Под ней лежали подарочные коробки. Я добавила к ним свои две: одну с шарфом для матери Аманды, другую – с туниками в стиле хиппи, которые любила Аманда. Не имея возможности пойти одной в магазин, я сделала заказ в онлайн магазине на адрес отца – иначе по лейблу на бандероли Аманда сразу бы догадалась, что это для неё, ведь я подобное не носила, мне такое просто не шло. Что же придумала для меня Аманда? Идей никаких не было. В прошлом году она подарила мне набор дорогих пастельных мелков, который, признаться, я так и не открыла.
Я вновь потянула носом запах корицы. Это был настоящий материнский запах. В нашем доме так больше не пахло, даже тогда, когда мы с отцом разогревали в духовке замороженные булочки с корицей. Я взяла в руки один из стеклянных шариков, которые рядком стояли на полке. По ободку зеркала белой зубной пастой при помощи зубной щётки Аманда час назад нарисованы морозные узоры, чтобы хоть немного посидеть к матери спиной , чтобы та не пялилась на выпирающий живот.
Аманда постаралась одеться по-старому, будто и не было никакого живота. Она натянула свою обычную жёлто-зелёную футболку с вышитыми разноцветным мулине растительными индийским орнаментами и поверх неё, чтобы прикрыть живот, над которым ткань, конечно же, собралась гармошкой, надела короткую однотонную серую тунику-сарафанчик, скрывавший резинку вельветовых штанов с заниженной талией. Со спины Аманда совсем не выглядела беременной, только мы-то, я и её мать, знали, что через три месяца на свет появится маленький мальчик.
Как же дурманит голову приторно-горький запах корицы! Я даже ощущала похрустывание сахара на зубах, но вода в чайнике давно остыла, а мать с дочкой как ушли в спальню, так всё и не возвращались. Я встряхнула шарик, и спрятавшийся в нём сказочный город начисто исчез в снежном вихре, а потом начал постепенно вновь проявиться в оседающих на дно блёстках-снежинках. Хорошо, что мы всё же сообщили миссис О'Коннер, что приедем к обеду, иначе не было бы этих замечательных плюшек, пусть и скрученных на скорую руку из готового слоёного теста.
Аманда вызвалась вести машину, сославшись на то, что моим черепашьим ходом мы и к ужину не доберёмся. Желание беременной – закон, да я и не жаждала вести машину в снегу. Цепи с колес Стив снял ещё по приезду, когда отгонял нашу машину, чтобы Пол мог вывести свою из гаража. Дорога в городе была скользкой, а знакомства с гололёдом мне хватило и на джипе Стива. Всё-таки Аманде водить в снегу привычнее – из её Рино добраться в зиму намного быстрее, чем из моего Салинаса, и она явно делала это самостоятельно не один раз. Тем более начал идти мелкий снег, а Аманда не позволила бы мне включить щётки на полную мощность.
Мы настроились на радиостанцию с рождественскими песенками, чтобы улучшить настроение и чтобы не создавать атмосферу вынужденного разговора. Я всё ждала, что Аманда расскажет про отца ребёнка, ведь вчера ночью я была уверена, что она устала держать свою боль внутри, но Аманда решила молчать и подпевать песенкам. А я смотрела в окно, мысленно прощаясь со снежными равнинами. Почему-то, когда я сидела на пассажирском сиденье и безучастно глядела на то, как сливаются в одну панорамную картинку ничего не значащие пейзажи, мне казалось, что я вновь маленькая девочка, которую родители опять тащат в какую-то даль, чтобы покорить очередные горные тропы. Сейчас же надо было покорить Эверест – объяснить матери Аманды, каким образом та весной станет бабушкой.
– Ты уже решила, что скажешь про... про свою беременность?
Аманда не отвела взгляда от дороги, но поправила лямку ремня безопасности под животом. Прошло больше минуты, и я уже подумала, что мой вопрос проигнорирован.
– Оставь это мне. Я знаю, что мать станет расспрашивать тебя, но ты молчи.
– Да что мне говорить, если я ничего всё равно не знаю.
– Ты знаешь кое-что, что моей матери знать совсем не нужно.
– Ты бы хотя бы позвонила ей, а то вваливаться вот так, без предупреждения, даже к собственной матери немного не вежливо.
– Хочешь – звони. Я за рулём, мне штрафы не нужны.
– Так остановись вообще… Сколько там штраф-то, двадцатка? Да и шерифов тут в лесу днём с огнём не сыщешь.
– Сто восемьдесят, не хочешь? Со всеми судебными выплатами. Стива в Сакраменто поймали недавно, да и меня почти что тоже пару месяцев назад. Стою на светофоре на выезде с трассы, решила музыку сменить на Айфоне. Выбираю альбом и чувствую, как моё правое ухо гореть начинает. Поднимаю глаза, а на соседней полосе стоит полицейская машина, и шериф уже шею сломал, пытаясь увидеть, что у меня в руках. Слава Богу, у меня телефон на кресле лежал почти у самой дверцы. Я улыбнулась шерифу и вцепилась в руль. Я потом глаза скосила, следя в зеркало, поедет он за мной или нет. Сердце, думала, выскочит. Меня за пять лет ещё ни разу не останавливали.
– Счастливая, значит. Гоняешь, как чокнутая, и хоть бы хны... А меня просто так поймали. Я всё пыталась её уломать отпустить меня, но разве бабу разжалобишь – мы же ненавидим друг друга. Она ещё в довершение всего афроамериканка была.
– Говори – чёрная, к чёрту политкорректность.
– Не, я к ним нормально отношусь. У меня училка по английскому классная была. Потом... Ну их культура даже интересна. Та же Кванза. Жаль, что мы в этом году не сходили послушать их барабаны.
– Сдались тебе эти барабаны! Один раз послушать достаточно. Я тоже к ним нормально отношусь. Я вообще ко всем нормально отношусь. Только дружить я с ними не собираюсь, у меня химии с ними нет и не будет. Они другие, и всё тут, но это, конечно, не повод загонять их вновь в конец автобусов. А праздник их глупый… Ну, может, в шестидесятые, когда чёрные боролись за свои права, его введение и имело смысл, чтобы доказать, что вместе они сила и могут победить предвзятость белых, а сейчас… Даже они сами забыли, что это праздник урожая и, думаю, считают его африканским Рождеством. Наверное, как и еврейские дети здесь свою Хануку. Я вот помню, как меня маленькой мать привела в библиотеку, а там тётка-клоун рождественские гимны пела под бой барабанов и учила детей, как латкес печь… Жаль ещё индусские огоньки для полного салата не зажгли… В Калифорнии, наверное, зажигают.
– А я не согласна с тобой, – перебила я и выдержала паузу, если вдруг Аманда начнёт возмущаться по-привычке, но она молчала и делала вид, что ей интересно моё продолжение. – Знаешь, я беседовала с одной еврейской мамой, так она сказала, что объясняет ребёнку, что здесь многие верят в Иисуса, поэтому у них есть ёлка, и они дарят друг другу подарки. А у нас есть минора, и мы тоже дарим друг другу подарки…
– То есть детям важны материальные ценности? А? Согласна? Остальное – это уже фетишизм взрослых.
– Неужели ты не чувствуешь духа Рождества? – искренне удивилась я. – Я целый год жду его…
– Для чего? – перебила теперь Аманда. – Чтобы ёлку срубить? Чтобы подарки подарить и получить? Для чего? Это ведь у нас в Штатах давно не религиозный праздник, а повод по дешёвке что-нибудь купить на распродажах, содрать с сердобольных пожертвования на полицейских собачек да смотаться куда-нибудь на каникулы втридорога, потому что других каникул ни у кого нет. Хотя мать моя потащится в церковь. Хорошо ещё, что к баптистам, хоть песенки весёлые можно послушать.
– Знаешь, а я католичка, как и все ирландские предки.
– А когда ты последний раз была на мессе?
– В садике. Я в католический садик ходила. Мне так нравилось, когда нам Библейские сказки читали…
– О чёрт! – Аманда нажала на тормоз, и я даже подалась вперёд, почувствовав, как больно врезался в грудь ремень безопасности. – Какого хрена они дорогу этой дрянью посыпали!
Непонятно, откуда на трассе оказалось столько народа – по идее все должны были ехать в противоположном направлении на горнолыжные курорты. Зачем возвращаться в город с утра? Но затор имелся, дорога обледенела, и машины ползли медленной вереницей. Можно было бы порадоваться, ведь скоро исчезнут высоченные ёлки в белых тёплых шапках. Дорожное полотно совсем не было снежным. Из-под колес впереди идущих машин на лобовое стекло летел смешанный с солью песок. Смахнуть щётками это достижение цивилизации было невозможно: щётки скрипели, но толку от них было мало, потому что это "нечто" всё летело и летело из-под чужих колес. Все машины в миг стали черепахами, и даже Аманда не думала идти на обгон.
– Аманда, ты хоть что-то видишь?
Зачем я спросила. Даже через музыку я услышала скрежет её зубов.
– Дай мне перчатку, – вдруг попросила она.
Я перегнулась назад и вытащила из кармана куртки свою лыжную перчатку. Аманда тут же, помогая себе зубами, натянула её на левую руку и, опустив стекло, принялась тереть лобовое стекло. Я молчала, боясь вымолвить слово, потому что толку от её стараний не было никакого – грязь налипла подобно замазке.
– Дура… – простонала Аманда, и я не знала, кого она сейчас имеет в виду. – Надо было залить нормальный стеклоочиститель… Идиотка, Стив же мне сразу сказал сделать это!
Она злилась, и я её не осуждала, потому что видела, как тяжело ей вести машину. Однако, в душе радовалась, что за рулём сейчас нахожусь не я. Веди я машину, мы давно бы либо съехали на обочину, либо влепились в кого-нибудь.
– Как-нибудь дотянем, – протянула Аманда и ударом руки выключила радио.
Повисла тишина, в которой я чувствовала её дыхание, неровное, прерывистое. Так она обычно дышала, когда начинались тренировочные схватки. Вести машину было тяжело, поэтому обе её руки остались на руле, хотя обычно во время схваток она опускала их на живот и коротко и часто дышала. Я молча следила за её вздымающейся под свитером грудью, то и дело поднимая глаза на бледный профиль с приоткрытыми губами. Наверное, она перенервничала, что и спровоцировало начало Брекстонов. Когда я спрашивала её, насколько они болезненные, она всегда отмахивалась от меня со словами “Живот просто каменеет и всё”, но я до сих пор не могла забыть её панику на представлении в церкви.
Я взглянула в просветы на лобовом стекле в надежде увидеть приближение города, но днём не было никаких опознавательных знаков, это вечером Рино превращался в калейдоскоп огней.
– Может, всё же позвонишь матери, а? – осторожно спросила я, откидывая голову на подголовник.
– Пошли ей с моего телефона сообщение, – буркнула Аманда. – Мы только что пересекли границу. Можешь обернуться и помахать рукой калифорнийской ёлке.
Может, и надо было это сделать, потому что этот час дороги стоил Аманде море нервов, но я только поправила свой ремень безопасности, потому что сама прекрасно видела знаменитый невадский знак с улыбающимся рисованным ковбоем: “Добро пожаловать в Неваду. Пристегните ремни безопасности”. Только Аманда даже не повернула в мою сторону головы. Можно было бы обидеться, но, признаться, с такими узорами на лобовом стекле, мне надо было сидеть подобно мышке и молчать, что я и сделала. Правда, мышка немного пошуршала и вытащила с заднего сиденья коробку с финиками. Всю еду мы оставили ребятам, взяв с собой пару бананов да печенье.
– Я тоже буду, – сказала Аманда раньше, чем я успела открыть коробку. – Он от голода пинается.
Она протянула руку, но я тут же сунула ей финик в рот, чтобы она даже не думала держать руль одной рукой.
– Я буду тебя кормить, а то мне и так страшно, – тут же сказала я, чтобы Аманда не начала возмущаться.
Впрочем, она и не думала сопротивляться. Лицо её выглядело до жути серьёзным, глаза прищурены, руки намертво вцепились в руль. Мы ехали так медленно, что казалось сидим в машине вечность, но часы показали, что мы выехали из города чуть больше часа назад. Я перевела взгляд обратно на Аманду и поняла, что та не знает, куда деть косточку. Не долго думая, я подставила к её рту ладонь, но она отрицательно мотнула головой.
– Аманда, какого чёрта! Выплюни ты её! У меня там пакетик есть.
Она скосила на меня глаза – счастье, что не повернула голову на такой-то дороге! – и я увидела, что губы её виновато сжаты. Тогда я просто сунула ей в рот палец, и ей ничего не оставалось, как разжать зубы. Я бросила косточку в пакетик и протянула ей новый финик, но она будто нарочно долго засасывала его в себя, и когда я уже была готова убрать руку, её губы точно специально коснулись кончиков моих пальцев, и я с ужасом отдёрнула руку. С ужасом, потому что это лёгкое прикосновение дрожью пробежалось по телу, запрятанному в тёплую кофту с капюшоном. Я с минуту боялась поднять на Аманду глаза, сжав пальцами другой финик, но так и не донеся до своего рта.
– Кейти, ты это чего? – сказала Аманда не очень чётко из-за косточки во рту. – Я просто спасибо хотела тебе сказать.
– Ничего, – я быстро вскинула на неё глаза. – Просто задумалась, а что мы так долго до Рино едем? Даже с учётом пробки.
Я увидела, что косточка уже торчит между зубами Аманды, поэтому, затаив дыхание, двумя пальцами вытащила её и быстро бросила в пакетик.
– Мы не в Рино едем. Я хотела показать тебе памятник одному очень хорошему человеку в дыре, которую считают колыбелью Невады и до которой нормальный человек никогда не добирается, а памятник красивый. Во всяком случае, как я его помню. Должны были за полчаса доехать, но с этой дурью на дорогах. Впрочем, вон уже и указатель – можешь увидеть его в боковое стекло.
Я повернула голову и действительно увидела коричневый указатель с надписью: “Генуя. Первое поселения штата Невада. 1851”, и ещё поразилась, как за этими чертовыми финиками не заметила, что мы въехали в городишко – правда, даже слово “городишко” звучало слишком громко для домиков, разбросанных вдоль двуколейки. Зато мне вдруг сразу стало приятно от мысли, что я родилась не совсем в деревне. Аманду же порадовало наличие заправочной станции.
– Слушай, попытайся вымыть стекло, – попросила она, вылезая из машины, чтобы в танцевальных движениях афроамериканцев размять спину. – А я пока нам горячий шоколад куплю.
– И кексы не забудь! – бросила я совсем не зло.
Но Аманда ничего не ответила. Не расслышала, что ли, или обиделась? На размышления, впрочем, времени не было. Я нацепила перчатки и вылезла из машины. Было прохладно, но я поняла, что смогу побыть минут пять без куртки. Не знаю, что за химию они тут добавляют в воду для мытья стёкол, но мне даже не потребовалось и двух раз обмакивать щётку, чтобы отодрать налипшую на окно дрянь.
– Представляешь, – сказала Аманда, возвращаясь с двумя стаканами к машине. – Хотела у них стеклоочиститель купить, а у них ни черта нет, даже втридорога… Деревня… Надеюсь, больше мести не будет.
Я взяла протянутый стакан и села в машину.
– Спасибо за стекло, – улыбнулась Аманда, возвращаясь в водительское кресло. – Осторожно, не обожгись. Тут минута до главной площади, если это можно так назвать, а там и памятник почтальону.
– Кому? – переспросила я, пристёгивая ремень безопасности.
Я не стала следовать примеру Аманды и ставить стакан в подстаканник. Холодная щётка проморозила пальцы через перчатки, и теперь я с наслаждением отогревала их теплом стакана.
– Тут почтальон один, имя не помню, на памятнике посмотрим, два раза в месяц целых двадцать лет со стопудовым мешком за плечами совершал почтовый поход между Плэйсвилем, чёрт знает, где такое у вас в Калифорнии, и этой Генуей.
Я вновь потянула носом запах корицы. Это был настоящий материнский запах. В нашем доме так больше не пахло, даже тогда, когда мы с отцом разогревали в духовке замороженные булочки с корицей. Я взяла в руки один из стеклянных шариков, которые рядком стояли на полке. По ободку зеркала белой зубной пастой при помощи зубной щётки Аманда час назад нарисованы морозные узоры, чтобы хоть немного посидеть к матери спиной , чтобы та не пялилась на выпирающий живот.
Аманда постаралась одеться по-старому, будто и не было никакого живота. Она натянула свою обычную жёлто-зелёную футболку с вышитыми разноцветным мулине растительными индийским орнаментами и поверх неё, чтобы прикрыть живот, над которым ткань, конечно же, собралась гармошкой, надела короткую однотонную серую тунику-сарафанчик, скрывавший резинку вельветовых штанов с заниженной талией. Со спины Аманда совсем не выглядела беременной, только мы-то, я и её мать, знали, что через три месяца на свет появится маленький мальчик.
Как же дурманит голову приторно-горький запах корицы! Я даже ощущала похрустывание сахара на зубах, но вода в чайнике давно остыла, а мать с дочкой как ушли в спальню, так всё и не возвращались. Я встряхнула шарик, и спрятавшийся в нём сказочный город начисто исчез в снежном вихре, а потом начал постепенно вновь проявиться в оседающих на дно блёстках-снежинках. Хорошо, что мы всё же сообщили миссис О'Коннер, что приедем к обеду, иначе не было бы этих замечательных плюшек, пусть и скрученных на скорую руку из готового слоёного теста.
Аманда вызвалась вести машину, сославшись на то, что моим черепашьим ходом мы и к ужину не доберёмся. Желание беременной – закон, да я и не жаждала вести машину в снегу. Цепи с колес Стив снял ещё по приезду, когда отгонял нашу машину, чтобы Пол мог вывести свою из гаража. Дорога в городе была скользкой, а знакомства с гололёдом мне хватило и на джипе Стива. Всё-таки Аманде водить в снегу привычнее – из её Рино добраться в зиму намного быстрее, чем из моего Салинаса, и она явно делала это самостоятельно не один раз. Тем более начал идти мелкий снег, а Аманда не позволила бы мне включить щётки на полную мощность.
Мы настроились на радиостанцию с рождественскими песенками, чтобы улучшить настроение и чтобы не создавать атмосферу вынужденного разговора. Я всё ждала, что Аманда расскажет про отца ребёнка, ведь вчера ночью я была уверена, что она устала держать свою боль внутри, но Аманда решила молчать и подпевать песенкам. А я смотрела в окно, мысленно прощаясь со снежными равнинами. Почему-то, когда я сидела на пассажирском сиденье и безучастно глядела на то, как сливаются в одну панорамную картинку ничего не значащие пейзажи, мне казалось, что я вновь маленькая девочка, которую родители опять тащат в какую-то даль, чтобы покорить очередные горные тропы. Сейчас же надо было покорить Эверест – объяснить матери Аманды, каким образом та весной станет бабушкой.
– Ты уже решила, что скажешь про... про свою беременность?
Аманда не отвела взгляда от дороги, но поправила лямку ремня безопасности под животом. Прошло больше минуты, и я уже подумала, что мой вопрос проигнорирован.
– Оставь это мне. Я знаю, что мать станет расспрашивать тебя, но ты молчи.
– Да что мне говорить, если я ничего всё равно не знаю.
– Ты знаешь кое-что, что моей матери знать совсем не нужно.
– Ты бы хотя бы позвонила ей, а то вваливаться вот так, без предупреждения, даже к собственной матери немного не вежливо.
– Хочешь – звони. Я за рулём, мне штрафы не нужны.
– Так остановись вообще… Сколько там штраф-то, двадцатка? Да и шерифов тут в лесу днём с огнём не сыщешь.
– Сто восемьдесят, не хочешь? Со всеми судебными выплатами. Стива в Сакраменто поймали недавно, да и меня почти что тоже пару месяцев назад. Стою на светофоре на выезде с трассы, решила музыку сменить на Айфоне. Выбираю альбом и чувствую, как моё правое ухо гореть начинает. Поднимаю глаза, а на соседней полосе стоит полицейская машина, и шериф уже шею сломал, пытаясь увидеть, что у меня в руках. Слава Богу, у меня телефон на кресле лежал почти у самой дверцы. Я улыбнулась шерифу и вцепилась в руль. Я потом глаза скосила, следя в зеркало, поедет он за мной или нет. Сердце, думала, выскочит. Меня за пять лет ещё ни разу не останавливали.
– Счастливая, значит. Гоняешь, как чокнутая, и хоть бы хны... А меня просто так поймали. Я всё пыталась её уломать отпустить меня, но разве бабу разжалобишь – мы же ненавидим друг друга. Она ещё в довершение всего афроамериканка была.
– Говори – чёрная, к чёрту политкорректность.
– Не, я к ним нормально отношусь. У меня училка по английскому классная была. Потом... Ну их культура даже интересна. Та же Кванза. Жаль, что мы в этом году не сходили послушать их барабаны.
– Сдались тебе эти барабаны! Один раз послушать достаточно. Я тоже к ним нормально отношусь. Я вообще ко всем нормально отношусь. Только дружить я с ними не собираюсь, у меня химии с ними нет и не будет. Они другие, и всё тут, но это, конечно, не повод загонять их вновь в конец автобусов. А праздник их глупый… Ну, может, в шестидесятые, когда чёрные боролись за свои права, его введение и имело смысл, чтобы доказать, что вместе они сила и могут победить предвзятость белых, а сейчас… Даже они сами забыли, что это праздник урожая и, думаю, считают его африканским Рождеством. Наверное, как и еврейские дети здесь свою Хануку. Я вот помню, как меня маленькой мать привела в библиотеку, а там тётка-клоун рождественские гимны пела под бой барабанов и учила детей, как латкес печь… Жаль ещё индусские огоньки для полного салата не зажгли… В Калифорнии, наверное, зажигают.
– А я не согласна с тобой, – перебила я и выдержала паузу, если вдруг Аманда начнёт возмущаться по-привычке, но она молчала и делала вид, что ей интересно моё продолжение. – Знаешь, я беседовала с одной еврейской мамой, так она сказала, что объясняет ребёнку, что здесь многие верят в Иисуса, поэтому у них есть ёлка, и они дарят друг другу подарки. А у нас есть минора, и мы тоже дарим друг другу подарки…
– То есть детям важны материальные ценности? А? Согласна? Остальное – это уже фетишизм взрослых.
– Неужели ты не чувствуешь духа Рождества? – искренне удивилась я. – Я целый год жду его…
– Для чего? – перебила теперь Аманда. – Чтобы ёлку срубить? Чтобы подарки подарить и получить? Для чего? Это ведь у нас в Штатах давно не религиозный праздник, а повод по дешёвке что-нибудь купить на распродажах, содрать с сердобольных пожертвования на полицейских собачек да смотаться куда-нибудь на каникулы втридорога, потому что других каникул ни у кого нет. Хотя мать моя потащится в церковь. Хорошо ещё, что к баптистам, хоть песенки весёлые можно послушать.
– Знаешь, а я католичка, как и все ирландские предки.
– А когда ты последний раз была на мессе?
– В садике. Я в католический садик ходила. Мне так нравилось, когда нам Библейские сказки читали…
– О чёрт! – Аманда нажала на тормоз, и я даже подалась вперёд, почувствовав, как больно врезался в грудь ремень безопасности. – Какого хрена они дорогу этой дрянью посыпали!
Непонятно, откуда на трассе оказалось столько народа – по идее все должны были ехать в противоположном направлении на горнолыжные курорты. Зачем возвращаться в город с утра? Но затор имелся, дорога обледенела, и машины ползли медленной вереницей. Можно было бы порадоваться, ведь скоро исчезнут высоченные ёлки в белых тёплых шапках. Дорожное полотно совсем не было снежным. Из-под колес впереди идущих машин на лобовое стекло летел смешанный с солью песок. Смахнуть щётками это достижение цивилизации было невозможно: щётки скрипели, но толку от них было мало, потому что это "нечто" всё летело и летело из-под чужих колес. Все машины в миг стали черепахами, и даже Аманда не думала идти на обгон.
– Аманда, ты хоть что-то видишь?
Зачем я спросила. Даже через музыку я услышала скрежет её зубов.
– Дай мне перчатку, – вдруг попросила она.
Я перегнулась назад и вытащила из кармана куртки свою лыжную перчатку. Аманда тут же, помогая себе зубами, натянула её на левую руку и, опустив стекло, принялась тереть лобовое стекло. Я молчала, боясь вымолвить слово, потому что толку от её стараний не было никакого – грязь налипла подобно замазке.
– Дура… – простонала Аманда, и я не знала, кого она сейчас имеет в виду. – Надо было залить нормальный стеклоочиститель… Идиотка, Стив же мне сразу сказал сделать это!
Она злилась, и я её не осуждала, потому что видела, как тяжело ей вести машину. Однако, в душе радовалась, что за рулём сейчас нахожусь не я. Веди я машину, мы давно бы либо съехали на обочину, либо влепились в кого-нибудь.
– Как-нибудь дотянем, – протянула Аманда и ударом руки выключила радио.
Повисла тишина, в которой я чувствовала её дыхание, неровное, прерывистое. Так она обычно дышала, когда начинались тренировочные схватки. Вести машину было тяжело, поэтому обе её руки остались на руле, хотя обычно во время схваток она опускала их на живот и коротко и часто дышала. Я молча следила за её вздымающейся под свитером грудью, то и дело поднимая глаза на бледный профиль с приоткрытыми губами. Наверное, она перенервничала, что и спровоцировало начало Брекстонов. Когда я спрашивала её, насколько они болезненные, она всегда отмахивалась от меня со словами “Живот просто каменеет и всё”, но я до сих пор не могла забыть её панику на представлении в церкви.
Я взглянула в просветы на лобовом стекле в надежде увидеть приближение города, но днём не было никаких опознавательных знаков, это вечером Рино превращался в калейдоскоп огней.
– Может, всё же позвонишь матери, а? – осторожно спросила я, откидывая голову на подголовник.
– Пошли ей с моего телефона сообщение, – буркнула Аманда. – Мы только что пересекли границу. Можешь обернуться и помахать рукой калифорнийской ёлке.
Может, и надо было это сделать, потому что этот час дороги стоил Аманде море нервов, но я только поправила свой ремень безопасности, потому что сама прекрасно видела знаменитый невадский знак с улыбающимся рисованным ковбоем: “Добро пожаловать в Неваду. Пристегните ремни безопасности”. Только Аманда даже не повернула в мою сторону головы. Можно было бы обидеться, но, признаться, с такими узорами на лобовом стекле, мне надо было сидеть подобно мышке и молчать, что я и сделала. Правда, мышка немного пошуршала и вытащила с заднего сиденья коробку с финиками. Всю еду мы оставили ребятам, взяв с собой пару бананов да печенье.
– Я тоже буду, – сказала Аманда раньше, чем я успела открыть коробку. – Он от голода пинается.
Она протянула руку, но я тут же сунула ей финик в рот, чтобы она даже не думала держать руль одной рукой.
– Я буду тебя кормить, а то мне и так страшно, – тут же сказала я, чтобы Аманда не начала возмущаться.
Впрочем, она и не думала сопротивляться. Лицо её выглядело до жути серьёзным, глаза прищурены, руки намертво вцепились в руль. Мы ехали так медленно, что казалось сидим в машине вечность, но часы показали, что мы выехали из города чуть больше часа назад. Я перевела взгляд обратно на Аманду и поняла, что та не знает, куда деть косточку. Не долго думая, я подставила к её рту ладонь, но она отрицательно мотнула головой.
– Аманда, какого чёрта! Выплюни ты её! У меня там пакетик есть.
Она скосила на меня глаза – счастье, что не повернула голову на такой-то дороге! – и я увидела, что губы её виновато сжаты. Тогда я просто сунула ей в рот палец, и ей ничего не оставалось, как разжать зубы. Я бросила косточку в пакетик и протянула ей новый финик, но она будто нарочно долго засасывала его в себя, и когда я уже была готова убрать руку, её губы точно специально коснулись кончиков моих пальцев, и я с ужасом отдёрнула руку. С ужасом, потому что это лёгкое прикосновение дрожью пробежалось по телу, запрятанному в тёплую кофту с капюшоном. Я с минуту боялась поднять на Аманду глаза, сжав пальцами другой финик, но так и не донеся до своего рта.
– Кейти, ты это чего? – сказала Аманда не очень чётко из-за косточки во рту. – Я просто спасибо хотела тебе сказать.
– Ничего, – я быстро вскинула на неё глаза. – Просто задумалась, а что мы так долго до Рино едем? Даже с учётом пробки.
Я увидела, что косточка уже торчит между зубами Аманды, поэтому, затаив дыхание, двумя пальцами вытащила её и быстро бросила в пакетик.
– Мы не в Рино едем. Я хотела показать тебе памятник одному очень хорошему человеку в дыре, которую считают колыбелью Невады и до которой нормальный человек никогда не добирается, а памятник красивый. Во всяком случае, как я его помню. Должны были за полчаса доехать, но с этой дурью на дорогах. Впрочем, вон уже и указатель – можешь увидеть его в боковое стекло.
Я повернула голову и действительно увидела коричневый указатель с надписью: “Генуя. Первое поселения штата Невада. 1851”, и ещё поразилась, как за этими чертовыми финиками не заметила, что мы въехали в городишко – правда, даже слово “городишко” звучало слишком громко для домиков, разбросанных вдоль двуколейки. Зато мне вдруг сразу стало приятно от мысли, что я родилась не совсем в деревне. Аманду же порадовало наличие заправочной станции.
– Слушай, попытайся вымыть стекло, – попросила она, вылезая из машины, чтобы в танцевальных движениях афроамериканцев размять спину. – А я пока нам горячий шоколад куплю.
– И кексы не забудь! – бросила я совсем не зло.
Но Аманда ничего не ответила. Не расслышала, что ли, или обиделась? На размышления, впрочем, времени не было. Я нацепила перчатки и вылезла из машины. Было прохладно, но я поняла, что смогу побыть минут пять без куртки. Не знаю, что за химию они тут добавляют в воду для мытья стёкол, но мне даже не потребовалось и двух раз обмакивать щётку, чтобы отодрать налипшую на окно дрянь.
– Представляешь, – сказала Аманда, возвращаясь с двумя стаканами к машине. – Хотела у них стеклоочиститель купить, а у них ни черта нет, даже втридорога… Деревня… Надеюсь, больше мести не будет.
Я взяла протянутый стакан и села в машину.
– Спасибо за стекло, – улыбнулась Аманда, возвращаясь в водительское кресло. – Осторожно, не обожгись. Тут минута до главной площади, если это можно так назвать, а там и памятник почтальону.
– Кому? – переспросила я, пристёгивая ремень безопасности.
Я не стала следовать примеру Аманды и ставить стакан в подстаканник. Холодная щётка проморозила пальцы через перчатки, и теперь я с наслаждением отогревала их теплом стакана.
– Тут почтальон один, имя не помню, на памятнике посмотрим, два раза в месяц целых двадцать лет со стопудовым мешком за плечами совершал почтовый поход между Плэйсвилем, чёрт знает, где такое у вас в Калифорнии, и этой Генуей.
