Они выдохнули и заулыбались, глядя как озорной апрель расшалился не на шутку. Юный апрель резвился без передышки и дерзко забрызгивал машины и людей жирными каплями грязи, черпая ее измазанными ладошками из луж, которые еще недавно были сугробами. Мальта любила больше всего на свете снег и хозяина. Снегу она радовалась как дитя, искренне и весело. Гонялась за ним, кувыркалась, окунала мордочку в снежный коктейль по самые уши, вела себя совершенно как ребенок, а не как взрослая чистокровная немецкая овчарка с серьезным паспортом ее дворянской родословной. С хозяином она была более сдержанна, грациозна и неспешна, но всегда смотрела в его серые, как летний асфальт глаза, чтобы понять что, там написано. Иногда - грусть, часто усталось, но всегда радость от их встреч. Она тонко чувствовала его настроение. Хозяин очень много работал и не успевал с ней общаться в апреле. Снега тоже почти не осталось. Наглая весна украла снег у Мальты буквально за неделю, как бы Мальта не старалась его охранять в своих ежедневных прогулках. Мальта просто немного забыла, что не нужно бояться терять и охранять что-то, пусть и очень ценное. К нам всегда приходит то, чего мы боимся и всегда потеряем, к чему сильно привязаны, если в душе будет страх, такова сокрушительная сила наших мыслей.
Весна уверенно хозяйничала в своих законных правах, прогнав зимушку, уставшую всех поливать снежными водопадами и задувать ледяным воздухом. Мальта была в недоумении и легком отчаянии, ее любимые огромные сугробы превратились в жалкие остатки рыхлых проталин, вьюга больше не сметала снежные клубки с крыш, метель не закутывала ее трехцветную шубку в колючее снежинчатое одеяло, округа из ее любимого кипельно-белого цвета стала зиять ржавчиной и темными оттенками, и прохладный друг- ветер стал все реже заходить к ней. Мальта изумленно смотрела на людей, радующихся сырой и хлюпающей лужами весне. Они уже весело вздыхали по грядущему лету, а она недоумевала: «Ну что они все в этой весне нашли?» Душная, жаркая, грязью залитая весна с остатками снега, утекающими серо-мутными ручьями в неведомом направлении, совершенно не обращала внимания на своенравную овчарку. «То ли дело зима с ее снежной колыбелью и шепчущей морозные сказки метелью», - мысленно мечтала Мальта. Погоде было все равно на молчаливые протесты Мальты и она менялась независимо от ее желаний. Мальта грустила, злилась, негодовала. Бегала по участку, заглядывала за пристройки, скинувшие снежные одежды. Скучала и умоляла о снеге, она гавкала громко и призывно, зовя друга-ветра, скрывшегося за оттаявшим весной бесконечным горизонтом. В ответ слышала только щебет прилетевших с зимовки птиц, наглое карканье самодовольных ворон, потешающихся над ее бедой и перескрипывания деревьев, оголенных за зиму от остатков пожухлых коричневых от листьев и тоже радующихся согревшей их весне. Мальта чувствовала себя преданной снегом и брошенной ветром. В гордой собачьей стойке она подняла голову к яркому палящему, как никогда, в конце этого апреля сибирскому солнцу и к деловито несущимся по своим важным небесным делам облакам и отчаянно заскулила, горестно завыла, прижав уши, чтобы не оглохнуть самой от своей пронзительной отчаянности. Она взывала к ветру, она рыдала по внезапно исчезнувшим белоснежным пушистым снегам и по своей беззаботной зимней жизни. Весна с летом страшили ее оголенностью бытия и неизвестными переменами. Ветер вздрогнул, услышав за сотни километров ее горестный призыв. Он бросил все свои дела и помчался к ней, раскидывая по пути рекламные щиты и ломая деревья.
На утро выпал снег. Нет, он не просто выпал, он обрушился на землю в таком количестве, что это было похоже на белый апокалипсис, его было так много, что все труды дворников и их лопат этой зимой превратились в пустой звук. Им можно было либо сразу увольняться, либо начинать все заново по уборке снежных замесов. Люди были в полном шоке, обычно апрель радует в это время подснежниками и набухшими почками зарождающейся новой жизни. Птицы застыли взъерошенные от такой грандиозной снежности и ледяного зимнего духа. Счастью же Мальты не было предела, ветер вновь был с ней, они на пару веселились, переговаривались сияющими глазами и засыпали друг друга пушистой пеленой счастья…
Там, где Дудергофский канал по весне стремительно течет, ворчит и злится мутными бурлящими протоками, а низкое пасмурное небо наступает тебе на грудь, где степенная и холодная Нева омывает глубокими водами сияющую золотом Петропавловскую крепость, а чайки толстые и бесстрашные до такой степени, что ходят по капотам автомобилей и по утрам любопытно заглядывают к жителям в окна, горласто призывая их начать уже сегодняшний день. Там навсегда осталась моя душа, найдя наконец-то после долгих метаний свое место. Это город, в котором всегда можно быть немного сумасшедшим, никого при этом не удивляя. Ветра тут живут в каждом районе, но часто отдыхают от своей серьезной работы, потерявшись в волнах Финского залива или сонно прикорнув в исторической роще за блистательными фасадами дворцов. Город, где ты можешь, громко смеяться и танцевать на улицах, не собирая взглядов осуждения. Здесь самые вредные старушки на свете и точно не дадут продыха и сварливо отчитают любого нарушившего, по их мнению, этикет общения с ними. И много местных с книжицей в руках, хотя казалось, печатные книги - уже пережиток прошлого, но нет, только не в северной столице. Здесь необычные дети, как бы их не воспитывали строгие учителя еще "того" поколения, они - на своей волне, несгибаемы в мнениях и неспорящие по пустякам. Город душевных бесед, где смело общаются с незнакомыми людьми. А самый центр, спокойная красавица Дворцовая площадь и ее статный кавалер Невский проспект – лучшее и безотказно эффективное лекарство от любой депрессии, зарядят энергией праздника, рассмешат легкой эйфорией. Это то место, где тоже живут призраки страха и наши сомнения, но живут они в сумрачной угрюмой роще, как раз за Дудергофским каналом, им редко удается из нее вырваться, та роща далеко, она окружена бесконечными мостами и проливами. Вода смывает все, даже боязнь жить и чувствовать.
Петербург проплакался проливными снежными дождями, развеялся шумными ветрами и проснулся от зимней авитаминозной спячки. Весна засияла теплыми красками в куполах и колоннадах соборов, дворцы встрепенулись от подмигивающего солнца и улыбнулись вековой роскошью, а улицы вновь обросли поющими на каждом шагу музыкантами. Этот город звал тебя. Ждал и бродяга соскучившийся ветер. Он весело играл, пытаясь найти тебя, заглядывая под тонкую ель или под собирающуюся проснуться почками и юными листьями липу, гонял оброненную кем-то обертку, назойливо изучал всякий исторический уголок и узкие улочки, не видя тебя, вздыхал, останавливался и задумчиво плескал босые ноги в уже теплеющих протоках каналов и в весело стрекочущих водах Фонтанки с Невой. Ни город, ни ветер не желали больше сопротивляться долгожданной и пахнущей новизной перемен весне, наряженной в нежно-зеленую косынку.
Моя душа навеки зацепилась за острый шпиль Петропавловской крепости, пронзающий низкое небо до самой его глубины, хотя она и боится высоты. Поселилась в куполе Исаакиевского собора, нашла успокоение и прохладную освобождающую тишину в светлых мраморных Казанских колоннах, но сердце... Сердце осталось биться в холодной белоснежной Сибири. Там, где на высокой горе в дымке черного неба стоит памятник мускулистому шахтеру, трепетно держащему в измазанных углем ладонях пульсирующее сердце региона, а может и всей страны.
И, что удивительно, сосны одинаково поют в северной столице и в том далеком краю. Они злятся иногда и кидаются шишками, шумят мохнатыми иголками и плачут прозрачными слезами, хочется верить, что когда-то это будут слезы тихого счастья. А пока мы живем в доме, который все еще питается своей многострадальной грустью...
Весна уверенно хозяйничала в своих законных правах, прогнав зимушку, уставшую всех поливать снежными водопадами и задувать ледяным воздухом. Мальта была в недоумении и легком отчаянии, ее любимые огромные сугробы превратились в жалкие остатки рыхлых проталин, вьюга больше не сметала снежные клубки с крыш, метель не закутывала ее трехцветную шубку в колючее снежинчатое одеяло, округа из ее любимого кипельно-белого цвета стала зиять ржавчиной и темными оттенками, и прохладный друг- ветер стал все реже заходить к ней. Мальта изумленно смотрела на людей, радующихся сырой и хлюпающей лужами весне. Они уже весело вздыхали по грядущему лету, а она недоумевала: «Ну что они все в этой весне нашли?» Душная, жаркая, грязью залитая весна с остатками снега, утекающими серо-мутными ручьями в неведомом направлении, совершенно не обращала внимания на своенравную овчарку. «То ли дело зима с ее снежной колыбелью и шепчущей морозные сказки метелью», - мысленно мечтала Мальта. Погоде было все равно на молчаливые протесты Мальты и она менялась независимо от ее желаний. Мальта грустила, злилась, негодовала. Бегала по участку, заглядывала за пристройки, скинувшие снежные одежды. Скучала и умоляла о снеге, она гавкала громко и призывно, зовя друга-ветра, скрывшегося за оттаявшим весной бесконечным горизонтом. В ответ слышала только щебет прилетевших с зимовки птиц, наглое карканье самодовольных ворон, потешающихся над ее бедой и перескрипывания деревьев, оголенных за зиму от остатков пожухлых коричневых от листьев и тоже радующихся согревшей их весне. Мальта чувствовала себя преданной снегом и брошенной ветром. В гордой собачьей стойке она подняла голову к яркому палящему, как никогда, в конце этого апреля сибирскому солнцу и к деловито несущимся по своим важным небесным делам облакам и отчаянно заскулила, горестно завыла, прижав уши, чтобы не оглохнуть самой от своей пронзительной отчаянности. Она взывала к ветру, она рыдала по внезапно исчезнувшим белоснежным пушистым снегам и по своей беззаботной зимней жизни. Весна с летом страшили ее оголенностью бытия и неизвестными переменами. Ветер вздрогнул, услышав за сотни километров ее горестный призыв. Он бросил все свои дела и помчался к ней, раскидывая по пути рекламные щиты и ломая деревья.
На утро выпал снег. Нет, он не просто выпал, он обрушился на землю в таком количестве, что это было похоже на белый апокалипсис, его было так много, что все труды дворников и их лопат этой зимой превратились в пустой звук. Им можно было либо сразу увольняться, либо начинать все заново по уборке снежных замесов. Люди были в полном шоке, обычно апрель радует в это время подснежниками и набухшими почками зарождающейся новой жизни. Птицы застыли взъерошенные от такой грандиозной снежности и ледяного зимнего духа. Счастью же Мальты не было предела, ветер вновь был с ней, они на пару веселились, переговаривались сияющими глазами и засыпали друг друга пушистой пеленой счастья…
Часть девятая. Зацепившись душою за петербуржские купола
Там, где Дудергофский канал по весне стремительно течет, ворчит и злится мутными бурлящими протоками, а низкое пасмурное небо наступает тебе на грудь, где степенная и холодная Нева омывает глубокими водами сияющую золотом Петропавловскую крепость, а чайки толстые и бесстрашные до такой степени, что ходят по капотам автомобилей и по утрам любопытно заглядывают к жителям в окна, горласто призывая их начать уже сегодняшний день. Там навсегда осталась моя душа, найдя наконец-то после долгих метаний свое место. Это город, в котором всегда можно быть немного сумасшедшим, никого при этом не удивляя. Ветра тут живут в каждом районе, но часто отдыхают от своей серьезной работы, потерявшись в волнах Финского залива или сонно прикорнув в исторической роще за блистательными фасадами дворцов. Город, где ты можешь, громко смеяться и танцевать на улицах, не собирая взглядов осуждения. Здесь самые вредные старушки на свете и точно не дадут продыха и сварливо отчитают любого нарушившего, по их мнению, этикет общения с ними. И много местных с книжицей в руках, хотя казалось, печатные книги - уже пережиток прошлого, но нет, только не в северной столице. Здесь необычные дети, как бы их не воспитывали строгие учителя еще "того" поколения, они - на своей волне, несгибаемы в мнениях и неспорящие по пустякам. Город душевных бесед, где смело общаются с незнакомыми людьми. А самый центр, спокойная красавица Дворцовая площадь и ее статный кавалер Невский проспект – лучшее и безотказно эффективное лекарство от любой депрессии, зарядят энергией праздника, рассмешат легкой эйфорией. Это то место, где тоже живут призраки страха и наши сомнения, но живут они в сумрачной угрюмой роще, как раз за Дудергофским каналом, им редко удается из нее вырваться, та роща далеко, она окружена бесконечными мостами и проливами. Вода смывает все, даже боязнь жить и чувствовать.
Петербург проплакался проливными снежными дождями, развеялся шумными ветрами и проснулся от зимней авитаминозной спячки. Весна засияла теплыми красками в куполах и колоннадах соборов, дворцы встрепенулись от подмигивающего солнца и улыбнулись вековой роскошью, а улицы вновь обросли поющими на каждом шагу музыкантами. Этот город звал тебя. Ждал и бродяга соскучившийся ветер. Он весело играл, пытаясь найти тебя, заглядывая под тонкую ель или под собирающуюся проснуться почками и юными листьями липу, гонял оброненную кем-то обертку, назойливо изучал всякий исторический уголок и узкие улочки, не видя тебя, вздыхал, останавливался и задумчиво плескал босые ноги в уже теплеющих протоках каналов и в весело стрекочущих водах Фонтанки с Невой. Ни город, ни ветер не желали больше сопротивляться долгожданной и пахнущей новизной перемен весне, наряженной в нежно-зеленую косынку.
Моя душа навеки зацепилась за острый шпиль Петропавловской крепости, пронзающий низкое небо до самой его глубины, хотя она и боится высоты. Поселилась в куполе Исаакиевского собора, нашла успокоение и прохладную освобождающую тишину в светлых мраморных Казанских колоннах, но сердце... Сердце осталось биться в холодной белоснежной Сибири. Там, где на высокой горе в дымке черного неба стоит памятник мускулистому шахтеру, трепетно держащему в измазанных углем ладонях пульсирующее сердце региона, а может и всей страны.
И, что удивительно, сосны одинаково поют в северной столице и в том далеком краю. Они злятся иногда и кидаются шишками, шумят мохнатыми иголками и плачут прозрачными слезами, хочется верить, что когда-то это будут слезы тихого счастья. А пока мы живем в доме, который все еще питается своей многострадальной грустью...
