Дом вздрогнул и встревожился, пытаясь понять, что сегодня пошло не по его плану…. Преданная любимица прыгнула на хозяина, смеша его и обнимая большими лохматым лапами и норовя лизнуть в нос горячим языком. Он улыбнулся ей, и призраки прошлого испуганно отступили за сплетничающие деревья. Грусть упорхнула вслед за воронами, осевши мрачной тенью на одном из деревьев. Старый дом заворчал скрипами половиц и нахмурился. Он злился, что остался без порции еды на сегодня....
Старый добротный дом, родовое гнездо его обитателей старательно хранящий семейные тайны, осколки печали и кусочки счастья, наконец-то, довольно щурился на еще робком, но уже изрядно припекающем весеннем солнце. Зыркая глазами-окнами на округу и суетливых ворон, облепивших высокие и беззащитно-голые к весне деревья, он косился в одном направлении. Туда, где деревья и птицы шумно переговаривались между собой. Дом искал внимательным взглядом мрачную тень, поселившуюся невдалеке и караулившую кого-то из жителей, чтобы захватить в свой печальный плен. Она по-хозяйски обосновалась на самом высоком дереве и была там неединственной. За темными стволами, по-прежнему, прятались призраки прошлых обид и несбывшихся ожиданий, они вышли сегодня на очередную коварную охоту.
Тяжелый пасмурный март заканчивался. Ослабевшая зима в последней схватке упрямо старалась не допустить ветреную весну на свое пространство и в уставшие от непогоды души людей. В прощальный раз она надрывно засыпала округу стеной снегопада, хмурые облака вновь налетели молчаливой стаей и уже ненадолго затянули мрачной пеленой все небо до вечернего горизонта. Зима обреченно чувствовала, ее пора миновала. Она ворчала злой вьюгой, заметала постройки своенравной метелью, падала в истерике под ноги каждому прохожему рыхлыми пластами темнеющего умирающего снега. Гордая овчарка Мальта со взглядом человека не могла понять, что происходит. Неторопливо наклоняя голову в разные стороны, нюхала пока еще холодный воздух, вслушивалась в непонятные звуки эмоциональной перебранки пришедшей весны и разъяренной зимы . И подумав, что зима, как обычно, заигрывает с ней, решила ей весело ответить, погналась за снежным вихрем, ловя падающие от ветра и потемневшие от перепада температур комочки снега. Мальта не догадывалась, что это уже не игра, а финальная агония уходящей надолго зимы.
Хозяин дома сосредоточенно раскидывал остатки сугробов. Работа подходила к концу, спина поднывала от нагрузки, сил было немного, но белесых завалов практически не осталось. Хозяина это радовало. Мальту тревожило. Ее тревожило, что ее любимого снега все меньше и меньше. Хотя ради хозяина ей не было жаль пожертвовать и снегом. Зима же, увидев свои разрушеннные снежные святилища, окончательно разгневалась и отступила, обессиленно закидав напоследок и дом и двор липкими тяжелыми и злыми от отчаяния хлопьями. Тень на дереве настороженно отодвинулась дальше в глубину небольшой рощицы. Зима удалялась мимо нее тяжелыми старческими шагами, оставляя за собой грязно-серый шлейф. На какое-то мгновение она остановилась, оглянулась на дом и овчарку, пробурчала снежным шелестом что-то на своем ледяном языке, обдала презрительным взглядом и зловещим холодом замерших от страха взъерошенных ворон и оцепеневшие деревья, задержалась растерянным взором на задумчивом человеке, работающем на участке, и пропала в морозном полумраке. Карканье безмолвием застряло в острых клювах взбудораженных птиц. Мрачные обитатели деревьев , тень грусти и призраки прошлого судорожно заметались в панике. Ища пристанища, они впились недобрым оком в одинокую фигуру человека. Ему было не до них, он весело разговаривал с собакой. Мальта, словно почуяв недобрые козни, бросилась самоотверженно на его защиту. Железная калитка, хрипло заскрипев, отворилась, выпустив ее на свободу. Овчарка подбежала к деревьям, безостановочно лая на кого-то мрачно-невидимого. Весна, заслышав переполох, прибежала, запыхавшись, на помощь журчащими ручьями и проталинами. Тень и призраки запаниковали, им ничего не оставалось сделать, как убраться восвояси. В злобном оскале обид и досады они побрели по еле заметным на ржавом снегу следам ушедшей зимы. Старый дом взбодрился, ожил и будто помолодел, расправив полувековые плечи. Хозяин ласково позвал свою любимицу. Налет многолетней печали почти стерся с его лица. Оставалась лишь легкая грустинка в его серых, как облака в марте, глазах. Он грустил о чем-то неизведанном, чего еще не было в его жизни. Невидимое сражение зимы с весной и преданной овчарки с призраками было ради него. Он этого не заметил. Старый дом с довольной улыбкой погрузился в привычное полусонное состояние на страже фамильных секретов, храня покой и тишину своих владений. Мальта немного приуныла по растаявшему снегу и вьюжной зиме, но и она понимала, сугробы и время не вернуть, а неугомонная весна уже неминуемо заразила всех безмятежностью. Длинношерстная овчарка надолго замерла в сторожевой стойке, навострив любопытные уши, готовая защищать дом и хозяина от жестокой зимы и разъедающей грусти……
Раньше все камни были живые. На закате они часто лениво грелись на жарком солнце и общались между собой. Потом их объявили мертвыми. Как всю природу на земле. Камни загрустили, замкнулись в себе, зачерствели, стали все чаще молчать и впадать в меланхолию. Деревья шушукались и удивлялись, но продолжали задористо болтать. Однажды прошла страшная молва, люди придумали такие праздники, когда нужно уничтожить как можно больше живых елей. Все деревья на планете замерли от ужаса вслед за онемевшими камнями. От липкого страха они больше не могли произнести и слова. Только изредка, чаще беспросветно-темными ночами, шептались на своем, одном им понятном языке, тихим-тихим шелестом пушистых листьев, очень боясь, что кто-то услышит и придет за ними. Ради пышных разгульных празднеств люди вырубали неокрепшие деревья, совсем еще подростков и рвали ветви у кустарников, совсем еще детей. Деревья горько обиделись. Мудрость священных древ давно питала человека знаниями и силой, это прекратилось. Старые деревья смотрели с высоты своей живой души на происходящее, сотрясали землю глубоко проросшими в нее вековыми корнями, но ничем не могли помочь ветвистым потомкам. Ходит молва, среди тех, кто слышит неравнодушно, что только в одной суровой холодной стране каждый год вырубается около десяти миллионов елок на праздник рождения года и траурный день умерщвления таежных красавиц. Странно, люди быстро забыли, ель – печальная эмблема смерти, возле них в старинные времена хоронили самоубийц. И память людей, ушедших в другую мерность, всегда чтили еловыми ветвями. Живая лесная елочка, отчаявшись, сможет забрать с собой весь позитив семейного очага или города . Плачут горько прозрачно-смолянистыми слезами пушистые ели на день еловых слез. Только люди пляшут и радуются их страданиям, запивая буйство веселья крепким градусом. Искусственная ель подарила бы больше счастья, не забрызгав каплями грусти городскую площадь.
Общественность северной столицы в конце этого непростого года взбудоражилась новостью: из леса на городскую площадь везут елку, самую роскошную, что выросла в далеком девственном лесу. Большинство радовалось, и лишь самая малая часть призывала остановить убийство деревьев, их никто не слышал. Деревьев в этой стране хватало, как и людей. Ни одна из жизней тех или других абсолютно ничего не стоила. В самом центре города на обжигающем льдом серо-розовом граните испуганно рыдала ель горестно хвойными слезами, наряженная как невеста в золото искрящихся гирлянд. Ее свадебный наряд был не для долгой счастливой жизни, а для короткого умирания длиной в один зимний месяц под восторженное улюлюканье зевак. Среди людского каменного равнодушия ей было страшно и одиноко. Лишь смелый ветер пытался помочь красавице, раскачивая стройный зеленый стан, словно желая ее пробудить от обреченного состояния и вырвать с гранитной площади, нежно закрыв снежной метелью от праздных взглядов. Ветер отчаянно стремился вернуть беспомощной пленнице любимый лес и тенистую свободу, все то, чем она жила раньше и где беззаботно росла под ласковым солнцем и теплым дождем. Попытки ветра были тщетны. Праздник быстро закончился, с лесной девы сняли украшения, а ее уже остывшее обездвиженное тело увезли с площади, безжалостно распилив на мелкие кусочки. На площади воцарилась мертвецкая тишина, многовековые здания угрюмо молчали в застыло подавленном оцепенении, и лишь северный ветер не мог найти больше покоя, он яростно завывал, неистово кидался на прохожих, обдавая их бессильной злобой отчаяния и горя, мстительно сбивал с ног, исступленно рвал их одежды. Мрачное низкое небо хмурилось в печальный унисон ветру и плакало беспрерывным ледяным дождем. Пришедший год, искренне сочувствуя и обезумевшему ветру и расстроенному небу, пообещал быть очень сложным...
Пятиэтажный дом там, где дороги пересекались и здоровались между собой широким перекрестком, а часть дорожного полотна убегала от житейской суеты в зеленую даль неизведанной тайги, возвышался окнами этажей над еще сонной округой . Он важно поглядывал на спящие поутру разномастные коттеджи, утонувшие в мутной пелене тумана. Дом изначально строился веселым, незатейливые цветные квадраты на фасаде оживляли квартал, хотя и были подобраны невпопад. Дом стоял на окраине города, который переживал непростые времена, как и сам регион, ранее богатый и нынче внезапно объявленный банкротом. Без хозяина областной центр, да и сам край приходили в запустение. Все чаще за последние годы город вздыхал по былому великолепию и радостным временам, а сегодня покрывался жестким налетом уныния и беспросветности, заражая опасными симптомами всех жителей и напрочь стирая улыбки с их лиц.
Утренний апрель , как сытый довольный кот, журчал беспрерывной капелью, щурился весенними солнечными бликами. Ему было весело и задорно, хотелось игр с ветром и пушистыми елями, растущими в ухоженном дворе. Ели его затею не одобрили, недовольно нахмурились мохнатыми хвойными бровями, насупились в ответ и презрительно отвернулись. Тогда апрель любопытно и нагло уставился в окна квартиры на последнем этаже. Утро обычно было немного веселее чем вечер , назойливые мысли не отпускали человека, допивающего чашку крепкого кофе и закурившего уже третью сигарету. Клубок ароматного дыма, радуясь короткой свободе, затейливо вился по комнате, разглядывая ее и обволакивая отчаянно- серыми , как у хозяина квартиры глаза, узорами. Вдруг дым вздрогнул, в панике взлетел к потолку, обессиленно скользнул по стенам и , рассыпавшись на кусочки, упал на пол, будто наткнувшись на кого-то, не очень приятного, даже пугающего. Это был лес, не такой как во дворе из молодых елей, а невидимый, липко ощущаемый, состоящий из мыслей-стволов страхов и порослей непроходимых зарослей с ветвями боязни боли. Человек проживал сложную, но достойную жизнь, молчаливо накапливая опыт и мудрость. Боль и страхи тоже копились. Он не знал еще, этого не преподают в школах- университетах, что нельзя пускать в свои раздумья ни страх, ни ожидание боли. Поступая так, мы делаем ровно наоборот, зовем их и получаем жизнь тождественную нашим мечтам или грусти. Утреннюю тишину нарушил веселый перезвон телефона, от неожиданности чашка с кофе выскользнула из рук, разбившись о плитку на мелкие осколки, человек подумал, что это к счастью и, наконец-то, отвлекшись от надоедливых, как оводы грядущим жарким летом, житейско -личных переживаний, начал веселую беседу по телефону с кем-то, кто очень смешил его. Страхи напряглись , такой расклад им жутко не понравился .... Они сжались и будто уменьшились в росте. Вязко-муторная боль тоже засуетилась и ворчливо переползла из центра комнаты глубоко под диван, все еще питая надежду, что ее оттуда вскоре достанут. Уставшая от таких давних и незваных гостей квартира немного взбодрилась , мечтая не только о чистоте, в которой ее заботливо держали, но и о тёплых и радостных мыслях своих обитателей. Договорив, человек полностью погрузился в работу, открыл ноутбук и достал записи. Лес страха совсем уменьшился, сжался , превратившись из опасного силача- гулливера в беспомощно-хлипкого лилипута, решил что ему нечего тут больше делать, присмотрел себе новое место на окраине в глубине заброшенного карьера. Зацепился корнями за самое его дно, чтобы набраться побольше сил. Боль заметалась, ей вовсе не хотелось покидать обжитое место , вылезать из теплой квартиры и из чувствительного сердца человека, да и даже за диваном ей было довольно уютно. Все же , побоявшись остаться одна, она уныло побрела сначала по следам страхов, но ей было лень далеко идти и она на половине пути обосновалась в старом центре города в новом парке с мрачной историей.
Черный едкий смог медленно оседал над когда-то процветающим промышленным краем. Экологическая катастрофа подружилась с экономической, шахты закрылись, работники оказались на грани разорения, зато можно было торговать крепким лесом, не столько из зеленой тайги, сколько лесом страхов каждого жителя этого шахтерского региона, который задыхается и в черном небе и в нищете. Страх медленно проникал в умы тех, кто еще не успел сбежать от гари отчаяния в новую жизнь, уволакивая с собой на глубину карьера остатки их оптимизма. И только трубы заводов довольно пыхтели, старательно выплевывая смрадный воздух, отравляя все вокруг, и природу и людей. Жителям говорили, что это сажа топящихся печей одиноких частных домов и выхлопы машин. Они наивно верили, но часто болели и жили как-то недолго. Страх быстро захватил город, а с ним и тех ,кто остался. Боль же на дрожжах воспоминаний печальной истории парка быстро набрала сил и пыталась жадно вцепиться своими ядовитыми клыками уже в каждого, кто хоть немного сдался в плен отчаянию.
В Сибири после долгих мучительных ожиданий ее жителей наконец-то установилась весна, поздняя, поэтому еще более желанная. Люди устали от тонн снега, обрушившихся бесконечной зимой, измучились от пасмурного и недовольно-хмурого неба, редко раздвигающего свои сумрачные облачные завесы, чтобы пропустить солнце на его короткое зимнее дежурство.
Часть пятая. Отгоняя призраков прошлого
Старый добротный дом, родовое гнездо его обитателей старательно хранящий семейные тайны, осколки печали и кусочки счастья, наконец-то, довольно щурился на еще робком, но уже изрядно припекающем весеннем солнце. Зыркая глазами-окнами на округу и суетливых ворон, облепивших высокие и беззащитно-голые к весне деревья, он косился в одном направлении. Туда, где деревья и птицы шумно переговаривались между собой. Дом искал внимательным взглядом мрачную тень, поселившуюся невдалеке и караулившую кого-то из жителей, чтобы захватить в свой печальный плен. Она по-хозяйски обосновалась на самом высоком дереве и была там неединственной. За темными стволами, по-прежнему, прятались призраки прошлых обид и несбывшихся ожиданий, они вышли сегодня на очередную коварную охоту.
Тяжелый пасмурный март заканчивался. Ослабевшая зима в последней схватке упрямо старалась не допустить ветреную весну на свое пространство и в уставшие от непогоды души людей. В прощальный раз она надрывно засыпала округу стеной снегопада, хмурые облака вновь налетели молчаливой стаей и уже ненадолго затянули мрачной пеленой все небо до вечернего горизонта. Зима обреченно чувствовала, ее пора миновала. Она ворчала злой вьюгой, заметала постройки своенравной метелью, падала в истерике под ноги каждому прохожему рыхлыми пластами темнеющего умирающего снега. Гордая овчарка Мальта со взглядом человека не могла понять, что происходит. Неторопливо наклоняя голову в разные стороны, нюхала пока еще холодный воздух, вслушивалась в непонятные звуки эмоциональной перебранки пришедшей весны и разъяренной зимы . И подумав, что зима, как обычно, заигрывает с ней, решила ей весело ответить, погналась за снежным вихрем, ловя падающие от ветра и потемневшие от перепада температур комочки снега. Мальта не догадывалась, что это уже не игра, а финальная агония уходящей надолго зимы.
Хозяин дома сосредоточенно раскидывал остатки сугробов. Работа подходила к концу, спина поднывала от нагрузки, сил было немного, но белесых завалов практически не осталось. Хозяина это радовало. Мальту тревожило. Ее тревожило, что ее любимого снега все меньше и меньше. Хотя ради хозяина ей не было жаль пожертвовать и снегом. Зима же, увидев свои разрушеннные снежные святилища, окончательно разгневалась и отступила, обессиленно закидав напоследок и дом и двор липкими тяжелыми и злыми от отчаяния хлопьями. Тень на дереве настороженно отодвинулась дальше в глубину небольшой рощицы. Зима удалялась мимо нее тяжелыми старческими шагами, оставляя за собой грязно-серый шлейф. На какое-то мгновение она остановилась, оглянулась на дом и овчарку, пробурчала снежным шелестом что-то на своем ледяном языке, обдала презрительным взглядом и зловещим холодом замерших от страха взъерошенных ворон и оцепеневшие деревья, задержалась растерянным взором на задумчивом человеке, работающем на участке, и пропала в морозном полумраке. Карканье безмолвием застряло в острых клювах взбудораженных птиц. Мрачные обитатели деревьев , тень грусти и призраки прошлого судорожно заметались в панике. Ища пристанища, они впились недобрым оком в одинокую фигуру человека. Ему было не до них, он весело разговаривал с собакой. Мальта, словно почуяв недобрые козни, бросилась самоотверженно на его защиту. Железная калитка, хрипло заскрипев, отворилась, выпустив ее на свободу. Овчарка подбежала к деревьям, безостановочно лая на кого-то мрачно-невидимого. Весна, заслышав переполох, прибежала, запыхавшись, на помощь журчащими ручьями и проталинами. Тень и призраки запаниковали, им ничего не оставалось сделать, как убраться восвояси. В злобном оскале обид и досады они побрели по еле заметным на ржавом снегу следам ушедшей зимы. Старый дом взбодрился, ожил и будто помолодел, расправив полувековые плечи. Хозяин ласково позвал свою любимицу. Налет многолетней печали почти стерся с его лица. Оставалась лишь легкая грустинка в его серых, как облака в марте, глазах. Он грустил о чем-то неизведанном, чего еще не было в его жизни. Невидимое сражение зимы с весной и преданной овчарки с призраками было ради него. Он этого не заметил. Старый дом с довольной улыбкой погрузился в привычное полусонное состояние на страже фамильных секретов, храня покой и тишину своих владений. Мальта немного приуныла по растаявшему снегу и вьюжной зиме, но и она понимала, сугробы и время не вернуть, а неугомонная весна уже неминуемо заразила всех безмятежностью. Длинношерстная овчарка надолго замерла в сторожевой стойке, навострив любопытные уши, готовая защищать дом и хозяина от жестокой зимы и разъедающей грусти……
Часть шестая. День мертвых елей
Раньше все камни были живые. На закате они часто лениво грелись на жарком солнце и общались между собой. Потом их объявили мертвыми. Как всю природу на земле. Камни загрустили, замкнулись в себе, зачерствели, стали все чаще молчать и впадать в меланхолию. Деревья шушукались и удивлялись, но продолжали задористо болтать. Однажды прошла страшная молва, люди придумали такие праздники, когда нужно уничтожить как можно больше живых елей. Все деревья на планете замерли от ужаса вслед за онемевшими камнями. От липкого страха они больше не могли произнести и слова. Только изредка, чаще беспросветно-темными ночами, шептались на своем, одном им понятном языке, тихим-тихим шелестом пушистых листьев, очень боясь, что кто-то услышит и придет за ними. Ради пышных разгульных празднеств люди вырубали неокрепшие деревья, совсем еще подростков и рвали ветви у кустарников, совсем еще детей. Деревья горько обиделись. Мудрость священных древ давно питала человека знаниями и силой, это прекратилось. Старые деревья смотрели с высоты своей живой души на происходящее, сотрясали землю глубоко проросшими в нее вековыми корнями, но ничем не могли помочь ветвистым потомкам. Ходит молва, среди тех, кто слышит неравнодушно, что только в одной суровой холодной стране каждый год вырубается около десяти миллионов елок на праздник рождения года и траурный день умерщвления таежных красавиц. Странно, люди быстро забыли, ель – печальная эмблема смерти, возле них в старинные времена хоронили самоубийц. И память людей, ушедших в другую мерность, всегда чтили еловыми ветвями. Живая лесная елочка, отчаявшись, сможет забрать с собой весь позитив семейного очага или города . Плачут горько прозрачно-смолянистыми слезами пушистые ели на день еловых слез. Только люди пляшут и радуются их страданиям, запивая буйство веселья крепким градусом. Искусственная ель подарила бы больше счастья, не забрызгав каплями грусти городскую площадь.
Общественность северной столицы в конце этого непростого года взбудоражилась новостью: из леса на городскую площадь везут елку, самую роскошную, что выросла в далеком девственном лесу. Большинство радовалось, и лишь самая малая часть призывала остановить убийство деревьев, их никто не слышал. Деревьев в этой стране хватало, как и людей. Ни одна из жизней тех или других абсолютно ничего не стоила. В самом центре города на обжигающем льдом серо-розовом граните испуганно рыдала ель горестно хвойными слезами, наряженная как невеста в золото искрящихся гирлянд. Ее свадебный наряд был не для долгой счастливой жизни, а для короткого умирания длиной в один зимний месяц под восторженное улюлюканье зевак. Среди людского каменного равнодушия ей было страшно и одиноко. Лишь смелый ветер пытался помочь красавице, раскачивая стройный зеленый стан, словно желая ее пробудить от обреченного состояния и вырвать с гранитной площади, нежно закрыв снежной метелью от праздных взглядов. Ветер отчаянно стремился вернуть беспомощной пленнице любимый лес и тенистую свободу, все то, чем она жила раньше и где беззаботно росла под ласковым солнцем и теплым дождем. Попытки ветра были тщетны. Праздник быстро закончился, с лесной девы сняли украшения, а ее уже остывшее обездвиженное тело увезли с площади, безжалостно распилив на мелкие кусочки. На площади воцарилась мертвецкая тишина, многовековые здания угрюмо молчали в застыло подавленном оцепенении, и лишь северный ветер не мог найти больше покоя, он яростно завывал, неистово кидался на прохожих, обдавая их бессильной злобой отчаяния и горя, мстительно сбивал с ног, исступленно рвал их одежды. Мрачное низкое небо хмурилось в печальный унисон ветру и плакало беспрерывным ледяным дождем. Пришедший год, искренне сочувствуя и обезумевшему ветру и расстроенному небу, пообещал быть очень сложным...
Часть седьмая. Лес страхов
Пятиэтажный дом там, где дороги пересекались и здоровались между собой широким перекрестком, а часть дорожного полотна убегала от житейской суеты в зеленую даль неизведанной тайги, возвышался окнами этажей над еще сонной округой . Он важно поглядывал на спящие поутру разномастные коттеджи, утонувшие в мутной пелене тумана. Дом изначально строился веселым, незатейливые цветные квадраты на фасаде оживляли квартал, хотя и были подобраны невпопад. Дом стоял на окраине города, который переживал непростые времена, как и сам регион, ранее богатый и нынче внезапно объявленный банкротом. Без хозяина областной центр, да и сам край приходили в запустение. Все чаще за последние годы город вздыхал по былому великолепию и радостным временам, а сегодня покрывался жестким налетом уныния и беспросветности, заражая опасными симптомами всех жителей и напрочь стирая улыбки с их лиц.
Утренний апрель , как сытый довольный кот, журчал беспрерывной капелью, щурился весенними солнечными бликами. Ему было весело и задорно, хотелось игр с ветром и пушистыми елями, растущими в ухоженном дворе. Ели его затею не одобрили, недовольно нахмурились мохнатыми хвойными бровями, насупились в ответ и презрительно отвернулись. Тогда апрель любопытно и нагло уставился в окна квартиры на последнем этаже. Утро обычно было немного веселее чем вечер , назойливые мысли не отпускали человека, допивающего чашку крепкого кофе и закурившего уже третью сигарету. Клубок ароматного дыма, радуясь короткой свободе, затейливо вился по комнате, разглядывая ее и обволакивая отчаянно- серыми , как у хозяина квартиры глаза, узорами. Вдруг дым вздрогнул, в панике взлетел к потолку, обессиленно скользнул по стенам и , рассыпавшись на кусочки, упал на пол, будто наткнувшись на кого-то, не очень приятного, даже пугающего. Это был лес, не такой как во дворе из молодых елей, а невидимый, липко ощущаемый, состоящий из мыслей-стволов страхов и порослей непроходимых зарослей с ветвями боязни боли. Человек проживал сложную, но достойную жизнь, молчаливо накапливая опыт и мудрость. Боль и страхи тоже копились. Он не знал еще, этого не преподают в школах- университетах, что нельзя пускать в свои раздумья ни страх, ни ожидание боли. Поступая так, мы делаем ровно наоборот, зовем их и получаем жизнь тождественную нашим мечтам или грусти. Утреннюю тишину нарушил веселый перезвон телефона, от неожиданности чашка с кофе выскользнула из рук, разбившись о плитку на мелкие осколки, человек подумал, что это к счастью и, наконец-то, отвлекшись от надоедливых, как оводы грядущим жарким летом, житейско -личных переживаний, начал веселую беседу по телефону с кем-то, кто очень смешил его. Страхи напряглись , такой расклад им жутко не понравился .... Они сжались и будто уменьшились в росте. Вязко-муторная боль тоже засуетилась и ворчливо переползла из центра комнаты глубоко под диван, все еще питая надежду, что ее оттуда вскоре достанут. Уставшая от таких давних и незваных гостей квартира немного взбодрилась , мечтая не только о чистоте, в которой ее заботливо держали, но и о тёплых и радостных мыслях своих обитателей. Договорив, человек полностью погрузился в работу, открыл ноутбук и достал записи. Лес страха совсем уменьшился, сжался , превратившись из опасного силача- гулливера в беспомощно-хлипкого лилипута, решил что ему нечего тут больше делать, присмотрел себе новое место на окраине в глубине заброшенного карьера. Зацепился корнями за самое его дно, чтобы набраться побольше сил. Боль заметалась, ей вовсе не хотелось покидать обжитое место , вылезать из теплой квартиры и из чувствительного сердца человека, да и даже за диваном ей было довольно уютно. Все же , побоявшись остаться одна, она уныло побрела сначала по следам страхов, но ей было лень далеко идти и она на половине пути обосновалась в старом центре города в новом парке с мрачной историей.
Черный едкий смог медленно оседал над когда-то процветающим промышленным краем. Экологическая катастрофа подружилась с экономической, шахты закрылись, работники оказались на грани разорения, зато можно было торговать крепким лесом, не столько из зеленой тайги, сколько лесом страхов каждого жителя этого шахтерского региона, который задыхается и в черном небе и в нищете. Страх медленно проникал в умы тех, кто еще не успел сбежать от гари отчаяния в новую жизнь, уволакивая с собой на глубину карьера остатки их оптимизма. И только трубы заводов довольно пыхтели, старательно выплевывая смрадный воздух, отравляя все вокруг, и природу и людей. Жителям говорили, что это сажа топящихся печей одиноких частных домов и выхлопы машин. Они наивно верили, но часто болели и жили как-то недолго. Страх быстро захватил город, а с ним и тех ,кто остался. Боль же на дрожжах воспоминаний печальной истории парка быстро набрала сил и пыталась жадно вцепиться своими ядовитыми клыками уже в каждого, кто хоть немного сдался в плен отчаянию.
Часть восьмая. Крик к белоснежности
В Сибири после долгих мучительных ожиданий ее жителей наконец-то установилась весна, поздняя, поэтому еще более желанная. Люди устали от тонн снега, обрушившихся бесконечной зимой, измучились от пасмурного и недовольно-хмурого неба, редко раздвигающего свои сумрачные облачные завесы, чтобы пропустить солнце на его короткое зимнее дежурство.
