чаще за последние годы город вздыхал по былому великолепию и радостным временам, а сегодня покрывался жестким налетом уныния и беспросветности, заражая опасными симптомами всех жителей и напрочь стирая улыбки с их лиц.
Утренний апрель , как сытый довольный кот, журчал беспрерывной капелью, щурился весенними солнечными бликами. Ему было весело и задорно, хотелось игр с ветром и пушистыми елями, растущими в ухоженном дворе. Ели его затею не одобрили, недовольно нахмурились мохнатыми хвойными бровями, насупились в ответ и презрительно отвернулись. Тогда апрель любопытно и нагло уставился в окна квартиры на последнем этаже. Утро обычно было немного веселее, чем вечер. Назойливые мысли не отпускали человека, допивающего чашку крепкого кофе и закурившего уже третью сигарету. Клубок ароматного дыма, радуясь короткой свободе, затейливо вился по комнате, разглядывая ее и обволакивая отчаянно- серыми , как у хозяина квартиры глаза, узорами. Вдруг дым вздрогнул, в панике взлетел к потолку, обессиленно скользнул по стенам и , рассыпавшись на кусочки, упал на пол, будто наткнувшись на кого-то, не очень приятного, даже пугающего. Это был лес, не такой как во дворе из молодых елей, а невидимый, липко ощущаемый, состоящий из мыслей-стволов страхов и порослей непроходимых зарослей с ветвями боязни боли. Человек проживал сложную, но достойную жизнь, молчаливо накапливая опыт и мудрость. Боль и страхи тоже копились. Он не знал еще, этого не преподают в школах- университетах, что нельзя пускать в свои раздумья ни страх, ни ожидание боли. Поступая так, мы делаем ровно наоборот, зовем их и получаем жизнь тождественную нашим мечтам или грусти. Утреннюю тишину нарушил веселый перезвон телефона, от неожиданности чашка с кофе выскользнула из рук, разбившись о плитку на мелкие осколки, человек подумал, что это к счастью и, наконец-то, отвлекшись от надоедливых, как оводы грядущим жарким летом, житейско -личных переживаний, начал веселую беседу по телефону с кем-то, кто очень смешил его. Страхи напряглись , такой расклад им жутко не понравился .... Они сжались и будто уменьшились в росте. Вязко-муторная боль тоже засуетилась и ворчливо переползла из центра комнаты глубоко под диван, все еще питая надежду, что ее оттуда вскоре достанут. Уставшая от таких давних и незваных гостей квартира немного взбодрилась , мечтая не только о чистоте, в которой ее заботливо держали, но и о тёплых и радостных мыслях своих обитателей. Договорив, человек полностью погрузился в работу, открыл ноутбук и достал записи. Лес страха совсем уменьшился, сжался , превратившись из опасного силача- гулливера в беспомощно-хлипкого лилипута, решил что ему нечего тут больше делать, присмотрел себе новое место на окраине в глубине заброшенного карьера. Зацепился корнями за самое его дно, чтобы набраться побольше сил. Боль заметалась, ей вовсе не хотелось покидать обжитое место , вылезать из теплой квартиры и из чувствительного сердца человека, да и даже за диваном ей было довольно уютно. Все же , побоявшись остаться одна, она уныло побрела сначала по следам страхов, но ей было лень далеко идти и она на половине пути обосновалась в старом центре города в новом парке с мрачной историей.
Черный едкий смог медленно оседал над когда-то процветающим промышленным краем. Экологическая катастрофа подружилась с экономической, шахты закрылись, работники оказались на грани разорения, зато можно было торговать крепким лесом, не столько из зеленой тайги, сколько лесом страхов каждого жителя этого шахтерского региона, который задыхается и в черном небе и в нищете. Страх медленно проникал в умы тех, кто еще не успел сбежать от гари отчаяния в новую жизнь, уволакивая с собой на глубину карьера остатки их оптимизма. И только трубы заводов довольно пыхтели, старательно выплевывая смрадный воздух, отравляя все вокруг, и природу и людей. Жителям говорили, что это сажа топящихся печей одиноких частных домов и выхлопы машин. Они наивно верили, но часто болели и жили как-то недолго. Страх быстро захватил город, а с ним и тех ,кто остался. Боль же на дрожжах воспоминаний печальной истории парка быстро набрала сил и пыталась жадно вцепиться своими ядовитыми клыками уже в каждого, кто хоть немного сдался в плен отчаянию.
В Сибири после долгих мучительных ожиданий ее жителей наконец-то установилась весна, поздняя, поэтому еще более желанная. Люди устали от тонн снега, обрушившихся бесконечной зимой, измучились от пасмурного и недовольно-хмурого неба, редко раздвигающего свои сумрачные облачные завесы, чтобы пропустить солнце на его короткое зимнее дежурство. Они выдохнули и заулыбались, глядя как озорной апрель расшалился не на шутку. Юный апрель резвился без передышки и дерзко забрызгивал машины и людей жирными каплями грязи, черпая ее измазанными ладошками из луж, которые еще недавно были сугробами. Мальта любила больше всего на свете снег и хозяина. Снегу она радовалась как дитя, искренне и весело. Гонялась за ним, кувыркалась, окунала мордочку в снежный коктейль по самые уши, вела себя совершенно как ребенок, а не как взрослая чистокровная немецкая овчарка с серьезным паспортом ее дворянской родословной. С хозяином она была более сдержанна, грациозна и неспешна, но всегда смотрела в его серые, как летний асфальт глаза, чтобы понять что, там написано. Иногда - грусть, часто усталось, но всегда радость от их встреч. Она тонко чувствовала его настроение. Хозяин очень много работал и не успевал с ней общаться в апреле. Снега тоже почти не осталось. Наглая весна украла снег у Мальты буквально за неделю, как бы Мальта не старалась его охранять в своих ежедневных прогулках. Мальта просто немного забыла, что не нужно бояться терять и охранять что-то, пусть и очень ценное. К нам всегда приходит то, чего мы боимся и всегда потеряем, к чему сильно привязаны, если в душе будет страх, такова сокрушительная сила наших мыслей.
Весна уверенно хозяйничала в своих законных правах, прогнав зимушку, уставшую всех поливать снежными водопадами и задувать ледяным воздухом. Мальта была в недоумении и легком отчаянии, ее любимые огромные сугробы превратились в жалкие остатки рыхлых проталин, вьюга больше не сметала снежные клубки с крыш, метель не закутывала ее трехцветную шубку в колючее снежинчатое одеяло, округа из ее любимого кипельно-белого цвета стала зиять ржавчиной и темными оттенками, и прохладный друг- ветер стал все реже заходить к ней. Мальта изумленно смотрела на людей, радующихся сырой и хлюпающей лужами весне. Они уже весело вздыхали по грядущему лету, а она недоумевала: «Ну что они все в этой весне нашли?» Душная, жаркая, грязью залитая весна с остатками снега, утекающими серо-мутными ручьями в неведомом направлении, совершенно не обращала внимания на своенравную овчарку. «То ли дело зима с ее снежной колыбелью и шепчущей морозные сказки метелью», - мысленно мечтала Мальта. Погоде было все равно на молчаливые протесты Мальты и она менялась независимо от ее желаний. Мальта грустила, злилась, негодовала. Бегала по участку, заглядывала за пристройки, скинувшие снежные одежды. Скучала и умоляла о снеге, она гавкала громко и призывно, зовя друга-ветра, скрывшегося за оттаявшим весной бесконечным горизонтом. В ответ слышала только щебет прилетевших с зимовки птиц, наглое карканье самодовольных ворон, потешающихся над ее бедой и перескрипывания деревьев, оголенных за зиму от остатков пожухлых коричневых от листьев и тоже радующихся согревшей их весне. Мальта чувствовала себя преданной снегом и брошенной ветром. В гордой собачьей стойке она подняла голову к яркому палящему, как никогда, в конце этого апреля сибирскому солнцу и к деловито несущимся по своим важным небесным делам облакам и отчаянно заскулила, горестно завыла, прижав уши, чтобы не оглохнуть самой от своей пронзительной отчаянности. Она взывала к ветру, она рыдала по внезапно исчезнувшим белоснежным пушистым снегам и по своей беззаботной зимней жизни. Весна с летом страшили ее оголенностью бытия и неизвестными переменами. Ветер вздрогнул, услышав за сотни километров ее горестный призыв. Он бросил все свои дела и помчался к ней, раскидывая по пути рекламные щиты и ломая деревья.
На утро выпал снег. Нет, он не просто выпал, он обрушился на землю в таком количестве, что это было похоже на белый апокалипсис, его было так много, что все труды дворников и их лопат этой зимой превратились в пустой звук. Им можно было либо сразу увольняться, либо начинать все заново по уборке снежных замесов. Люди были в полном шоке, обычно апрель радует в это время подснежниками и набухшими почками зарождающейся новой жизни. Птицы застыли взъерошенные от такой грандиозной снежности и ледяного зимнего духа. Счастью же Мальты не было предела, ветер вновь был с ней, они на пару веселились, переговаривались сияющими глазами и засыпали друг друга пушистой пеленой счастья…
А вы знали, что каждый человек сияет. Вернее, не сам, а его человеческая душа. И чем она старше и мудрее, тем ярче ее свет. Таким душам нелегко живется, много сложностей, драм и разрушающих событий выпадает на их чувствительные, пронзительные сердца. Им достается всего в таком количестве, что хватило бы и на сотню людей, и иногда не хватает сил и хочется уйти, к тому свету, чистому и полыхающему в своем рациональном умиротворении, как миллиарды звезд ночного спящего неба, когда оно не замутнено дымкой тумана или дымкой чьего-то разума. К свету из которого они пришли. Но они знают, что если уйти, было бы неправильно. Чем сложнее жизнь, тем ярче душевный свет. Когда-то, далеко там, не здесь, они сами выбрали этот путь, хотя к сожалению, абсолютно все забыли. Духовная амнезия не щадит никого, и каждый раз им приходится начинать все сначала. Свет подобной души не померкнет никогда и с прожитыми годами становится только сильнее. Их мало таких, но они точно есть. А если им удаётся встретить свою половинку, найти себя в себе и увидеть отражение себя в зеркале другой такой же редкой души, тогда они вспыхивают мгновенно, как ослепительные маячки, в непростой темноте материального мира и освещают дорогу людям, чтобы они шли к истине не сворачивая с запинающегося пути, чтобы те не заблудились в запутанных дебрях существования. А если они вдруг расстаются, их свет вновь приглушается. С чужой черствой душой их отблеск будто слегка затухает, они немного меняются, а кто-то сильно, и свет их души уже не так ярок в помощи другим и такие души не совершат много теплых дел, запланированных не здесь, а давно, еще там... Каждую новую жизнь приходится начинать с начала, мучительно вспоминая обрезанной памятью свое истинное предназначение. Только та, другая душа, которую они ищут все это время, может озарить их вековые воспоминания. Это как вспышка истины, и ты понимаешь сразу все: для чего ты в этом мире, почему так жил и для чего сюда пришел. Иногда, в особо клинически безнадежных случаях, когда разум запутан эголюбовями и материальным зарабатыванием, человек может не проснуться, ничего не понять. Другая душа будет порхать и биться вокруг, кричать безмолвно, звать к себе и к истине. Пытаться оживить воспоминания. А потом опустит горестно руки, закричит, как смертельно-пронзенная жизненной стрелой белая птица, от того крика будут лопаться тонкие стены панельной многоэтажки, и отступит в тень забвения. На ее крик, как всегда, слетятся встревоженные ангелы-хранители. Она попросит их, не мешать и дать спокойно улететь отсюда на освобождающюю высоту. Но такая душа никогда не остается одна, без духовного проводника, и нудные ангелы-хранители и в этот раз сберегут ее. Теперь, конечно, она тоже будет светить, но не так сверкающе, как вместе, и точно перестанет петь свои душевные песни.
Полуразобранная с января искусственная елка всю ночь пролежала рядом на кровати, как символ смерти неродившимся чувствам. Раскинув хищные пушистые лапы, она будто говорила, что все в этом мире быстротечно и непостоянно. Надо было собирать вещи, выкинув лишнее, а с ним и груз воспоминаний. Сибирь опять звала на лето своими реликтовыми поющими соснами, они дарили тишину и спокойствие. Сосны там вековые, хотя немного тоже уставшие, потому что первые принимают удар смога и черного неба на себя, пытаясь защитить людей и уберечь от многих болезней, душевных и физических. Очень часто они умирают в этой борьбе и тогда долго еще стоят засохшие и почерневшие среди зеленого бора и шумящих иголками собратьев, как вечный монумент лесной доброты. Пока ветер не прилетит. Ураганный ветер безжалостно ломает почти умершие сосны чуть выше корня, у самого основания. Дерево медленно падает, и что поражает, никогда не задевает своих соседей. Будто тоже у сосен есть сердце, душа и даже хвойные древесные глаза. Смертельно израненные и умирающие, они думают о других, чтобы не причинить им боль.
Все вещи были упакованы. Осталось принять горяче-холодный душ. Горячий, чтобы согреть одинокую остывающую душу. Холодный, чтобы заморозить жгущие и разъедающие острой кислотой бытия воспоминания. Заморозить их в глубоких уголках подсознания, чтобы найти силы жить заново. Еще не уехав, наваливалась ностальгия тоски по Петербургу. Так было каждый раз. Город поселился в каждом клеточке души с первой радостной встречи и с первого удивленного взгляда, и каждый раз прощаться с ним было тоскливо. Но эта разлука - совсем недолгая. Петербург будет ждать летними месяцами. Проливать теплые слезы на каменные мостовые, вглядываться Исаакиевским собором в даль городского горизонта, скучать сильными ветрами, живущими на шпилях задумчивой Думской башни и элегантного щеголя - золоченого Адмиралтейства, вздыхать Финским заливом, лениво плескаясь его сине-изумрудными водами о берег житейской мудрости и огромные темные камни жизненных испытаний.
На окраине обычного спального района мистического Петербурга есть канал со множеством мостов. Он питается человеческими душам. Не всеми. Счастливый или влюбленный человек ему абсолютно не интересен, также как спокойный и довольный своей жизнью. Нужны именно люди, сдавшиеся этой жизни. Которых уже поглощает мрак отчаяния и безнадежности. Человек, уставший от жизни, дум и забот приходит, бывает, на его берег отдохнуть под тенистыми липами, подумать, попереживать, отвлечься от всего бодрящим градусным напитком, засыпает после принятия на грудь на зеленой ласковой траве. Ветер его убаюкивает легкими дуновениями и тихими песнями завываний и свиста. Канал течет, журчит и кажется безобидным. Морок окутывает сознание и подсознание человека. И тогда наступает тот самый момент, который не мог предположить никто. Ночь из темно-безмятежной внезапно становится устрашающе мятежной.
Утренний апрель , как сытый довольный кот, журчал беспрерывной капелью, щурился весенними солнечными бликами. Ему было весело и задорно, хотелось игр с ветром и пушистыми елями, растущими в ухоженном дворе. Ели его затею не одобрили, недовольно нахмурились мохнатыми хвойными бровями, насупились в ответ и презрительно отвернулись. Тогда апрель любопытно и нагло уставился в окна квартиры на последнем этаже. Утро обычно было немного веселее, чем вечер. Назойливые мысли не отпускали человека, допивающего чашку крепкого кофе и закурившего уже третью сигарету. Клубок ароматного дыма, радуясь короткой свободе, затейливо вился по комнате, разглядывая ее и обволакивая отчаянно- серыми , как у хозяина квартиры глаза, узорами. Вдруг дым вздрогнул, в панике взлетел к потолку, обессиленно скользнул по стенам и , рассыпавшись на кусочки, упал на пол, будто наткнувшись на кого-то, не очень приятного, даже пугающего. Это был лес, не такой как во дворе из молодых елей, а невидимый, липко ощущаемый, состоящий из мыслей-стволов страхов и порослей непроходимых зарослей с ветвями боязни боли. Человек проживал сложную, но достойную жизнь, молчаливо накапливая опыт и мудрость. Боль и страхи тоже копились. Он не знал еще, этого не преподают в школах- университетах, что нельзя пускать в свои раздумья ни страх, ни ожидание боли. Поступая так, мы делаем ровно наоборот, зовем их и получаем жизнь тождественную нашим мечтам или грусти. Утреннюю тишину нарушил веселый перезвон телефона, от неожиданности чашка с кофе выскользнула из рук, разбившись о плитку на мелкие осколки, человек подумал, что это к счастью и, наконец-то, отвлекшись от надоедливых, как оводы грядущим жарким летом, житейско -личных переживаний, начал веселую беседу по телефону с кем-то, кто очень смешил его. Страхи напряглись , такой расклад им жутко не понравился .... Они сжались и будто уменьшились в росте. Вязко-муторная боль тоже засуетилась и ворчливо переползла из центра комнаты глубоко под диван, все еще питая надежду, что ее оттуда вскоре достанут. Уставшая от таких давних и незваных гостей квартира немного взбодрилась , мечтая не только о чистоте, в которой ее заботливо держали, но и о тёплых и радостных мыслях своих обитателей. Договорив, человек полностью погрузился в работу, открыл ноутбук и достал записи. Лес страха совсем уменьшился, сжался , превратившись из опасного силача- гулливера в беспомощно-хлипкого лилипута, решил что ему нечего тут больше делать, присмотрел себе новое место на окраине в глубине заброшенного карьера. Зацепился корнями за самое его дно, чтобы набраться побольше сил. Боль заметалась, ей вовсе не хотелось покидать обжитое место , вылезать из теплой квартиры и из чувствительного сердца человека, да и даже за диваном ей было довольно уютно. Все же , побоявшись остаться одна, она уныло побрела сначала по следам страхов, но ей было лень далеко идти и она на половине пути обосновалась в старом центре города в новом парке с мрачной историей.
Черный едкий смог медленно оседал над когда-то процветающим промышленным краем. Экологическая катастрофа подружилась с экономической, шахты закрылись, работники оказались на грани разорения, зато можно было торговать крепким лесом, не столько из зеленой тайги, сколько лесом страхов каждого жителя этого шахтерского региона, который задыхается и в черном небе и в нищете. Страх медленно проникал в умы тех, кто еще не успел сбежать от гари отчаяния в новую жизнь, уволакивая с собой на глубину карьера остатки их оптимизма. И только трубы заводов довольно пыхтели, старательно выплевывая смрадный воздух, отравляя все вокруг, и природу и людей. Жителям говорили, что это сажа топящихся печей одиноких частных домов и выхлопы машин. Они наивно верили, но часто болели и жили как-то недолго. Страх быстро захватил город, а с ним и тех ,кто остался. Боль же на дрожжах воспоминаний печальной истории парка быстро набрала сил и пыталась жадно вцепиться своими ядовитыми клыками уже в каждого, кто хоть немного сдался в плен отчаянию.
Часть девятая. Крик к белоснежности
В Сибири после долгих мучительных ожиданий ее жителей наконец-то установилась весна, поздняя, поэтому еще более желанная. Люди устали от тонн снега, обрушившихся бесконечной зимой, измучились от пасмурного и недовольно-хмурого неба, редко раздвигающего свои сумрачные облачные завесы, чтобы пропустить солнце на его короткое зимнее дежурство. Они выдохнули и заулыбались, глядя как озорной апрель расшалился не на шутку. Юный апрель резвился без передышки и дерзко забрызгивал машины и людей жирными каплями грязи, черпая ее измазанными ладошками из луж, которые еще недавно были сугробами. Мальта любила больше всего на свете снег и хозяина. Снегу она радовалась как дитя, искренне и весело. Гонялась за ним, кувыркалась, окунала мордочку в снежный коктейль по самые уши, вела себя совершенно как ребенок, а не как взрослая чистокровная немецкая овчарка с серьезным паспортом ее дворянской родословной. С хозяином она была более сдержанна, грациозна и неспешна, но всегда смотрела в его серые, как летний асфальт глаза, чтобы понять что, там написано. Иногда - грусть, часто усталось, но всегда радость от их встреч. Она тонко чувствовала его настроение. Хозяин очень много работал и не успевал с ней общаться в апреле. Снега тоже почти не осталось. Наглая весна украла снег у Мальты буквально за неделю, как бы Мальта не старалась его охранять в своих ежедневных прогулках. Мальта просто немного забыла, что не нужно бояться терять и охранять что-то, пусть и очень ценное. К нам всегда приходит то, чего мы боимся и всегда потеряем, к чему сильно привязаны, если в душе будет страх, такова сокрушительная сила наших мыслей.
Весна уверенно хозяйничала в своих законных правах, прогнав зимушку, уставшую всех поливать снежными водопадами и задувать ледяным воздухом. Мальта была в недоумении и легком отчаянии, ее любимые огромные сугробы превратились в жалкие остатки рыхлых проталин, вьюга больше не сметала снежные клубки с крыш, метель не закутывала ее трехцветную шубку в колючее снежинчатое одеяло, округа из ее любимого кипельно-белого цвета стала зиять ржавчиной и темными оттенками, и прохладный друг- ветер стал все реже заходить к ней. Мальта изумленно смотрела на людей, радующихся сырой и хлюпающей лужами весне. Они уже весело вздыхали по грядущему лету, а она недоумевала: «Ну что они все в этой весне нашли?» Душная, жаркая, грязью залитая весна с остатками снега, утекающими серо-мутными ручьями в неведомом направлении, совершенно не обращала внимания на своенравную овчарку. «То ли дело зима с ее снежной колыбелью и шепчущей морозные сказки метелью», - мысленно мечтала Мальта. Погоде было все равно на молчаливые протесты Мальты и она менялась независимо от ее желаний. Мальта грустила, злилась, негодовала. Бегала по участку, заглядывала за пристройки, скинувшие снежные одежды. Скучала и умоляла о снеге, она гавкала громко и призывно, зовя друга-ветра, скрывшегося за оттаявшим весной бесконечным горизонтом. В ответ слышала только щебет прилетевших с зимовки птиц, наглое карканье самодовольных ворон, потешающихся над ее бедой и перескрипывания деревьев, оголенных за зиму от остатков пожухлых коричневых от листьев и тоже радующихся согревшей их весне. Мальта чувствовала себя преданной снегом и брошенной ветром. В гордой собачьей стойке она подняла голову к яркому палящему, как никогда, в конце этого апреля сибирскому солнцу и к деловито несущимся по своим важным небесным делам облакам и отчаянно заскулила, горестно завыла, прижав уши, чтобы не оглохнуть самой от своей пронзительной отчаянности. Она взывала к ветру, она рыдала по внезапно исчезнувшим белоснежным пушистым снегам и по своей беззаботной зимней жизни. Весна с летом страшили ее оголенностью бытия и неизвестными переменами. Ветер вздрогнул, услышав за сотни километров ее горестный призыв. Он бросил все свои дела и помчался к ней, раскидывая по пути рекламные щиты и ломая деревья.
На утро выпал снег. Нет, он не просто выпал, он обрушился на землю в таком количестве, что это было похоже на белый апокалипсис, его было так много, что все труды дворников и их лопат этой зимой превратились в пустой звук. Им можно было либо сразу увольняться, либо начинать все заново по уборке снежных замесов. Люди были в полном шоке, обычно апрель радует в это время подснежниками и набухшими почками зарождающейся новой жизни. Птицы застыли взъерошенные от такой грандиозной снежности и ледяного зимнего духа. Счастью же Мальты не было предела, ветер вновь был с ней, они на пару веселились, переговаривались сияющими глазами и засыпали друг друга пушистой пеленой счастья…
Часть десятая. Сияние уставших душ под тенью Думской башни
А вы знали, что каждый человек сияет. Вернее, не сам, а его человеческая душа. И чем она старше и мудрее, тем ярче ее свет. Таким душам нелегко живется, много сложностей, драм и разрушающих событий выпадает на их чувствительные, пронзительные сердца. Им достается всего в таком количестве, что хватило бы и на сотню людей, и иногда не хватает сил и хочется уйти, к тому свету, чистому и полыхающему в своем рациональном умиротворении, как миллиарды звезд ночного спящего неба, когда оно не замутнено дымкой тумана или дымкой чьего-то разума. К свету из которого они пришли. Но они знают, что если уйти, было бы неправильно. Чем сложнее жизнь, тем ярче душевный свет. Когда-то, далеко там, не здесь, они сами выбрали этот путь, хотя к сожалению, абсолютно все забыли. Духовная амнезия не щадит никого, и каждый раз им приходится начинать все сначала. Свет подобной души не померкнет никогда и с прожитыми годами становится только сильнее. Их мало таких, но они точно есть. А если им удаётся встретить свою половинку, найти себя в себе и увидеть отражение себя в зеркале другой такой же редкой души, тогда они вспыхивают мгновенно, как ослепительные маячки, в непростой темноте материального мира и освещают дорогу людям, чтобы они шли к истине не сворачивая с запинающегося пути, чтобы те не заблудились в запутанных дебрях существования. А если они вдруг расстаются, их свет вновь приглушается. С чужой черствой душой их отблеск будто слегка затухает, они немного меняются, а кто-то сильно, и свет их души уже не так ярок в помощи другим и такие души не совершат много теплых дел, запланированных не здесь, а давно, еще там... Каждую новую жизнь приходится начинать с начала, мучительно вспоминая обрезанной памятью свое истинное предназначение. Только та, другая душа, которую они ищут все это время, может озарить их вековые воспоминания. Это как вспышка истины, и ты понимаешь сразу все: для чего ты в этом мире, почему так жил и для чего сюда пришел. Иногда, в особо клинически безнадежных случаях, когда разум запутан эголюбовями и материальным зарабатыванием, человек может не проснуться, ничего не понять. Другая душа будет порхать и биться вокруг, кричать безмолвно, звать к себе и к истине. Пытаться оживить воспоминания. А потом опустит горестно руки, закричит, как смертельно-пронзенная жизненной стрелой белая птица, от того крика будут лопаться тонкие стены панельной многоэтажки, и отступит в тень забвения. На ее крик, как всегда, слетятся встревоженные ангелы-хранители. Она попросит их, не мешать и дать спокойно улететь отсюда на освобождающюю высоту. Но такая душа никогда не остается одна, без духовного проводника, и нудные ангелы-хранители и в этот раз сберегут ее. Теперь, конечно, она тоже будет светить, но не так сверкающе, как вместе, и точно перестанет петь свои душевные песни.
Полуразобранная с января искусственная елка всю ночь пролежала рядом на кровати, как символ смерти неродившимся чувствам. Раскинув хищные пушистые лапы, она будто говорила, что все в этом мире быстротечно и непостоянно. Надо было собирать вещи, выкинув лишнее, а с ним и груз воспоминаний. Сибирь опять звала на лето своими реликтовыми поющими соснами, они дарили тишину и спокойствие. Сосны там вековые, хотя немного тоже уставшие, потому что первые принимают удар смога и черного неба на себя, пытаясь защитить людей и уберечь от многих болезней, душевных и физических. Очень часто они умирают в этой борьбе и тогда долго еще стоят засохшие и почерневшие среди зеленого бора и шумящих иголками собратьев, как вечный монумент лесной доброты. Пока ветер не прилетит. Ураганный ветер безжалостно ломает почти умершие сосны чуть выше корня, у самого основания. Дерево медленно падает, и что поражает, никогда не задевает своих соседей. Будто тоже у сосен есть сердце, душа и даже хвойные древесные глаза. Смертельно израненные и умирающие, они думают о других, чтобы не причинить им боль.
Все вещи были упакованы. Осталось принять горяче-холодный душ. Горячий, чтобы согреть одинокую остывающую душу. Холодный, чтобы заморозить жгущие и разъедающие острой кислотой бытия воспоминания. Заморозить их в глубоких уголках подсознания, чтобы найти силы жить заново. Еще не уехав, наваливалась ностальгия тоски по Петербургу. Так было каждый раз. Город поселился в каждом клеточке души с первой радостной встречи и с первого удивленного взгляда, и каждый раз прощаться с ним было тоскливо. Но эта разлука - совсем недолгая. Петербург будет ждать летними месяцами. Проливать теплые слезы на каменные мостовые, вглядываться Исаакиевским собором в даль городского горизонта, скучать сильными ветрами, живущими на шпилях задумчивой Думской башни и элегантного щеголя - золоченого Адмиралтейства, вздыхать Финским заливом, лениво плескаясь его сине-изумрудными водами о берег житейской мудрости и огромные темные камни жизненных испытаний.
Часть одиннадцатая. В поисках тьмы бурлящего потока
На окраине обычного спального района мистического Петербурга есть канал со множеством мостов. Он питается человеческими душам. Не всеми. Счастливый или влюбленный человек ему абсолютно не интересен, также как спокойный и довольный своей жизнью. Нужны именно люди, сдавшиеся этой жизни. Которых уже поглощает мрак отчаяния и безнадежности. Человек, уставший от жизни, дум и забот приходит, бывает, на его берег отдохнуть под тенистыми липами, подумать, попереживать, отвлечься от всего бодрящим градусным напитком, засыпает после принятия на грудь на зеленой ласковой траве. Ветер его убаюкивает легкими дуновениями и тихими песнями завываний и свиста. Канал течет, журчит и кажется безобидным. Морок окутывает сознание и подсознание человека. И тогда наступает тот самый момент, который не мог предположить никто. Ночь из темно-безмятежной внезапно становится устрашающе мятежной.
