— Рыжего, — Лин поймала себя на том, что глупо, совершенно по-детски, наверное, улыбается. — Я назвала его Исхири. Только уж скорее он меня выбрал. Выбрал, поймал и заявил на меня права.
— С ним будет непросто, — Триан тоже улыбнулся, едва заметно. — Слишком любопытный, эмоциональный и открытый. Адамас его не одобряет, поэтому достается ему больше всех. Но, в отличие от белого, в нем еще нет агрессии, а в отличие от самок, он не хочет, чтобы о нем заботились. Самостоятельный, но дружелюбный. Адамас научит его скрытности, брат — злости, а вам придется учить терпению.
— Терпению, — повторила Лин. Кивнула: — Спасибо, Триан. Пойду тогда… дальше знакомиться.
Пока люди разговаривали, Исхири присоединился к брату и сестрам, и сейчас они, кажется, играли в охоту — причем охотились все на всех. Лин села на траву рядом с Адамасом, тот посмотрел снисходительно, как будто разрешил: «Ладно уж, сиди». Да, теперь так и надо — сидеть и смотреть. Терпеливо, не вмешиваясь в игры молодых анкаров, но оставаясь рядом. Чтобы Исхири знал, видел, мог подбежать и сам втянуть в игру — не с прочими, один на один. Чтобы узнавать своего «младшего» и дать ему узнать себя.
Но здесь было хорошо. Далекое рычание, взлаивание и рев, окрики клиб, непонятный лязг — все это не разрушало, а лишь подчеркивало тишину, какой не бывало и не могло быть в серале. Здесь не нужно было прятаться от назойливого общения и никто не мешал думать.
Сегодня подумать было о чем. Лин могла соглашаться или нет, но она наконец поняла, почему владыка назвал ее тогда ничтожеством. В сравнении с великолепным белоснежным зверем, спокойно лежавшим сейчас рядом и позволявшим касаться и даже гладить, анха вроде Лин проигрывала вчистую. Адамас мог разрешить себя гладить, а мог откусить дерзкому человеку голову — и в любом случае остался бы самим собой. У него был выбор. Лин от выбора отказалась — сама, добровольно. Заперла животную половину своей природы на крепкий замок и выбросила ключ в море с самой вершины Утеса.
Вот только здесь — не Утес, и даже самый крепкий замок может износиться. А она не знает, что делать со своей животной половиной. Не умеет ни ладить с ней, ни обуздать. Она прекрасно жила без нее все эти годы!
А владыка… вряд ли он планировал еще и такой результат, но Лин поняла кое-что и о нем тоже. Он был похож на Адамаса. Тоже разрешал себе делать выбор. А его замок назывался очень простым словом и был куда крепче искусственных запоров Лин. Ответственность. «Это не износится», — прошептала Лин. Адамас повернул голову, фыркнул в лицо.
— Да, я о твоем… — «хозяине» не шло с языка, и Лин сказала: — Брате. Он мог бы не возиться со мной. Я поняла, почему возится. Не «зачем», а «почему», понимаешь?
Адамас фыркнул снова, встал, потрусил к детенышам, взял рыжего за шкирку и притащил к Лин. Посмотрел насмешливо и бросил ей на колени. Мелкий вцепился когтями — ощутимо даже сквозь плотную кожу штанов, недовольно мявкнул. И Лин стало не до разговоров и не до мыслей — трудно погружаться в философские раздумья, когда об тебя точит зубы и когти молодой анкар. Твой анкар. Зато игра с ним вполне способна заменить хорошую полноценную тренировку.
Владыка вернулся, когда выдохлись оба — и Лин, и Исхири. Маленький анкар бросился к поилке и теперь пил, жадно и шумно. Лин тоже хотелось пить.
— Понравилось? — спросил Асир, пока она стягивала с себя выданную одежду.
— Да. — Лин подумала и добавила: — Очень. Спасибо, владыка. Это... — «дорогой подарок» не выразило бы и сотой доли того, что хотелось, и Лин не сразу сумела найти нужное слово. Но оно оказалось единственно верным: — Бесценно.
— Ты должна знать еще кое-что.
Они вышли наружу и направились обратно ко дворцу. Стало гораздо жарче — солнце палило так, что хотелось стянуть с себя оставшиеся вещи и нырнуть в ближайший бассейн, да хоть в поилку.
— С каждым днем ваша связь будет становиться крепче. И рано или поздно ты поймешь, что пути назад нет. Анкар бывшего владыки Имхары, моего отца, не прожил и трех дней после его смерти. Черная лисица моей матери пережила ее на сутки. Зверогрыз моего деда погиб, закрыв его собой от ядовитой стрелы. Мой дед прожил после этого двадцать лет, но больше никогда не связывал себя со зверем. Старики говорят, что раньше мы могли не только чувствовать друг друга, но и связываться прочнее. Понимать все, даже проникать в сознание, но нам осталось только то, что осталось. И мы ценим это.
Лин представила Исхири — выросшего, такого же величественного, как Адамас, солнечно-рыжего… связанного жизнью и смертью с человеком, который давно отвык бояться за собственную жизнь.
— Сколько живут анкары?
— По-разному. Может прожить тридцать лет, а может и сотню.
— Значит, они платят за связь больше, чем мы?
— Да. Но отвечают за нее не они, а мы. Не всякий зверь способен принять человека так. Даже многие дети Адамаса остаются обычными анкарами. Они не чувствуют и не понимают. Но если зверю дано больше, то так или иначе, сегодня или завтра он найдет того, кто установит с ним связь. Придет к тебе из пустыни, всплывет из моря и ляжет у ног или попытается вцепиться в горло. Рысь Сардара нашла его на окраинах Харитии. Кинулась из кустов на его коня. Раненая, облезлая, с отгрызенным едва ли не до корня ухом. Молодая, агрессивная и глупая, дикая, еще не видевшая жизни. Он собирался ее зарубить. Никогда не хотел связи, ни со зверем, ни с анхами.
— Но не зарубил? — почему-то Лин была уверена в ответе.
— Не смог. И бесились от этого оба еще долго.
— Значит, они друг на друга похожи, — и тут пришел другой вопрос, по-настоящему важный. — А Исхири мог выбрать кого-то другого? Не меня?
— Исхири — нет, — улыбнулся владыка. — Анкар, которым он был еще сегодня утром, мог бы. Но с нами происходит то, что происходит, и часто этого нельзя избежать. Он уже выбрал тебя, но ты еще можешь отступить. Когда я вел тебя к Адамасу, не предполагал, что все закончится этим. Но это не значит, что я о чем-то жалею. Пока нет.
Лин прикусила губу. Отступиться. Остаться без якоря, но не утратить право умереть. Исхири проживет обычную жизнь анкара, долгую или не очень. Может, выберет себе кого-то другого, более подходящего этому миру, а может — не встретит никого подходящего для себя.
— Наверное, я эгоистична, но не хочу отказываться.
— Это не эгоизм. Это решимость и готовность взять на себя ответственность за кого-то. — Они уже дошли до дворца, и Асир остановился, положил руку Лин между лопаток. Сказал тише: — Адамас спокойно расстается со своими детьми, знает, что это неизбежно, но сегодня я дал ему шанс оценить тебя, принять мое решение или отказаться от него, и он не возражал. Вряд ли он согласился бы на эгоистичную бестолочь, которая не думает ни о чем, кроме собственных интересов. Иди. Исхири будет ждать тебя завтра.
— Да, — прошептала Лин. — Спасибо.
Перед дверью в собственные покои Сардар остановился. Потянул носом. Течка у Хессы почти закончилась, но здесь все еще пахло, резко и навязчиво. От этого запаха Сардар дурел четвертые сутки. От самой Хессы, ебанутой на всю голову, злой, порывистой и зажатой по самую печень, дурел еще больше. Раскрывать ее понемногу, взламывать закаменевшую скорлупу, или чем она там обросла за целую жизнь в трущобах, нравилось. Врать себе Сардар не привык, поэтому опасность учуял сразу, еще посреди сераля, когда вдавливал колено в напряженную спину и отшвыривал подальше окровавленный кусок вазы. С этим пора было заканчивать. Взять анху во время течки — одно. Остаться с ней дольше, связать себя хоть чем-то — другое. На это не имелось ни времени, ни желания. Вся его жизнь уже бездна знает сколько лет была связана с владыкой и только с ним, ничего больше никогда не хотелось. И хрен он позволит этому измениться. Сардар тряхнул головой, отгоняя и запах, и блядские мысли, от которых поджимался живот и екало в груди, и толкнул дверь. Порезвились и хватит. Не сдохла, не убилась — уже отлично.
Хесса сидела на столе, встрепанная, завернутая в его халат по самые уши. Встретила настороженным взглядом и тут же отвела глаза.
— Ты чего тут? — спросил он, откладывая в сторону саблю и кинжалы, стягивая куртку и пропыленные сапоги — скачка выдалась бешеная, растянулась почти на день, зато Фаиз явится уже завтра к вечеру. И надо будет что-то решать — от одной мысли об отрекшихся начинало нехорошо пульсировать в голове, и к горлу подкатывала ярость.
— А где мне быть? У меня ни одной тряпки здесь, и я не знаю, куда мне валить.
— В кровать? — предложил Сардар, не поднимая головы. Расстегнул ремень, чувствуя на себе внимательный цепкий взгляд.
— Какая кровать? Я уже не теку.
— Течешь, — он снова повел носом — нет, не ошибся.
— Уже не сдохну. Если собрался вышвырнуть меня сегодня — давай. Говори, куда идти.
— Много вариантов? — хмыкнул Сардар. — В карцер, если не передумала резаться, вешаться, травиться или хрен знает что еще. Или в сераль, если мозги на место встали. Выбирай.
— Второе, — хрипло сказала Хесса, и Сардар пошел к ней. Мозги у этой придурочной были на месте, поэтому Сардар до сих пор не понимал, что за ебанину она устроила в первую ночь в серале. Догадывался, но догадки были такими безумными и идиотскими, что верить в них не хотелось. Он взял Хессу за руку, та дернулась — как же без этого, но Сардар только крепче стиснул пальцы. Усмехнулся и рывком натянул на тонкое запястье громоздкую побрякушку. Сам не понял, что на него нашло, увидел на лотке кочующего торговца, под солнцем, в песках, и отчего-то сразу знал, на ком она не будет смотреться по-дурацки. Сядет как родная.
— Что за… — Сардар все еще держал за руку, а Хесса с изумлением разглядывала браслет из толстой грубой кожи с тяжелыми металлическими вставками. Уродство, как ни посмотри. Ни одна уважающая себя анха из сераля владыки такое бы не надела: все равно, что нацепить железную сбрую на кошку. Но Хессе такая херня почему-то шла. Из-под черной кожи, обхватившей запястье, тянулись голубоватые вены на белом. Красиво, блядь, и лицо слишком красивое для бездомной и безродной. — Какого хрена?
— Не нравится — отдай. — Сардар был почти готов к тому, что проклятым браслетом сейчас прилетит ему в лоб. Но Хесса выдернула руку и вороватым движением сунула за спину.
— Хрен тебе.
Он ухмыльнулся — по острым скулам разливался румянец, то ли от злости, то ли от смущения, бездна ее разберет. Владыка бы понял наверняка, но Сардар такой ерунды никогда не понимал, да и не старался, если уж честно.
— Хочешь уйти сейчас или остаться до утра?
— Да блядь! — выкрикнула вдруг Хесса, срываясь со стола. — Заебал ты со своим «хочешь»! Какая разница, чего я хочу? Всем похуй на мои желания!
— Ты задрала орать! — рявкнул Сардар, хватая ее за шкирку.
— Да сам орешь как псих! — Хесса рванулась, вывалилась из халата, споткнулась на ровном месте, пролетела через полкомнаты и чуть не впечаталась носом в стену. Съехала по ней, обхватив себя ладонями. Всхлипнула, затряслась всем телом и заржала.
Сардар фыркнул, подавился смешком, отшвырнул халат и, дошагав до голой идиотки, опустился рядом с ней на пол.
— Ну и чего бесишься? Словами через рот объясни уже.
— Останусь до утра, пара часов всего, — сказала Хесса. Смех в ней как будто выключился. — Трахнешь?
— Да уж не любоваться буду. Мне помыться надо. Грязный как свинья. Пылища везде и солнце жарило, хоть удавись.
— Мне плевать.
Она обернулась сама, залипла на губах на секунду и присосалась к ним, как озверевший упырь к жертве. Сардар ухватил за волосы — охренеть как нравилось вот так хватать, не сильно, не слабо, так, чтобы светлые, как будто серебром облитые пряди щекотали пальцы и запястья. Прикусил губу, втянул, принял жадно шарящий во рту язык. Выдохнул и отстранился. Хесса плыла, подернулись поволокой глаза, яркие и зеленые, как у кошки, покраснели губы, усилился и загустел запах.
— Метку поставить? — спросил Сардар то, чего не собирался спрашивать.
Хесса моргнула, стиснула челюсти. Взгляд стремительно обретал ясность. «Откажется», — мелькнуло в голове. И должен был радоваться, но вместо этого откуда-то взялось разочарование.
— Хочешь или нет? — Сардар душил в себе нарастающее раздражение: какого хрена творится вообще? Что его так заклинило? Хессе нравилось трахаться, но она дико, до психоза боялась боли и ненавидела течку и кродахов. Сардар догадывался, почему. Сложно не догадаться, когда постоянно натыкаешься на толстый уродливый рубец поперек живота, а в глазах при одном взгляде на член плещется животный ужас.
— Ставь, — выплюнула Хесса. Так, будто не на следующую течку подписывалась, а шагала в костер.
— Трахнемся сначала. — Сардар вытянулся на полу — тащиться до кровати было лень. — Залезай.
Хесса окинула его подозрительным взглядом, ухватилась за член, выпутывая из полурасстегнутых штанов, и села на бедра. Облизала губы, с нажимом растерла по головке смазку, так что Сардар неосознанно подался навстречу.
— Мне сесть сверху? — Хесса не отрывала от члена дикого взгляда и явно снова психовала.
— Что не так? — через силу спросил Сардар. Никакого терпения не хватит с ее заебами, но все, что творилось в кровати, все, что творилось вне ее, необъяснимо возбуждало. А смотреть, как Хесса, закусив губы и сверкая глазами, поднимается на колени, как, кривясь и морщась, направляет в себя член, так понравилось, что захотелось зажмуриться. И не думал говорить, но оно само говорилось: — Могу трахнуть тебя на спине.
— Нет! — Снова обожгло злостью и паникой. Сардар уже не пытался разобраться, велся на инстинктах, слушал — их же. И откуда-то знал, что опять угадал — как с браслетом. Хесса хотела именно так. Вести самой. Вбирать в себя член медленно, долго, зажимаясь и заставляя себя открыться. Вцепилась в бока всеми пальцами. Точно пять синяков останется с одной стороны и пять с другой. Оборжешься. Хорошо не на роже. Первый советник весь в синяках из койки.
Член стискивало так туго, что в глазах темнело.
— Да не зажимайся ты, дурища.
— Заткнись! — прошипела Хесса, натянулась до конца, поелозила и замерла. По напряженному, как каменному лицу медленно растекалось удовлетворение.
— Помочь?
— Нет, блядь! Лежи. Не смей… не смей двигаться.
— Тогда сама шевелись. Задолбала!
— Заткнись. — Хесса вцепилась в бока еще сильней, так сильно, будто собралась кожу с него сдирать голыми пальцами. — Заткнись и молчи. Сама знаю. — И так же медленно, как насаживалась, потянула себя вверх. Сардар заржал бы от этого «заткнись и молчи», от «сама знаю», заржал бы и объяснил доходчиво все, что думает о запредельной наглости некоторых ебнутых на всю башку — если бы не вырвавшийся вдруг довольный стон. Телу нравилось. Члену нравилось, как медленно и неохотно его освобождают от горячей глубины, как судорожно сжатые мышцы стискивают головку. А самому Сардару нравилось смотреть, как Хесса кусает губы и жмурится, как быстро, почти неуловимо сменяются оттенки выражений: страх, удовольствие, напряженная сосредоточенность, и тут же — почти восторг, и снова страх…
Хесса поднялась так, что член вышел почти до конца, лишь головка осталась внутри. И тут же начала опускаться. Быстрее, чем в первый раз, но все так же зажимаясь — дура, сама себе осложняла жизнь, но Сардар снова не удержал довольного стона.
— С ним будет непросто, — Триан тоже улыбнулся, едва заметно. — Слишком любопытный, эмоциональный и открытый. Адамас его не одобряет, поэтому достается ему больше всех. Но, в отличие от белого, в нем еще нет агрессии, а в отличие от самок, он не хочет, чтобы о нем заботились. Самостоятельный, но дружелюбный. Адамас научит его скрытности, брат — злости, а вам придется учить терпению.
— Терпению, — повторила Лин. Кивнула: — Спасибо, Триан. Пойду тогда… дальше знакомиться.
Пока люди разговаривали, Исхири присоединился к брату и сестрам, и сейчас они, кажется, играли в охоту — причем охотились все на всех. Лин села на траву рядом с Адамасом, тот посмотрел снисходительно, как будто разрешил: «Ладно уж, сиди». Да, теперь так и надо — сидеть и смотреть. Терпеливо, не вмешиваясь в игры молодых анкаров, но оставаясь рядом. Чтобы Исхири знал, видел, мог подбежать и сам втянуть в игру — не с прочими, один на один. Чтобы узнавать своего «младшего» и дать ему узнать себя.
Но здесь было хорошо. Далекое рычание, взлаивание и рев, окрики клиб, непонятный лязг — все это не разрушало, а лишь подчеркивало тишину, какой не бывало и не могло быть в серале. Здесь не нужно было прятаться от назойливого общения и никто не мешал думать.
Сегодня подумать было о чем. Лин могла соглашаться или нет, но она наконец поняла, почему владыка назвал ее тогда ничтожеством. В сравнении с великолепным белоснежным зверем, спокойно лежавшим сейчас рядом и позволявшим касаться и даже гладить, анха вроде Лин проигрывала вчистую. Адамас мог разрешить себя гладить, а мог откусить дерзкому человеку голову — и в любом случае остался бы самим собой. У него был выбор. Лин от выбора отказалась — сама, добровольно. Заперла животную половину своей природы на крепкий замок и выбросила ключ в море с самой вершины Утеса.
Вот только здесь — не Утес, и даже самый крепкий замок может износиться. А она не знает, что делать со своей животной половиной. Не умеет ни ладить с ней, ни обуздать. Она прекрасно жила без нее все эти годы!
А владыка… вряд ли он планировал еще и такой результат, но Лин поняла кое-что и о нем тоже. Он был похож на Адамаса. Тоже разрешал себе делать выбор. А его замок назывался очень простым словом и был куда крепче искусственных запоров Лин. Ответственность. «Это не износится», — прошептала Лин. Адамас повернул голову, фыркнул в лицо.
— Да, я о твоем… — «хозяине» не шло с языка, и Лин сказала: — Брате. Он мог бы не возиться со мной. Я поняла, почему возится. Не «зачем», а «почему», понимаешь?
Адамас фыркнул снова, встал, потрусил к детенышам, взял рыжего за шкирку и притащил к Лин. Посмотрел насмешливо и бросил ей на колени. Мелкий вцепился когтями — ощутимо даже сквозь плотную кожу штанов, недовольно мявкнул. И Лин стало не до разговоров и не до мыслей — трудно погружаться в философские раздумья, когда об тебя точит зубы и когти молодой анкар. Твой анкар. Зато игра с ним вполне способна заменить хорошую полноценную тренировку.
Владыка вернулся, когда выдохлись оба — и Лин, и Исхири. Маленький анкар бросился к поилке и теперь пил, жадно и шумно. Лин тоже хотелось пить.
— Понравилось? — спросил Асир, пока она стягивала с себя выданную одежду.
— Да. — Лин подумала и добавила: — Очень. Спасибо, владыка. Это... — «дорогой подарок» не выразило бы и сотой доли того, что хотелось, и Лин не сразу сумела найти нужное слово. Но оно оказалось единственно верным: — Бесценно.
— Ты должна знать еще кое-что.
Они вышли наружу и направились обратно ко дворцу. Стало гораздо жарче — солнце палило так, что хотелось стянуть с себя оставшиеся вещи и нырнуть в ближайший бассейн, да хоть в поилку.
— С каждым днем ваша связь будет становиться крепче. И рано или поздно ты поймешь, что пути назад нет. Анкар бывшего владыки Имхары, моего отца, не прожил и трех дней после его смерти. Черная лисица моей матери пережила ее на сутки. Зверогрыз моего деда погиб, закрыв его собой от ядовитой стрелы. Мой дед прожил после этого двадцать лет, но больше никогда не связывал себя со зверем. Старики говорят, что раньше мы могли не только чувствовать друг друга, но и связываться прочнее. Понимать все, даже проникать в сознание, но нам осталось только то, что осталось. И мы ценим это.
Лин представила Исхири — выросшего, такого же величественного, как Адамас, солнечно-рыжего… связанного жизнью и смертью с человеком, который давно отвык бояться за собственную жизнь.
— Сколько живут анкары?
— По-разному. Может прожить тридцать лет, а может и сотню.
— Значит, они платят за связь больше, чем мы?
— Да. Но отвечают за нее не они, а мы. Не всякий зверь способен принять человека так. Даже многие дети Адамаса остаются обычными анкарами. Они не чувствуют и не понимают. Но если зверю дано больше, то так или иначе, сегодня или завтра он найдет того, кто установит с ним связь. Придет к тебе из пустыни, всплывет из моря и ляжет у ног или попытается вцепиться в горло. Рысь Сардара нашла его на окраинах Харитии. Кинулась из кустов на его коня. Раненая, облезлая, с отгрызенным едва ли не до корня ухом. Молодая, агрессивная и глупая, дикая, еще не видевшая жизни. Он собирался ее зарубить. Никогда не хотел связи, ни со зверем, ни с анхами.
— Но не зарубил? — почему-то Лин была уверена в ответе.
— Не смог. И бесились от этого оба еще долго.
— Значит, они друг на друга похожи, — и тут пришел другой вопрос, по-настоящему важный. — А Исхири мог выбрать кого-то другого? Не меня?
— Исхири — нет, — улыбнулся владыка. — Анкар, которым он был еще сегодня утром, мог бы. Но с нами происходит то, что происходит, и часто этого нельзя избежать. Он уже выбрал тебя, но ты еще можешь отступить. Когда я вел тебя к Адамасу, не предполагал, что все закончится этим. Но это не значит, что я о чем-то жалею. Пока нет.
Лин прикусила губу. Отступиться. Остаться без якоря, но не утратить право умереть. Исхири проживет обычную жизнь анкара, долгую или не очень. Может, выберет себе кого-то другого, более подходящего этому миру, а может — не встретит никого подходящего для себя.
— Наверное, я эгоистична, но не хочу отказываться.
— Это не эгоизм. Это решимость и готовность взять на себя ответственность за кого-то. — Они уже дошли до дворца, и Асир остановился, положил руку Лин между лопаток. Сказал тише: — Адамас спокойно расстается со своими детьми, знает, что это неизбежно, но сегодня я дал ему шанс оценить тебя, принять мое решение или отказаться от него, и он не возражал. Вряд ли он согласился бы на эгоистичную бестолочь, которая не думает ни о чем, кроме собственных интересов. Иди. Исхири будет ждать тебя завтра.
— Да, — прошептала Лин. — Спасибо.
ГЛАВА 16
Перед дверью в собственные покои Сардар остановился. Потянул носом. Течка у Хессы почти закончилась, но здесь все еще пахло, резко и навязчиво. От этого запаха Сардар дурел четвертые сутки. От самой Хессы, ебанутой на всю голову, злой, порывистой и зажатой по самую печень, дурел еще больше. Раскрывать ее понемногу, взламывать закаменевшую скорлупу, или чем она там обросла за целую жизнь в трущобах, нравилось. Врать себе Сардар не привык, поэтому опасность учуял сразу, еще посреди сераля, когда вдавливал колено в напряженную спину и отшвыривал подальше окровавленный кусок вазы. С этим пора было заканчивать. Взять анху во время течки — одно. Остаться с ней дольше, связать себя хоть чем-то — другое. На это не имелось ни времени, ни желания. Вся его жизнь уже бездна знает сколько лет была связана с владыкой и только с ним, ничего больше никогда не хотелось. И хрен он позволит этому измениться. Сардар тряхнул головой, отгоняя и запах, и блядские мысли, от которых поджимался живот и екало в груди, и толкнул дверь. Порезвились и хватит. Не сдохла, не убилась — уже отлично.
Хесса сидела на столе, встрепанная, завернутая в его халат по самые уши. Встретила настороженным взглядом и тут же отвела глаза.
— Ты чего тут? — спросил он, откладывая в сторону саблю и кинжалы, стягивая куртку и пропыленные сапоги — скачка выдалась бешеная, растянулась почти на день, зато Фаиз явится уже завтра к вечеру. И надо будет что-то решать — от одной мысли об отрекшихся начинало нехорошо пульсировать в голове, и к горлу подкатывала ярость.
— А где мне быть? У меня ни одной тряпки здесь, и я не знаю, куда мне валить.
— В кровать? — предложил Сардар, не поднимая головы. Расстегнул ремень, чувствуя на себе внимательный цепкий взгляд.
— Какая кровать? Я уже не теку.
— Течешь, — он снова повел носом — нет, не ошибся.
— Уже не сдохну. Если собрался вышвырнуть меня сегодня — давай. Говори, куда идти.
— Много вариантов? — хмыкнул Сардар. — В карцер, если не передумала резаться, вешаться, травиться или хрен знает что еще. Или в сераль, если мозги на место встали. Выбирай.
— Второе, — хрипло сказала Хесса, и Сардар пошел к ней. Мозги у этой придурочной были на месте, поэтому Сардар до сих пор не понимал, что за ебанину она устроила в первую ночь в серале. Догадывался, но догадки были такими безумными и идиотскими, что верить в них не хотелось. Он взял Хессу за руку, та дернулась — как же без этого, но Сардар только крепче стиснул пальцы. Усмехнулся и рывком натянул на тонкое запястье громоздкую побрякушку. Сам не понял, что на него нашло, увидел на лотке кочующего торговца, под солнцем, в песках, и отчего-то сразу знал, на ком она не будет смотреться по-дурацки. Сядет как родная.
— Что за… — Сардар все еще держал за руку, а Хесса с изумлением разглядывала браслет из толстой грубой кожи с тяжелыми металлическими вставками. Уродство, как ни посмотри. Ни одна уважающая себя анха из сераля владыки такое бы не надела: все равно, что нацепить железную сбрую на кошку. Но Хессе такая херня почему-то шла. Из-под черной кожи, обхватившей запястье, тянулись голубоватые вены на белом. Красиво, блядь, и лицо слишком красивое для бездомной и безродной. — Какого хрена?
— Не нравится — отдай. — Сардар был почти готов к тому, что проклятым браслетом сейчас прилетит ему в лоб. Но Хесса выдернула руку и вороватым движением сунула за спину.
— Хрен тебе.
Он ухмыльнулся — по острым скулам разливался румянец, то ли от злости, то ли от смущения, бездна ее разберет. Владыка бы понял наверняка, но Сардар такой ерунды никогда не понимал, да и не старался, если уж честно.
— Хочешь уйти сейчас или остаться до утра?
— Да блядь! — выкрикнула вдруг Хесса, срываясь со стола. — Заебал ты со своим «хочешь»! Какая разница, чего я хочу? Всем похуй на мои желания!
— Ты задрала орать! — рявкнул Сардар, хватая ее за шкирку.
— Да сам орешь как псих! — Хесса рванулась, вывалилась из халата, споткнулась на ровном месте, пролетела через полкомнаты и чуть не впечаталась носом в стену. Съехала по ней, обхватив себя ладонями. Всхлипнула, затряслась всем телом и заржала.
Сардар фыркнул, подавился смешком, отшвырнул халат и, дошагав до голой идиотки, опустился рядом с ней на пол.
— Ну и чего бесишься? Словами через рот объясни уже.
— Останусь до утра, пара часов всего, — сказала Хесса. Смех в ней как будто выключился. — Трахнешь?
— Да уж не любоваться буду. Мне помыться надо. Грязный как свинья. Пылища везде и солнце жарило, хоть удавись.
— Мне плевать.
Она обернулась сама, залипла на губах на секунду и присосалась к ним, как озверевший упырь к жертве. Сардар ухватил за волосы — охренеть как нравилось вот так хватать, не сильно, не слабо, так, чтобы светлые, как будто серебром облитые пряди щекотали пальцы и запястья. Прикусил губу, втянул, принял жадно шарящий во рту язык. Выдохнул и отстранился. Хесса плыла, подернулись поволокой глаза, яркие и зеленые, как у кошки, покраснели губы, усилился и загустел запах.
— Метку поставить? — спросил Сардар то, чего не собирался спрашивать.
Хесса моргнула, стиснула челюсти. Взгляд стремительно обретал ясность. «Откажется», — мелькнуло в голове. И должен был радоваться, но вместо этого откуда-то взялось разочарование.
— Хочешь или нет? — Сардар душил в себе нарастающее раздражение: какого хрена творится вообще? Что его так заклинило? Хессе нравилось трахаться, но она дико, до психоза боялась боли и ненавидела течку и кродахов. Сардар догадывался, почему. Сложно не догадаться, когда постоянно натыкаешься на толстый уродливый рубец поперек живота, а в глазах при одном взгляде на член плещется животный ужас.
— Ставь, — выплюнула Хесса. Так, будто не на следующую течку подписывалась, а шагала в костер.
— Трахнемся сначала. — Сардар вытянулся на полу — тащиться до кровати было лень. — Залезай.
Хесса окинула его подозрительным взглядом, ухватилась за член, выпутывая из полурасстегнутых штанов, и села на бедра. Облизала губы, с нажимом растерла по головке смазку, так что Сардар неосознанно подался навстречу.
— Мне сесть сверху? — Хесса не отрывала от члена дикого взгляда и явно снова психовала.
— Что не так? — через силу спросил Сардар. Никакого терпения не хватит с ее заебами, но все, что творилось в кровати, все, что творилось вне ее, необъяснимо возбуждало. А смотреть, как Хесса, закусив губы и сверкая глазами, поднимается на колени, как, кривясь и морщась, направляет в себя член, так понравилось, что захотелось зажмуриться. И не думал говорить, но оно само говорилось: — Могу трахнуть тебя на спине.
— Нет! — Снова обожгло злостью и паникой. Сардар уже не пытался разобраться, велся на инстинктах, слушал — их же. И откуда-то знал, что опять угадал — как с браслетом. Хесса хотела именно так. Вести самой. Вбирать в себя член медленно, долго, зажимаясь и заставляя себя открыться. Вцепилась в бока всеми пальцами. Точно пять синяков останется с одной стороны и пять с другой. Оборжешься. Хорошо не на роже. Первый советник весь в синяках из койки.
Член стискивало так туго, что в глазах темнело.
— Да не зажимайся ты, дурища.
— Заткнись! — прошипела Хесса, натянулась до конца, поелозила и замерла. По напряженному, как каменному лицу медленно растекалось удовлетворение.
— Помочь?
— Нет, блядь! Лежи. Не смей… не смей двигаться.
— Тогда сама шевелись. Задолбала!
— Заткнись. — Хесса вцепилась в бока еще сильней, так сильно, будто собралась кожу с него сдирать голыми пальцами. — Заткнись и молчи. Сама знаю. — И так же медленно, как насаживалась, потянула себя вверх. Сардар заржал бы от этого «заткнись и молчи», от «сама знаю», заржал бы и объяснил доходчиво все, что думает о запредельной наглости некоторых ебнутых на всю башку — если бы не вырвавшийся вдруг довольный стон. Телу нравилось. Члену нравилось, как медленно и неохотно его освобождают от горячей глубины, как судорожно сжатые мышцы стискивают головку. А самому Сардару нравилось смотреть, как Хесса кусает губы и жмурится, как быстро, почти неуловимо сменяются оттенки выражений: страх, удовольствие, напряженная сосредоточенность, и тут же — почти восторг, и снова страх…
Хесса поднялась так, что член вышел почти до конца, лишь головка осталась внутри. И тут же начала опускаться. Быстрее, чем в первый раз, но все так же зажимаясь — дура, сама себе осложняла жизнь, но Сардар снова не удержал довольного стона.
