами, а в конце концов и само сломалось. Выкинув и его, и испоганенный лист, Лин пошла в комнату для занятий. Как она и думала, вечером здесь не было ни души — никто не хотел из-за любви к искусству оказаться не у дел, если в сераль вдруг явится владыка или кто-нибудь из приближенных кродахов. Никто не помешал порыться вволю в принадлежностях для рисования и унести с собой несколько карандашей, точилку, а заодно и парочку сшитых блокнотов с толстой желтоватой бумагой — такая, Лин знала, хороша для карандашных эскизов.
В библиотеке она расчетливо просидела до конца ужина, а потом отправилась в купальни. Там тоже вряд ли кто-то был сейчас, можно заказать легкий ужин и наконец-то расслабиться. После зверинца она ополоснулась наспех — тогда хотелось только охладиться и смыть пот, да и руку приходилось беречь. Сейчас царапины достаточно подсохли, чтобы рискнуть как следует отмокнуть. «В крайнем случае, схожу потом к Ладушу», — решила Лин, кивнула сама себе и, попросив слуг добавить в воду чего-нибудь расслабляющего, начала раздеваться.
Лалию заметила слишком поздно, только когда она, поднявшись по ступенькам из бассейна, попала в поле зрения. Та молча смотрела с секунду, потом отвернулась, вскинула руки, отжимая волосы.
Лин замерла. Она помнила, как густо пахло от владыки утром — Лалией и сексом. Судя по запаху, владыка был доволен и умиротворен. Сейчас же — видела, какой именно секс привел повелителя в благостное настроение.
На белой, словно из лучшего мрамора выточенной спине, на ягодицах багровели узкие косые полосы. Не до крови, машинально отметила Лин, повреждений кожного покрова нет. А вот синяки — есть. Старые, поблекшие до едва заметной желтизны, и свежие, налитые гематомы — с такими уже можно принимать заявление о домашнем насилии. Укус на плече, еще один, нет, два — на бедрах. И еще — на руке, чуть выше локтя.
Лин будто раздвоилась. Одна ее половина, ведомая чувствами, была в недоумении и смятении — она не верила, не хотела верить, что тот владыка, которого она узнала за эти несколько дней, который укрывал своим запахом в казармах и трущобах, расспрашивал о ее мире, водил в зверинец и объяснял очевидные для него вещи, способен избивать беззащитную анху. Ладно, Лалия ничуть не казалась беззащитной, просто — анху. Вторая, привыкшая мыслить логически, напоминала, что Лалия выглядит довольной, а между кродахами и анхами в спальне может происходить много такого, что без согласия одной из сторон служит поводом для иска, но по согласию — вполне допустимо.
Лалия повела плечами, волосы упали ниже ягодиц, надежно прикрывая все, и обернулась. Лин не успела отвести взгляд. Разглядывать Лалию спереди было неловко, но налившиеся багровой синевой засосы на шее и груди не заметил бы только слепой.
Лалия подошла ближе, выдернула из-под скамейки съехавший на пол невесомый халат, накинула и спросила с легким интересом:
— Меня обманывает зрение, или Адамас сошел с ума?
— Ты о чем… а, это, — Лин не сразу поняла, что Лалия тоже успела ее рассмотреть. Но когда поняла, неловкость ушла, и она ответила с улыбкой: — Тебя обманывает первый пришедший в голову вывод. Адамас разодрал бы глубже, и полосы от когтей были бы шире. Это его сын.
— Если подумать, после Адамаса ты осталась бы вообще без руки, — усмехнулась Лалия. — Сунулась в пасть анкару? Сама? Добровольно? На глазах у владыки, я надеюсь? Да ты далеко пойдешь. — Она вдруг склонилась ближе, и Лин обдало смесью запахов: чем-то сладко-фруктовым — вода, пряной горечью — сама Лалия, и все еще густым и осязаемым запахом владыки. — Главное, выбирай правильные дороги и верных попутчиков, иначе очень легко заблудиться. И не смотри так, не верю, что в твоем мире никто не любит такую боль. А я ношу на себе только то, что хочу носить.
Она отстранилась, мокрые волосы мазнули Лин по плечу, и вышла, неслышно ступая босыми ногами.
«В твоем мире», — мысленно повторила Лин. Именно эти слова были самыми важными. Остальное — многозначительные и туманные советы, она их по жизни терпеть не могла, объяснение, которое приняла к сведению, и вполне понятная, почти дружеская издевка, но это… До сих пор Лин думала, что владыка доверил ее тайну лишь двоим. Оказывается, есть и третий. Третья.
Лин вошла в бассейн, окунулась с головой, дождалась, пока не станет хватать воздуха, и лишь тогда поднялась. Отжала воду с волос, усмехнулась невольно: все анхи сераля были одержимы длинными волосами, отчаянно завидовали Лалии и Сальме, изводили прорву бальзамов и снадобий для роста и густоты, но ни у кого из них не было ни единого шанса отрастить себе такую же роскошь. Саму Лин вполне устраивала короткая стрижка, но некоторые особо простодушные, вроде Сальмы, жалели ее вслух.
Тихо вошел слуга, с поклоном поставил у бортика поднос и так же тихо вышел. Лин ела, а мысли были заняты другим. Она еще плохо понимала устройство этого мира, его иерархию. Лалия заставила задуматься, и сейчас Лин злилась на себя. Как она могла не заметить? Оговорки владыки Асира, поведение Лалии — все на поверхности! Если думать и делать выводы, а не упираться лбом, как баран, в собственное убеждение «анха — всего лишь постельная игрушка». Если митхуне владыки доверено знать то, что идет под грифом «совершенно секретно, государственная тайна» — она кто угодно, только не безмозглая кукла для утех!
Царапины отмякли в воде, пришлось идти к Ладушу, мазать вонючей едкой мазью, перевязывать, хорошо еще, что никто не видел. Лин не хотела никому здесь говорить об Исхири. Лалия — ладно, она сама догадалась и болтать не станет. От мази рука неприятно онемела, но Ладуш обещал, что утром будет «как новая». Уже засыпая, Лин подумала, что нужно было попросить и одежду попроще, чтобы надевать под кожаную, выданную Трианом. «Завтра, все завтра…»
Когда открыла глаза, в серале царила тишина. За несколько дней, проведенных здесь, у Лин почти исчезла привычка вскакивать, как вскакивала дома по будильнику. А вот просыпаться почти на рассвете она пока не перестала. Ранних пташек здесь было мало. А Лалия и вовсе не соблюдала никаких графиков — то спала до полудня, то исчезала где-то еще до того, как Лин выходила из своей комнаты.
Она прислушалась. Уже поднявшиеся анхи говорили тихо, чтобы не мешать остальным. Сальма, еще две — кажется, Гания и Нарима, к ним Лин испытывала какую-то особую необъяснимую неприязнь: пустоголовые и истеричные, с ними вроде была и Тасфия — странная, тихая, похожая на сомнамбулу, с вечно хмурым выражением лица, она, кажется, неплохо рисовала и дружила с Сальмой. Более непохожую парочку подружек сложно было вообразить.
Лин решила полежать еще немного — анхи могли уйти в любой момент. Была у них какая-то своя традиция гулять по саду ни свет ни заря. Хотя, может, и не традиция — Сальма плохо переносила солнце и жару, а остальные могли просто составлять ей компанию.
— Ой, смотрите, кто вернулся! — воскликнула вдруг Нарима.
— Ха! Наша самоубийца! Привет!
— От Сардара вернулась, чуете, как пахнет?
— Вот же. Целую течку у Сардара. Везет некоторым психическим.
— Эй, ты как? — голос Сальмы звучал встревоженно. — Ты Хесса, правильно?
— Да отлично она! Посмотри только, у нее же метка!
— Подзаборные нынче в почете, — отчетливо прошипели откуда-то. Кто? Лин напряглась, сдергивая с себя одеяло.
— Как ты это сделала? Сардар меток не ставит. Я столько раз пыталась!
— Сосала хорошо. Говорят, наш первый советник любит отсос больше всего остального.
— Врут. Он любит пожестче.
— Что, прямо до крови? Эй, трущобная, ты в крови или нет?
— Да смыла небось.
Лин не глядя выдергивала из шкафа одежду, натягивала шаровары, а за спиной хохотали, вызывая острое желание если не убивать, то хотя бы подпортить смазливые мордашки.
— Хватит! Прекратите! — голос Сальмы зазвенел. Кажется, она вскочила и что-то опрокинула, потому что следом зазвенела посуда.
— Не любит он пожестче. Я же была у него, Сардар хороший. Только редко берет, а жаль.
— Еще как жаль, я бы ему так отсосала. Эх… И член у него…
— Да заткнитесь, блядь! — этот голос не узнать было сложно.
— А то что? Покусаешь? Ты, говорят, в пыточной всех перекусала, — снова та, которая шипела о «подзаборных». Лин набросила платок на расстегнутую рубашку и выскочила в общий зал.
