Ночной беспросветный туман поднимается, как страшная пелена, вдоль всего канала, скрывает завесой испуганные деревья и окутывает мглой оцепеневшую от ожидания недоброго траву, он выползает из мутных вод и даже захватывает берег, выпучив свои выкатившиеся глаза, тянет хищные лапы к человеку, пока тот спокойно спит на берегу. Мгла этого тумана таит в себе до мороза кожи пробирающую неизвестность. В ней живет вселенская космическая тьма всех миров и всех времен. Частица такой тьмы есть у каждого в душе, но мы стараемся ее не замечать и точно не принимать, но она есть, и смешно делать вид, что ты ее не знаешь. Мы же все уверяем себя в глубокой порядочности и даже безупречности, а нет, оно не так вовсе, и надо принимать все свои стороны и даже очень темные, тогда легче найти какую-то гармонию и баланс в себе и с другими. Мы хотим видеть себя идеальными, но это кривое зеркало, все люди наполовину состоят из света и наполовину из тьмы. И главная задача, не отрицать ее в себе и даже не бороться с ней, а принять и не давать ей разрастаться и захватывать тебя больше чем наполовину твоей души и уж точно не причинять ею неприятности другим. С ней даже можно подружиться. Конечно, это будет относительная дружба, но все-таки. Иногда некоторым удается ее совсем уменьшить, вспыхнуть и гореть светлым огнем, что ж, это редкие виртуозы осознанности, таких мало.
По этому каналу души уходят туда далеко. За каналом под стать ему всегда молчит листьями и заросшими кустами заброшенная безлюдная жуткая роща с прогнившими болотами. И часто там встречаются непонятные личности на одинокой тропинке. Их, наверно, притягивает мрачность этого места. И даже самые жизнерадостные, стоя здесь на мостах и глядя в кипящую потоком по весне пучину воды, боятся оступиться и не упасть нечаянно в стремительное течение. Настолько сильна тёмная мощь этого канала, и чем больше душ он забрал, тем сильнее его энергия и притяжение запутавшихся в дебрях бытия людей.
Когда город беззаботно засыпает, из канала, крадучись за стенами социальных многоэтажек, выходят на разведку тени смерти, сожалений и предательства. Они бродят неприкаянно, заглядывая в окна спящих этажей. Но им не добраться до тех, кто живет в любви и тепле. Так что им остается только молча слюнявить блеклой дымкой стекла дремлющих окон, капать этой жалкой слюной и вздыхать горестно, что смертельная жатва редко бывает удачной. Всю зиму канал крепко спит, лед и зима надежно сковывают его кандалами обездвиженности и не дают проснуться его прожорливым желаниям, а с весны до декабря он охотится за жизнями людей.
Очень часто на берегу канала люди исчезают бесследно, как всегда, ночами. Их верхняя одежда, сумки, пакеты и даже обувь остается. А человека нет... Хотя канал, он и не особо глубок, если только по весне в половодье. Так было на днях: опечаленный человек пришел развеяться на природу, но выбрал не то место. Есть места, прогоняющие грусть и заботы. А есть места, усиливающие их стократно. Ночами этот канал такой. Хотя днем он тихий и невозмутимый. Это как ночной кошмар, но только от этого кошмара иногда кто-то не просыпается. Так было и в этот раз. Человека нашли спустя пару дней. Но уже неживым. Когда человек пропал на берегу, канал замер умиротворенно мутными водами, сладострастно причмокивая и пережевывая свою добычу. Ему тоже снился сон, сон со следующей жертвой.
Там, где Дудергофский канал по весне стремительно течет, ворчит и злится мутными бурлящими протоками, а низкое пасмурное небо наступает тебе на грудь, где степенная и холодная Нева омывает глубокими водами сияющую золотом Петропавловскую крепость, а чайки толстые и бесстрашные до такой степени, что ходят по капотам автомобилей и по утрам любопытно заглядывают к жителям в окна, горласто призывая их начать уже сегодняшний день. Там навсегда осталась моя душа, найдя наконец-то после долгих метаний свое место. Это город, в котором всегда можно быть немного сумасшедшим, никого при этом не удивляя. Ветра тут живут в каждом районе, но часто отдыхают от своей серьезной работы, потерявшись в волнах Финского залива или сонно прикорнув в исторической роще за блистательными фасадами дворцов. Город, где ты можешь, громко смеяться и танцевать на улицах, не собирая взглядов осуждения. Здесь самые вредные старушки на свете и точно не дадут продыха и сварливо отчитают любого нарушившего, по их мнению, этикет общения с ними. И много местных с книжицей в руках, хотя казалось, печатные книги - уже пережиток прошлого, но нет, только не в северной столице. Здесь необычные дети, как бы их не воспитывали строгие учителя еще "того" поколения, они - на своей волне, несгибаемы в мнениях и неспорящие по пустякам. Город душевных бесед, где смело общаются с незнакомыми людьми. А самый центр, спокойная красавица Дворцовая площадь и ее статный кавалер Невский проспект – лучшее и безотказно эффективное лекарство от любой депрессии, зарядят энергией праздника, рассмешат легкой эйфорией. Это то место, где тоже живут призраки страха и наши сомнения, но живут они в сумрачной угрюмой роще, как раз за Дудергофским каналом, им редко удается из нее вырваться, та роща далеко, она окружена бесконечными мостами и проливами. Вода смывает все, даже боязнь жить и чувствовать.
Петербург проплакался проливными снежными дождями, развеялся шумными ветрами и проснулся от зимней авитаминозной спячки. Весна засияла теплыми красками в куполах и колоннадах соборов, дворцы встрепенулись от подмигивающего солнца и улыбнулись вековой роскошью, а улицы вновь обросли поющими на каждом шагу музыкантами. Этот город звал тебя. Ждал и бродяга соскучившийся ветер. Он весело играл, пытаясь найти тебя, заглядывая под тонкую ель или под собирающуюся проснуться почками и юными листьями липу, гонял оброненную кем-то обертку, назойливо изучал всякий исторический уголок и узкие улочки, не видя тебя, вздыхал, останавливался и задумчиво плескал босые ноги в уже теплеющих протоках каналов и в весело стрекочущих водах Фонтанки с Невой. Ни город, ни ветер не желали больше сопротивляться долгожданной и пахнущей новизной перемен весне, наряженной в нежно-зеленую косынку.
Моя душа навеки зацепилась за острый шпиль Петропавловской крепости, пронзающий низкое небо до самой его глубины, хотя она и боится высоты. Поселилась в куполе Исаакиевского собора, нашла успокоение и прохладную освобождающую тишину в светлых мраморных Казанских колоннах, но сердце... Сердце осталось биться в холодной белоснежной Сибири. Там, где на высокой горе в дымке черного неба стоит памятник мускулистому шахтеру, трепетно держащему в измазанных углем ладонях пульсирующее сердце региона, а может и всей страны.
И, что удивительно, сосны одинаково поют в северной столице и в том далеком краю. Они злятся иногда и кидаются шишками, шумят мохнатыми иголками и плачут прозрачными слезами, хочется верить, что когда-то это будут слезы тихого счастья. А пока мы живем в доме, который все еще питается своей многострадальной грустью...
По этому каналу души уходят туда далеко. За каналом под стать ему всегда молчит листьями и заросшими кустами заброшенная безлюдная жуткая роща с прогнившими болотами. И часто там встречаются непонятные личности на одинокой тропинке. Их, наверно, притягивает мрачность этого места. И даже самые жизнерадостные, стоя здесь на мостах и глядя в кипящую потоком по весне пучину воды, боятся оступиться и не упасть нечаянно в стремительное течение. Настолько сильна тёмная мощь этого канала, и чем больше душ он забрал, тем сильнее его энергия и притяжение запутавшихся в дебрях бытия людей.
Когда город беззаботно засыпает, из канала, крадучись за стенами социальных многоэтажек, выходят на разведку тени смерти, сожалений и предательства. Они бродят неприкаянно, заглядывая в окна спящих этажей. Но им не добраться до тех, кто живет в любви и тепле. Так что им остается только молча слюнявить блеклой дымкой стекла дремлющих окон, капать этой жалкой слюной и вздыхать горестно, что смертельная жатва редко бывает удачной. Всю зиму канал крепко спит, лед и зима надежно сковывают его кандалами обездвиженности и не дают проснуться его прожорливым желаниям, а с весны до декабря он охотится за жизнями людей.
Очень часто на берегу канала люди исчезают бесследно, как всегда, ночами. Их верхняя одежда, сумки, пакеты и даже обувь остается. А человека нет... Хотя канал, он и не особо глубок, если только по весне в половодье. Так было на днях: опечаленный человек пришел развеяться на природу, но выбрал не то место. Есть места, прогоняющие грусть и заботы. А есть места, усиливающие их стократно. Ночами этот канал такой. Хотя днем он тихий и невозмутимый. Это как ночной кошмар, но только от этого кошмара иногда кто-то не просыпается. Так было и в этот раз. Человека нашли спустя пару дней. Но уже неживым. Когда человек пропал на берегу, канал замер умиротворенно мутными водами, сладострастно причмокивая и пережевывая свою добычу. Ему тоже снился сон, сон со следующей жертвой.
Часть двенадцатая. Зацепившись душою за петербуржские купола
Там, где Дудергофский канал по весне стремительно течет, ворчит и злится мутными бурлящими протоками, а низкое пасмурное небо наступает тебе на грудь, где степенная и холодная Нева омывает глубокими водами сияющую золотом Петропавловскую крепость, а чайки толстые и бесстрашные до такой степени, что ходят по капотам автомобилей и по утрам любопытно заглядывают к жителям в окна, горласто призывая их начать уже сегодняшний день. Там навсегда осталась моя душа, найдя наконец-то после долгих метаний свое место. Это город, в котором всегда можно быть немного сумасшедшим, никого при этом не удивляя. Ветра тут живут в каждом районе, но часто отдыхают от своей серьезной работы, потерявшись в волнах Финского залива или сонно прикорнув в исторической роще за блистательными фасадами дворцов. Город, где ты можешь, громко смеяться и танцевать на улицах, не собирая взглядов осуждения. Здесь самые вредные старушки на свете и точно не дадут продыха и сварливо отчитают любого нарушившего, по их мнению, этикет общения с ними. И много местных с книжицей в руках, хотя казалось, печатные книги - уже пережиток прошлого, но нет, только не в северной столице. Здесь необычные дети, как бы их не воспитывали строгие учителя еще "того" поколения, они - на своей волне, несгибаемы в мнениях и неспорящие по пустякам. Город душевных бесед, где смело общаются с незнакомыми людьми. А самый центр, спокойная красавица Дворцовая площадь и ее статный кавалер Невский проспект – лучшее и безотказно эффективное лекарство от любой депрессии, зарядят энергией праздника, рассмешат легкой эйфорией. Это то место, где тоже живут призраки страха и наши сомнения, но живут они в сумрачной угрюмой роще, как раз за Дудергофским каналом, им редко удается из нее вырваться, та роща далеко, она окружена бесконечными мостами и проливами. Вода смывает все, даже боязнь жить и чувствовать.
Петербург проплакался проливными снежными дождями, развеялся шумными ветрами и проснулся от зимней авитаминозной спячки. Весна засияла теплыми красками в куполах и колоннадах соборов, дворцы встрепенулись от подмигивающего солнца и улыбнулись вековой роскошью, а улицы вновь обросли поющими на каждом шагу музыкантами. Этот город звал тебя. Ждал и бродяга соскучившийся ветер. Он весело играл, пытаясь найти тебя, заглядывая под тонкую ель или под собирающуюся проснуться почками и юными листьями липу, гонял оброненную кем-то обертку, назойливо изучал всякий исторический уголок и узкие улочки, не видя тебя, вздыхал, останавливался и задумчиво плескал босые ноги в уже теплеющих протоках каналов и в весело стрекочущих водах Фонтанки с Невой. Ни город, ни ветер не желали больше сопротивляться долгожданной и пахнущей новизной перемен весне, наряженной в нежно-зеленую косынку.
Моя душа навеки зацепилась за острый шпиль Петропавловской крепости, пронзающий низкое небо до самой его глубины, хотя она и боится высоты. Поселилась в куполе Исаакиевского собора, нашла успокоение и прохладную освобождающую тишину в светлых мраморных Казанских колоннах, но сердце... Сердце осталось биться в холодной белоснежной Сибири. Там, где на высокой горе в дымке черного неба стоит памятник мускулистому шахтеру, трепетно держащему в измазанных углем ладонях пульсирующее сердце региона, а может и всей страны.
И, что удивительно, сосны одинаково поют в северной столице и в том далеком краю. Они злятся иногда и кидаются шишками, шумят мохнатыми иголками и плачут прозрачными слезами, хочется верить, что когда-то это будут слезы тихого счастья. А пока мы живем в доме, который все еще питается своей многострадальной грустью...
