– Потом он посмотрел на Санти и спросил умоляющим голосом: – Санти, вы кто? – но она в ответ только молча отрицательно качнула головой. – Вы не хотите или не можете мне это сказать? – в ответ на его слова Санти тяжело вздохнула, потом нехотя ответила:
- Если я вам скажу, то попаду в зависимость от вас, а я уже и так зависима, и я больше… - она замолчала.
- Вы кого-то боитесь? Вы от кого-то скрываетесь? – Санти утвердительно кивнула. – И это не я? – она чуть усмехнулась:
- Все последнее время я скрывалась именно от вас, но зависима я от другого человека… от него я тоже скрываюсь, - с тоской добавила она.
- Санти, - осторожно начал Грэсс. – Я уже поклялся вам, что не причиню вам вреда, значит, мне вы можете полностью доверять, возможно, я помогу вам избавиться от зависимости…
- Нет, - тихо перебила его Санти. – Там совсем другое. Там клятва…
- Ее дали вы? Вы в чем-то поклялись мужчине? Вы поклялись ему в любви, а он вас предал? – удивительно, но в голосе Грэсса прозвучали… ревнивые нотки, словно он имел на Санти хоть какие-то права. Санти удивленно посмотрела на него, вне всякого сомнения, она услышала и ревнивые и собственнические нотки в голосе Грэсса, но что поделать? Драконы они такие… Драконы и, если им что-то нравится или что-то необходимо, они уже автоматически считают это своим.
- Нет, нет и нет, - коротко ответила Санти. – Клятву принесла не я, но, тем не менее, она стала цепью, которую невозможно разорвать. Этот человек не мой возлюбленный – я ненавижу его так… я ненавижу его больше всех на свете… и так же сильно боюсь, - глухим голосом закончила она.
- Он вас сильно обидел? – все также осторожно спросил Грэсс.
- Обидел? – каким-то странным тоном переспросила Санти и тут же коротко хохотнула чуть истеричным смешком. – Обидел? – еще раз повторила она. - Представьте самые страшные обиды, какие могут нанести люди друг другу и умножьте это на сотню, на тысячу, - она резко отвернулась, а Грэсс… усомнился в ее словах, памятуя, что каждый человек по-разному воспринимает обиды, и иному, даже обычное замечание отдается непереносимой болью, но спорить он не стал, а Санти больше ничего не стала говорить.
- Санти, - мягко сказал Грэсс. – В моем доме вы найдете покой и защиту, никто вас не потревожит, я прошу вас принять мое предложение… - но Санти в ответ на его слова, лишь молча смотрела на стену. – Санти, - дрогнувшим голосом сказал Грэсс. – Я больше не могу выносить свое одиночество, я просто сойду с ума. Один, всегда один многие-многие сотни лет. Никто не видит моего Дракона, никто не знает, что я Дракон, много раз я открывался некоторым людям, очень хорошим и достойным людям, но они уходили и я снова был один… да что там… даже эти люди не могли стать для меня близкими, они смотрели на меня, как на… а вы Санти, с вами все по-другому, вы… вы такая же как и я! Санти, пожалуйста, побудьте со мной хоть немного. Я обещаю, я клянусь, что сделаю все, чтобы вы не пожалели о своем решении! – Санти внимательно посмотрела ему в глаза и неуверенно кивнула.
- Как же я устала убегать, - тихо прошептала она. – Как же я устала прятаться и всего бояться, как же… - Грэсс не дослушал ее, сгреб в охапку и, открыв портал оказался со своей ношей в своем самом любимом, самом дорогом его сердцу, поместье.
Санти жила в его доме уже больше месяца, а они как были далекими друг для друга людьми, так ими и оставались, Санти строго держала между ними дистанцию. Нет, она не была груба или высокомерна, или хоть как-то подчеркнуто, недоступна и все же Грэсс очень хорошо ощущал границу, за которую она его не пускала.
За все время нахождения в его доме она не задала ни одного вопроса касающегося его самого или его жизни. Она не спросила, почему он один, или почему он находится в этом мире, не спросила, почему ему так плохо и тяжело от одиночества. Грэсс сначала думал, что эти вопросы она немедленно задаст, едва окажется в безопасности, но он ошибся. Санти не спросила ничего, не попросила ничего, довольствуясь тем, что он ей давал.
Грэсс и так, и этак подводил ее к теме своей жизни, чтобы она просто была обязана задать хоть какой-то вопрос, но Санти не задавала, а он не мог с бухты-барахты начать ей что-то рассказывать, ведь откровенность предполагает какое-то душевное тепло, какое-то душевное участие, и этого-то как раз, в общении с Санти, он и не чувствовал.
Они были вдвоем в огромном красивом доме. Грэсс сам его обслуживал с помощью своей магии. Зеркальные окна, в комнатах ни пылинки, горячая вода в любом количестве, еда из самых лучших таверн, ресторанов какие он только знал, а Санти молчала. Молча сидела напротив него за столом, молча ела, потом чуть слышно благодарила и уходила. Она в одиночестве бродила по парку, сидела у небольшого водоема, и он даже на расстоянии чувствовал, что она наслаждается этим одиночеством… а вот он страдал. Грэсс был человеком (вернее Драконом), полного абсолюта или все, или ничего. Санти он хотел отдать все, всего себя без остатка со всем своим прошлым, со всем своим отчаянием, со всей своей надеждой, он хотел отдать ей все… но она не брала.
Два раза он поговорил с ней достаточно откровенно, и оба раза она его так жестоко обидела, что он несколько недель общался с ней холодно и отстраненно, но она… этого даже не заметила. В первый раз это случилось, когда он, не выдержав ее не интереса к своей персоне прямо спросил:
- Санти, а вам не хотелось бы меня о чем-то спросить, что-то узнать обо мне? – Она тогда коротко на него посмотрела и отрицательно покачала головой, он настолько этому поразился, что изумленно сказал: - Но почему? – Тогда она, еще раз взглянув на него, спокойно и серьезно ответила:
- По двум причинам. Первая из них заключается в том, что в ответ на свою откровенность, вы будете ждать и от меня ответной откровенности, но этого-то как раз и не будет. Я ничего не буду вам говорить о себе, потому что это… больно и бессмысленно, поскольку ничего не изменит… - Санти говорило твердо, в ее голосе звучала непоколебимая стойкость, однако увидев, как грозно блеснули глаза Грэсса при этих ее словах, со вздохом быстро добавила: - Я ничего не буду рассказывать о себе, но я отвечу на ваши некоторые вопросы… когда пойму, что ухожу.
- Куда вы уйдете? Когда?
- Я уйду в любом случае, и это от меня не зависит. Когда? Я тоже сказать не могу, но думаю какое-то время у меня есть и счет идет на несколько месяцев, а, быть может, и того больше…
- А вторая причина? – с небольшим раздражением на Санти, за ее непонятное упрямство, спросил Грэсс. - Какая вторая причина, по которой вы ничего не хотите знать обо мне?
- Вторая причина… - тихо повторила Санти. – А вторая причина заключается в том, что я не хочу начать сопереживать вам, а это, несомненно, произойдет, поскольку я понимаю, что у вас на душе тяжелый камень. Я не хочу вам сопереживать, чтобы потом не думать о вас, чтобы потом не вспоминать вас, чтобы потом…
- Я понял, - коротко оборвал ее Грэсс. Потом быстро поднялся с кресла, холодно поклонился, жестоко обидевшись на Санти за ее слова. Он стал держаться отстраненно, словно между ними была ледяная стена, словно они находились по разные стороны непреодолимой пропасти. Грэсс был очень доволен своей выдержкой, которой хватило аж на две недели, а потом снова начал искать любую возможность, чтобы просто находиться в обществе Санти.
У него была какая-то сумасшедшая потребность опекать, оберегать ее, такое сумасшедшее желание сделать ей хоть что-то приятное, но Санти ни о чем не просила, безумно его этим расстраивая. Грэсс привык к ее внешности и совершенно ее не замечал. Ему не нужна была ее красота, ему было нужно близкое существо. Ему хотелось, чтобы она просила то-то, то-это, может быть даже капризничала, но Санти молчала. Хотя нет, однажды она похвалила какую-то булочку, просто заметив, что булочка очень вкусная. На другой день она имела честь лицезреть длиннющий стол весь заваленный выпечкой самых разных форм и вкусов со всех пекарен, какие только знал Грэсс. Он и сам понимал, насколько глупо это выглядит, понимал, что сейчас она с насмешкой посмотрит на него, но Санти с такой жадностью вздохнула витающий аромат от свежей выпечки, потом таким взглядом окинула стол, что Грэсс засмеявшись, оставил ее наедине со всем этим богатством. Что она сделала с десятками плюшек, пирожков, кренделей, бубликов он не интересовался. Почему он не наблюдал, как Санти лакомилась вкуснятинами? О! Это было отдельное страдание Грэсса. Санти терпеть не могла, когда он смотрел, как она ела. А он… он мог бы часами смотреть, как она откусывает что-то хрустящее, как от удовольствия чуть прикрывает глаза… но увы, в первый раз заметив такой его взгляд, Санти подавилась и потом долго кашляла, а после этого ему было категорически запрещено наблюдать за ней.
Дни шли за днями, но однажды все изменилось. Грэсс в тот день притащил ей штук пятьдесят различных пироженок… в двух экземплярах каждое и теперь Санти любовалась на разноцветный ковер бисквитных, песочных, слоеных и еще неизвестно каких корзиночек, прямоугольничков, кружочков и квадратиков, украшенных масляным, сливочным и другим кремами вперемежку с фруктами, посыпками и другими чудесами кондитерского искусства, не зная с какого из них начать дегустацию. Грэсс клятвенно пообещал не смотреть на Санти, и теперь старательно изучал потолок и стены, лишь изредка бросая на нее короткий взгляд, когда она восхищенно мыкала, и тут же снова начинал смотреть в сторону. И вот в очередной раз, взглянув на нее, он опешил.
Горбинка на носу Санти, что ужасно ее уродовала, вдруг прямо на его глазах превратилась в изящную идеальную переносицу. Санти замерла, потом растеряно потерла это место рукой, убеждаясь, что горбинка исчезла.
- Кажется, начался обратный отчет, - тусклым голосом сказала она что-то непонятное. – Странно, я думала у меня есть еще пара лет… а может с ней что-то случилось? – Санти разговаривала сама с собой, а Грэсс, замерев, ловил каждое ее слово. О внешности они с Санти говорили только раз. Он тогда предложил ей поменять внешность на любую, которая только придет ей в голову, он это предложил не потому, что внешность Санти вызывала у него отторжение – он ее вообще не замечал, но он был уверен, что Санти, как и любая девушка будет тяготиться своей некрасивостью, но в случае с Санти все как всегда оказалось не так. – Нет, - поспешно сказала она ему тогда, - ничего в своей внешности я менять не буду.
- Но почему?! – в который раз поразился Грэсс.
— Это… это обязательство, которое я вынуждена выполнять, - неохотно ответила Санти. Больше она не сказала ни слова, хотя Грэсс несколько дней донимал ее вопросами: перед кем она держит такое странное обязательство, что Санти получила взамен, и сколько времени это продлиться – Санти молчала. И вот теперь эти, на первый взгляд непонятные слова, обретали для Грэсса смысл. К Санти стала возвращаться ее настоящая внешность, но она этому была не рада, потому что надеялась… проходить уродиной еще два года. Да, в случае с Санти все вставало с ног на голову, она рассуждала с точностью наоборот, как могла бы рассуждать и поступать девушка ее возраста.
Но начала меняться не только внешность Санти, стало меняться ее отношение к Грэссу, меняться настолько сильно, что однажды она у него неожиданно спросила:
- А где твои родители? – увидев его удивленный взгляд торопливо пояснила: - У тебя же должны быть родители, ведь как-то ты появился на свет! – однако и после ее пояснения Грэсс продолжал внимательно смотреть на нее, не отвечая на вопросы. – Ну чего ты молчишь? – уже потеряв всякую уверенность в себе, спросила Санти и только тогда Грэсс произнес:
- Я вспоминаю наш давешний разговор, в котором ты по полочкам… точнее на две полочки разложила все свои обоснования, почему ты не хочешь ничего слышать о моей жизни, о моем прошлом. – При этих словах Санти честно покраснела, поскольку хорошо помнила свое некоторое самодовольство и даже жестокость, отказывая человеку, который ей помогает, в самом обычном человеческом внимании, но Грэсса ее смятения было мало, и он безжалостно продолжал: - Ты говорила, что не хочешь обо мне ни думать, ни вспоминать меня… - Санти громко и тяжело вздохнула:
- Я настоящая свинья, - коротко покаялась она. – Прости. Просто сегодня увидев, что у меня стала меняться внешность, я так остро ощутила, что, быть может, мы очень скоро расстанемся, и я поняла, что не забуду тебя никогда до самой-самой последней минуты моей жизни. И еще я поняла, что если я не узнаю, почему ты здесь остался один, если не узнаю, что стало с твоими родителями, с твоим народом, то я… - Санти судорожно глотнула не силах продолжать. Грэсс сгреб ее в охапку, на секунду прижав к себе крепко-крепко, а потом поудобнее усадил на диван, сам устроился рядом с ней, поинтересовавшись:
- Ты хочешь услышать все так как я узнавал обо всем, постепенно, по крупицам, или мне сразу рассказать сначала все в общих чертах, а потом уже мои личные подробности.
- Сначала в общих! – немедленно отреагировала Санти. - Я хочу сразу все понимать. – Грэсс улыбнулся и начал говорить голосом, каким обычно детям рассказывают сказки:
- Ну, тогда слушай!
… Когда-то давным-давно в одном не очень большом и не очень приветливом мире, где вокруг была одна соленая вода, а участков суши, на которых могли бы жить люди, выращивая урожай, было очень мало, внезапно в небе появились синие, зеленые, красные, желтые всполохи, а когда небо перестало переливаться огнями, люди со страхом увидели, что с неба спускается стая, но не птиц, а страшных громадных чудовищ… как ты там говорила? - обратился Грэсс к Санти: - Огромные чешуйчатые рептилии? – Санти засмеялась и кивнула. – Вот именно эти самые рептилии в количестве двадцать три штуки, и спускались с неба к испуганным людям.
- Ты тоже был в этой… стае? – запнувшись при слове стая, и не зная как по-другому назвать скопище Драконов, - спросила Санти.
- Я – нет, там была моя мама, - сказал Грэсс. Услышав эти слова, Санти отметила про себя, что Грэсс, упомянув о маме, ничего не сказал об отце. – Возглавлял эту стаю мой дед со стороны матери. Звали его… - он замолчал, с сомнением посмотрев на Санти, - очень сложное имя для твоего слуха, - словно извиняясь, сказал он, но Санти до ужаса было интересно услышать, какие бывают имена у Драконов и Грэсс произнес: - АррхГарганЕррхаг. Аррх – это значит старейший, главный, властвующий, Гарган – собственно само имя, Еррхаг – это имя нашего клана. Но все это произносится слитно, одним словом.
- Ничего себе! – поразилась Санти и только хотела спросить какое настоящее имя у самого Грэсса, как сразу же поняла насколько это бестактно и недопустимо, но Грэсс сам сказал его, он не хотел иметь от Санти ни одной тайны, вообще ни одной. – Мое имя Ирр – что значит новый, молодой; Кантен – это собственно мое имя и Нерхаг, что значит… изменивший клану, вышедший из клана… это из-за отца, - тихо добавил Грэсс. – мама хотела дать мне имя Хантер, но дед запретил. В нашем языке главными, элитными буквами и звуками считаются - Р, Х, Г, но поскольку я был внуком… как бы сказать второго сорта, - невесело усмехнулся
- Если я вам скажу, то попаду в зависимость от вас, а я уже и так зависима, и я больше… - она замолчала.
- Вы кого-то боитесь? Вы от кого-то скрываетесь? – Санти утвердительно кивнула. – И это не я? – она чуть усмехнулась:
- Все последнее время я скрывалась именно от вас, но зависима я от другого человека… от него я тоже скрываюсь, - с тоской добавила она.
- Санти, - осторожно начал Грэсс. – Я уже поклялся вам, что не причиню вам вреда, значит, мне вы можете полностью доверять, возможно, я помогу вам избавиться от зависимости…
- Нет, - тихо перебила его Санти. – Там совсем другое. Там клятва…
- Ее дали вы? Вы в чем-то поклялись мужчине? Вы поклялись ему в любви, а он вас предал? – удивительно, но в голосе Грэсса прозвучали… ревнивые нотки, словно он имел на Санти хоть какие-то права. Санти удивленно посмотрела на него, вне всякого сомнения, она услышала и ревнивые и собственнические нотки в голосе Грэсса, но что поделать? Драконы они такие… Драконы и, если им что-то нравится или что-то необходимо, они уже автоматически считают это своим.
- Нет, нет и нет, - коротко ответила Санти. – Клятву принесла не я, но, тем не менее, она стала цепью, которую невозможно разорвать. Этот человек не мой возлюбленный – я ненавижу его так… я ненавижу его больше всех на свете… и так же сильно боюсь, - глухим голосом закончила она.
- Он вас сильно обидел? – все также осторожно спросил Грэсс.
- Обидел? – каким-то странным тоном переспросила Санти и тут же коротко хохотнула чуть истеричным смешком. – Обидел? – еще раз повторила она. - Представьте самые страшные обиды, какие могут нанести люди друг другу и умножьте это на сотню, на тысячу, - она резко отвернулась, а Грэсс… усомнился в ее словах, памятуя, что каждый человек по-разному воспринимает обиды, и иному, даже обычное замечание отдается непереносимой болью, но спорить он не стал, а Санти больше ничего не стала говорить.
- Санти, - мягко сказал Грэсс. – В моем доме вы найдете покой и защиту, никто вас не потревожит, я прошу вас принять мое предложение… - но Санти в ответ на его слова, лишь молча смотрела на стену. – Санти, - дрогнувшим голосом сказал Грэсс. – Я больше не могу выносить свое одиночество, я просто сойду с ума. Один, всегда один многие-многие сотни лет. Никто не видит моего Дракона, никто не знает, что я Дракон, много раз я открывался некоторым людям, очень хорошим и достойным людям, но они уходили и я снова был один… да что там… даже эти люди не могли стать для меня близкими, они смотрели на меня, как на… а вы Санти, с вами все по-другому, вы… вы такая же как и я! Санти, пожалуйста, побудьте со мной хоть немного. Я обещаю, я клянусь, что сделаю все, чтобы вы не пожалели о своем решении! – Санти внимательно посмотрела ему в глаза и неуверенно кивнула.
- Как же я устала убегать, - тихо прошептала она. – Как же я устала прятаться и всего бояться, как же… - Грэсс не дослушал ее, сгреб в охапку и, открыв портал оказался со своей ношей в своем самом любимом, самом дорогом его сердцу, поместье.
Глава 8
Санти жила в его доме уже больше месяца, а они как были далекими друг для друга людьми, так ими и оставались, Санти строго держала между ними дистанцию. Нет, она не была груба или высокомерна, или хоть как-то подчеркнуто, недоступна и все же Грэсс очень хорошо ощущал границу, за которую она его не пускала.
За все время нахождения в его доме она не задала ни одного вопроса касающегося его самого или его жизни. Она не спросила, почему он один, или почему он находится в этом мире, не спросила, почему ему так плохо и тяжело от одиночества. Грэсс сначала думал, что эти вопросы она немедленно задаст, едва окажется в безопасности, но он ошибся. Санти не спросила ничего, не попросила ничего, довольствуясь тем, что он ей давал.
Грэсс и так, и этак подводил ее к теме своей жизни, чтобы она просто была обязана задать хоть какой-то вопрос, но Санти не задавала, а он не мог с бухты-барахты начать ей что-то рассказывать, ведь откровенность предполагает какое-то душевное тепло, какое-то душевное участие, и этого-то как раз, в общении с Санти, он и не чувствовал.
Они были вдвоем в огромном красивом доме. Грэсс сам его обслуживал с помощью своей магии. Зеркальные окна, в комнатах ни пылинки, горячая вода в любом количестве, еда из самых лучших таверн, ресторанов какие он только знал, а Санти молчала. Молча сидела напротив него за столом, молча ела, потом чуть слышно благодарила и уходила. Она в одиночестве бродила по парку, сидела у небольшого водоема, и он даже на расстоянии чувствовал, что она наслаждается этим одиночеством… а вот он страдал. Грэсс был человеком (вернее Драконом), полного абсолюта или все, или ничего. Санти он хотел отдать все, всего себя без остатка со всем своим прошлым, со всем своим отчаянием, со всей своей надеждой, он хотел отдать ей все… но она не брала.
Два раза он поговорил с ней достаточно откровенно, и оба раза она его так жестоко обидела, что он несколько недель общался с ней холодно и отстраненно, но она… этого даже не заметила. В первый раз это случилось, когда он, не выдержав ее не интереса к своей персоне прямо спросил:
- Санти, а вам не хотелось бы меня о чем-то спросить, что-то узнать обо мне? – Она тогда коротко на него посмотрела и отрицательно покачала головой, он настолько этому поразился, что изумленно сказал: - Но почему? – Тогда она, еще раз взглянув на него, спокойно и серьезно ответила:
- По двум причинам. Первая из них заключается в том, что в ответ на свою откровенность, вы будете ждать и от меня ответной откровенности, но этого-то как раз и не будет. Я ничего не буду вам говорить о себе, потому что это… больно и бессмысленно, поскольку ничего не изменит… - Санти говорило твердо, в ее голосе звучала непоколебимая стойкость, однако увидев, как грозно блеснули глаза Грэсса при этих ее словах, со вздохом быстро добавила: - Я ничего не буду рассказывать о себе, но я отвечу на ваши некоторые вопросы… когда пойму, что ухожу.
- Куда вы уйдете? Когда?
- Я уйду в любом случае, и это от меня не зависит. Когда? Я тоже сказать не могу, но думаю какое-то время у меня есть и счет идет на несколько месяцев, а, быть может, и того больше…
- А вторая причина? – с небольшим раздражением на Санти, за ее непонятное упрямство, спросил Грэсс. - Какая вторая причина, по которой вы ничего не хотите знать обо мне?
- Вторая причина… - тихо повторила Санти. – А вторая причина заключается в том, что я не хочу начать сопереживать вам, а это, несомненно, произойдет, поскольку я понимаю, что у вас на душе тяжелый камень. Я не хочу вам сопереживать, чтобы потом не думать о вас, чтобы потом не вспоминать вас, чтобы потом…
- Я понял, - коротко оборвал ее Грэсс. Потом быстро поднялся с кресла, холодно поклонился, жестоко обидевшись на Санти за ее слова. Он стал держаться отстраненно, словно между ними была ледяная стена, словно они находились по разные стороны непреодолимой пропасти. Грэсс был очень доволен своей выдержкой, которой хватило аж на две недели, а потом снова начал искать любую возможность, чтобы просто находиться в обществе Санти.
У него была какая-то сумасшедшая потребность опекать, оберегать ее, такое сумасшедшее желание сделать ей хоть что-то приятное, но Санти ни о чем не просила, безумно его этим расстраивая. Грэсс привык к ее внешности и совершенно ее не замечал. Ему не нужна была ее красота, ему было нужно близкое существо. Ему хотелось, чтобы она просила то-то, то-это, может быть даже капризничала, но Санти молчала. Хотя нет, однажды она похвалила какую-то булочку, просто заметив, что булочка очень вкусная. На другой день она имела честь лицезреть длиннющий стол весь заваленный выпечкой самых разных форм и вкусов со всех пекарен, какие только знал Грэсс. Он и сам понимал, насколько глупо это выглядит, понимал, что сейчас она с насмешкой посмотрит на него, но Санти с такой жадностью вздохнула витающий аромат от свежей выпечки, потом таким взглядом окинула стол, что Грэсс засмеявшись, оставил ее наедине со всем этим богатством. Что она сделала с десятками плюшек, пирожков, кренделей, бубликов он не интересовался. Почему он не наблюдал, как Санти лакомилась вкуснятинами? О! Это было отдельное страдание Грэсса. Санти терпеть не могла, когда он смотрел, как она ела. А он… он мог бы часами смотреть, как она откусывает что-то хрустящее, как от удовольствия чуть прикрывает глаза… но увы, в первый раз заметив такой его взгляд, Санти подавилась и потом долго кашляла, а после этого ему было категорически запрещено наблюдать за ней.
Дни шли за днями, но однажды все изменилось. Грэсс в тот день притащил ей штук пятьдесят различных пироженок… в двух экземплярах каждое и теперь Санти любовалась на разноцветный ковер бисквитных, песочных, слоеных и еще неизвестно каких корзиночек, прямоугольничков, кружочков и квадратиков, украшенных масляным, сливочным и другим кремами вперемежку с фруктами, посыпками и другими чудесами кондитерского искусства, не зная с какого из них начать дегустацию. Грэсс клятвенно пообещал не смотреть на Санти, и теперь старательно изучал потолок и стены, лишь изредка бросая на нее короткий взгляд, когда она восхищенно мыкала, и тут же снова начинал смотреть в сторону. И вот в очередной раз, взглянув на нее, он опешил.
Горбинка на носу Санти, что ужасно ее уродовала, вдруг прямо на его глазах превратилась в изящную идеальную переносицу. Санти замерла, потом растеряно потерла это место рукой, убеждаясь, что горбинка исчезла.
- Кажется, начался обратный отчет, - тусклым голосом сказала она что-то непонятное. – Странно, я думала у меня есть еще пара лет… а может с ней что-то случилось? – Санти разговаривала сама с собой, а Грэсс, замерев, ловил каждое ее слово. О внешности они с Санти говорили только раз. Он тогда предложил ей поменять внешность на любую, которая только придет ей в голову, он это предложил не потому, что внешность Санти вызывала у него отторжение – он ее вообще не замечал, но он был уверен, что Санти, как и любая девушка будет тяготиться своей некрасивостью, но в случае с Санти все как всегда оказалось не так. – Нет, - поспешно сказала она ему тогда, - ничего в своей внешности я менять не буду.
- Но почему?! – в который раз поразился Грэсс.
— Это… это обязательство, которое я вынуждена выполнять, - неохотно ответила Санти. Больше она не сказала ни слова, хотя Грэсс несколько дней донимал ее вопросами: перед кем она держит такое странное обязательство, что Санти получила взамен, и сколько времени это продлиться – Санти молчала. И вот теперь эти, на первый взгляд непонятные слова, обретали для Грэсса смысл. К Санти стала возвращаться ее настоящая внешность, но она этому была не рада, потому что надеялась… проходить уродиной еще два года. Да, в случае с Санти все вставало с ног на голову, она рассуждала с точностью наоборот, как могла бы рассуждать и поступать девушка ее возраста.
Но начала меняться не только внешность Санти, стало меняться ее отношение к Грэссу, меняться настолько сильно, что однажды она у него неожиданно спросила:
- А где твои родители? – увидев его удивленный взгляд торопливо пояснила: - У тебя же должны быть родители, ведь как-то ты появился на свет! – однако и после ее пояснения Грэсс продолжал внимательно смотреть на нее, не отвечая на вопросы. – Ну чего ты молчишь? – уже потеряв всякую уверенность в себе, спросила Санти и только тогда Грэсс произнес:
- Я вспоминаю наш давешний разговор, в котором ты по полочкам… точнее на две полочки разложила все свои обоснования, почему ты не хочешь ничего слышать о моей жизни, о моем прошлом. – При этих словах Санти честно покраснела, поскольку хорошо помнила свое некоторое самодовольство и даже жестокость, отказывая человеку, который ей помогает, в самом обычном человеческом внимании, но Грэсса ее смятения было мало, и он безжалостно продолжал: - Ты говорила, что не хочешь обо мне ни думать, ни вспоминать меня… - Санти громко и тяжело вздохнула:
- Я настоящая свинья, - коротко покаялась она. – Прости. Просто сегодня увидев, что у меня стала меняться внешность, я так остро ощутила, что, быть может, мы очень скоро расстанемся, и я поняла, что не забуду тебя никогда до самой-самой последней минуты моей жизни. И еще я поняла, что если я не узнаю, почему ты здесь остался один, если не узнаю, что стало с твоими родителями, с твоим народом, то я… - Санти судорожно глотнула не силах продолжать. Грэсс сгреб ее в охапку, на секунду прижав к себе крепко-крепко, а потом поудобнее усадил на диван, сам устроился рядом с ней, поинтересовавшись:
- Ты хочешь услышать все так как я узнавал обо всем, постепенно, по крупицам, или мне сразу рассказать сначала все в общих чертах, а потом уже мои личные подробности.
- Сначала в общих! – немедленно отреагировала Санти. - Я хочу сразу все понимать. – Грэсс улыбнулся и начал говорить голосом, каким обычно детям рассказывают сказки:
- Ну, тогда слушай!
… Когда-то давным-давно в одном не очень большом и не очень приветливом мире, где вокруг была одна соленая вода, а участков суши, на которых могли бы жить люди, выращивая урожай, было очень мало, внезапно в небе появились синие, зеленые, красные, желтые всполохи, а когда небо перестало переливаться огнями, люди со страхом увидели, что с неба спускается стая, но не птиц, а страшных громадных чудовищ… как ты там говорила? - обратился Грэсс к Санти: - Огромные чешуйчатые рептилии? – Санти засмеялась и кивнула. – Вот именно эти самые рептилии в количестве двадцать три штуки, и спускались с неба к испуганным людям.
- Ты тоже был в этой… стае? – запнувшись при слове стая, и не зная как по-другому назвать скопище Драконов, - спросила Санти.
- Я – нет, там была моя мама, - сказал Грэсс. Услышав эти слова, Санти отметила про себя, что Грэсс, упомянув о маме, ничего не сказал об отце. – Возглавлял эту стаю мой дед со стороны матери. Звали его… - он замолчал, с сомнением посмотрев на Санти, - очень сложное имя для твоего слуха, - словно извиняясь, сказал он, но Санти до ужаса было интересно услышать, какие бывают имена у Драконов и Грэсс произнес: - АррхГарганЕррхаг. Аррх – это значит старейший, главный, властвующий, Гарган – собственно само имя, Еррхаг – это имя нашего клана. Но все это произносится слитно, одним словом.
- Ничего себе! – поразилась Санти и только хотела спросить какое настоящее имя у самого Грэсса, как сразу же поняла насколько это бестактно и недопустимо, но Грэсс сам сказал его, он не хотел иметь от Санти ни одной тайны, вообще ни одной. – Мое имя Ирр – что значит новый, молодой; Кантен – это собственно мое имя и Нерхаг, что значит… изменивший клану, вышедший из клана… это из-за отца, - тихо добавил Грэсс. – мама хотела дать мне имя Хантер, но дед запретил. В нашем языке главными, элитными буквами и звуками считаются - Р, Х, Г, но поскольку я был внуком… как бы сказать второго сорта, - невесело усмехнулся
