Если не ошибаюсь, это порядка девяноста миль через горы, в снег, пешком… А мы тут на машине проехать не можем. Кстати, три дня шёл и жрал лишь сухари да сушёную говядину, запивая топлёным снегом. Ему на могиле монумент поставили в виде скрещённых лыж. Он сам их смастерил – длинные такие, только шёл без палок, балансируя посохом. Двадцать лет, прикинь?
– Угу, – промычала я. – Работы лучше, что ли, найти не мог…
– Ты что, он свято исполнял долг, ведь почте сугробы не помеха, если зимой ты остаёшься единственной связью с внешним миром. Наверное, эта мысль его грела в мороз. Жители зимой никуда не выбирались, да и сейчас то же самое, у них с октября все музеи закрываются, и город вымирает.
Ну да, фермерская деревня… Главная улица, состоящая из загонов для лошадей… Впрочем, чему я удивляюсь, у нас в Калифорнии не лучше. Единственное отличие, что снега нет, поэтому белые заборы с выжженным пейзажем не сливаются.
– А ты откуда всё это знаешь? – я попыталась сделать глоток и чуть не облилась, так резко Аманда затормозила машину.
– Нас сюда в начальной школе возили изучать историю штата. Больше ничего и не помню, а мужик впечатлил, особенно памятник. Вон глянь.
О, мы действительно припарковались на обочине, и на этой же обочине стоял знаменитый дядька. Мы вылезли из машины, нацепили куртки и подошли поближе к памятнику.
– Томпсон его фамилия, – указала Аманда на надпись. – А как зовут-то…
– Ну, Джон, наверное, – усмехнулась я. – Раз тут написано, что он истинный герой Запада, то другого имени и не должно быть.
Я смеялась, но Аманда смотрела на памятник очень серьёзно и явно рылась в памяти.
– А ты права, – вдруг радостно выкрикнула она. – Точно! Джон его зовут. Только жители его “лыжником” звали.
Я смотрела на памятник и жалела, что этого Джона изобразили в осенней одежде, да и заплечная сумка как-то не тянула на стопудовую. Лишь развевающиеся полы куртки указывали на движение, и знаменитый посох способствовал балансу, к которому взывал постамент в виде выкорчеванного дерева. Или это моё больное воображение дорисовало картину, но я бы мужика, который через горы шагал в занесённый снегом город, только в сугробе бы и изображала… Все эти мысли я озвучила Аманде, но та в дискуссию вступать не захотела. Она просто ходила вокруг памятника и изучала его как в первый раз.
– Слушай, обычно, когда смотришь на что-то второй раз, видишь изъяны, а у меня опять то же детское восхищение… Ну красиво ведь, особенно на фоне этого дерьма… Это я про поселение мормонов, – отвлёк меня от создания собственной эстетической концепции голос Аманды.
Прямо за памятником темнел занесенный снегом комплекс из бревенчатых приземистых домиков, между которыми были раскиданы столики для пикника.
– Город военные основали, потому что им нужен был перевалочный пункт для провизии, а поселились здесь мормоны. Поэтому город долго называли просто мормоновской деревней. Терпеть не могу мормонов!
– А чего так? – спросила я, хотя мои представления о вероисповедании и образе жизни мормонов были очень скудными. Они облюбовали Юту и до Калифорнии так и не дошли, хотя у меня учительница по рисованию в школе была мормонка, и у её дочери было трое детей, и все от трёх разных отцов, и ни один из них о детях не заботился. Правда, может, это не имело отношения к мормонам…
– Да потому что я против полигамии. Её придумали мужчины для удовлетворения своей похоти, – сказал Аманда с ненавистью смотря на ни в чём неповинные домики.
– Так там и женщинам разрешается много мужей иметь, – робко вставила я.
– Ну разрешается, только какой мужик это допустит? И потом какого сорокалетней бабе делить своего благоверного с пятнадцатилетней?
– A что тебя история-то волнует? Это, кажется, было в девятнадцатом веке, а сейчас они наоборот за семьи, за верность, здоровый образ жизни без алкоголя и наркотиков. Что плохого-то?
– Да все у них есть, только они не афишируют, и полигамия есть, только не официальная… И алкоголь и секс до брака и ...И шизофрения у них на почве обращения себе не подобных. У них в Солт-Лэйк-Сити есть классная библейская экспозиция, действительно качественная. Ну так вот, ты якобы приходишь в музей за эстетическим наслаждением, а к тебе так девушки ненароком подваливают с вопросом: а что вы знаете про Иисуса? Ну типа, чтобы сейчас тебе мозги промывать начать и обращать в свою веру. Так я одной ответила, что я знаю лишь то, что его отец таких, как они, водой затопил. Она не нашлась что ответить – они же как зомбированные, заучили текст и выдают в темпе рекламы, потому с извинениями удалилась. Правда, тут же кого-то другого заловили.
– Я бы тоже не нашла, что ответить, если честно, ведь Бог как бы…
– Ой, не начинай Кейти мне католических проповедей здесь… ладно? Вся деревня, – она махнула рукой на бревенчатые строения, – к чёртовой матери сгорела от гнева божьего, наверное, а все эти дома – реплики… Но какого черта они не просто всё восстановили, но ещё и пикники тут устраивают, я бы жрать здесь не могла.
– Аманда, ну у мормонов есть и много положительного.
– Ничего у них нет положительного! Ничего! Единственное положительное – это то, что жена там какого-то их предводителя стала первой женщиной, ступившей на территорию Невады. Луиза её, кажется, звали. А больше ничего хорошего. Все они – уроды! И дети их уроды!
Аманда перешла на крик. Я стала судорожно оглядываться по сторонам с надеждой, что никого рядом нет. Хотя, похоже, что и наличие толпы не остановило бы сейчас Аманду. Глаза её заблестели и нижняя губа затряслась. Расстёгнутая куртка оставляла открытым живот, который сейчас вздымался так же, как и грудь – слишком быстро, и вдруг я поняла… Чёрт тебя дери, Аманда! Ну почему не рассказать, когда тебе так плохо! Только лишь я шагнула вперёд и даже не успела развести руки, Аманда уже уткнулась мне в плечо. Я не решилась гладить её по спине, просто стиснула в объятьях, выгнув назад спину, чтобы не придавливать её живот. Так сильно, как всегда обнимал меня отец, когда я падала с велосипеда, и ощущение чьей-то превосходящей твою силы всегда успокаивало меня быстрее любых слов.
– У вас всё хорошо?
От мужского голоса Аманда дёрнулась и вырвалась из моих объятий. Как она смогла так быстро высвободиться, когда, казалось, я намертво сцепила свои руки за её спиной? Я обернулась и не сразу поняла, кто с нами говорил: мужчина средних лет или же молодой индеец. Впрочем, какая разница, потому что теперь вместо того, чтобы выплакать свою боль, а, может, наконец-то и выговорить, Аманда вновь втянет в себя слёзы и наденет маску спокойствия. Умеют же люди со своей заботливостью влезать в самый неподходящий момент!
– Всё о’кей, – ответили мы обе, казалось, в унисон и отошли от памятника, чтобы мужчины не вздумали лезть с расспросами.
– Терпеть не могу местных индейцев, – шёпотом сказала Аманда, не сводя глаз с парня, вернее с его спины, на которой висела плетёная люлька и, скорее всего, с ребёнком внутри.
Вместо того, чтобы спросить, чем ей индейцы-то не угодили, я выдала то, что намного больше интересовало меня в тот момент.
– Я такую люльку в музее видела и была уверена, что они ими уже не пользуются. К тому же, мне казалось, что у них только женщины таскают детей…
– Пользуются, всем они пользуются. Ещё за тысячу четыреста баксов готовы тебе такую же продать, я в резервации их видела. Как не спаивали мы их, так и не споили до конца. Всё равно они остались верны своим истокам без всяких там манифестаций. Но они нас ненавидят.
Аманда продолжала шептать, хотя молодой отец и не смотрел в нашу сторону, а что-то вдохновенно рассказывал белому мужчине, стоя перед памятником. А за что им нас ненавидеть-то? Вон в Неваде да и у нас в Калифорнии им разрешено на своей территории казино строить и не платить налоги с дохода – неужели на жизнь резервации не хватает?
– Когда Стиву машину купили в шестнадцать – первому у нас из класса, – продолжала Аманда, начав двигаться к нашей “тойоте”, – мы решили с ним прокатиться и не куда бы там, а на Пирамидное озеро в резервацию. Озеро – фигня, там просто скалы в середине в виде пирамид растут, просто он не имел права ещё с пассажирами ездить, а там дорогая пустая, куда шерифы не суются. Делать там только нечего. Единственное, индейцы сдают лодки моторные, чтобы по озеру покататься. Ну мы взяли лодку, а в ней короткое весло лежит – такое, что они в своих каноэ пользуют. Стив хотел его вынуть, но старый индеец сказал, пусть валяется, вдруг пригодится… Лодка была старая, но мотор как-то завёлся. Только на середине озера у пирамидок мы решили его заглушить и поснимать чудо природы. А потом мотор мы завести не смогли. Я такого набора немецких, итальянских и английских ругательств не слышала. Стив полчаса дёргал за верёвку, а эти уроды втроём сидели на берегу и наблюдали за нами. Ну что, ещё час Стив грёб этим веслом. А на берегу они с ехидной улыбочкой спросили: “Ну как покатались? Понравилось?” Свиньи, слов нет… И дома ещё влетело, потому что Стив меня с собой взял, а я на сестру его совсем не тяну, слава Богу, если бы шериф остановил, и потом добрались мы только к вечеру, а ему ещё нельзя было водить в темноте. Вот так мы все друг друга любим.
Аманда села в машину и пристегнула ремень безопасности.
– Может, матери всё же позвонишь?
– Ты уже послала сообщение. Достаточно.
– Аманда, можно я тебя спрошу…
Я ещё даже не успела начать вопрос, как замерла под гневным взглядом её покрасневших глаз.
– Нет.
Я лишь кивнула и уставилась в чистое лобовое стекло. Не хочешь говорить, не надо. Аманда включила радио, и я поняла, что наши разговоры закончены. Ну что ж, это её боль, это её право. Быть может, я совсем не тот человек, с которым она хочет делиться.
Теперь же я так же безучастно смотрела на собственное отражение в зеркале над камином и думала что, быть может, она сейчас говорит о своей боли с матерью. Иначе, что им так долго сидеть взаперти? Я прошла на кухню, взяла из вазочки хурму и стала грызть, не порезав на куски. Затем, уставившись на след от зубов на оранжевой мякоти, подумала, что словами мы можем кусаться намного сильнее, чем зубами.
Вкусовые качества булки не уступали её запаху. Я уминала уже третью, хотя какао не отпила и на половину. Я бы съела ещё и четвертую, только бы не открывать рта, потому что, мне казалось, что любой разговор на отвлечённую от беременности Аманды тему сейчас более чем неуместен. Наверное, так думали все, поэтому над столом и нависла грозовая туча тишины. Сама Аманда улыбалась, но лишь уголками рта, не являя миру жемчуг зубов. Мать же её не улыбалась вовсе, и какао в её чашке особо не уменьшалось, а булка так и осталась лежать на блюдце нетронутой.
Я жевала и смотрела на абстрактную картину, аляповатую и совершенно не гармонирующую с желтоватым цветом стены. На ней были изображены непонятные синие цветы или что-то ещё из мира флоры – или же то была абстракция выше моего понимания. Я боялась повернуть голову, чтобы не встретиться взглядом с миссис О’Коннер, потому что лбом чувствовала, что та смотрит на меня.
– Тебе нравится?
Я вздрогнула от звука её голоса и недоуменно сощурилась на неё, потому что глаза, долго смотревшие на яркие цвета картины, вдруг начали слезиться.
– Эту картину Аманда нарисовала в десятом классе на первом курсе живописи. Вот уже пять лет она здесь висит.
– Пора снять, – буркнула Аманда.
– Но ведь ты ничего больше не нарисовала для меня.
– Если я завтра нарисую, ты эту наконец выкинешь? – сказала Аманда с вызовом.
Мать её кивнула и, отхлебнув какао, добавила:
– Съешь хотя бы булку. За обедом ты ни к чему не притронулась.
– Понимаешь, мам…
Дальше можно было уже не слушать и спокойно жевать четвёртую булку. Я съела всё, что предложила мать Аманды, потому что, во-первых, была жутко голодной, а, во-вторых, я не верю, что что-то может случиться от одного супа из банки и картофельного пюре из порошка. Да мы всё детство так ели и не умерли! Но то была Аманда. Ещё в прошлом году она стала исключать из нашего меню готовые блюда после курса по правильному питанию, на который она зачем-то записалась в университете, а с беременностью её страсть к истинно домашней еде выросла в геометрической прогрессии. Но ради матери, ради первого дня дома можно было пожертвовать своими принципами или хотя бы не смотреть на меня с осуждением. Но до Аманды это не доходило.
– Я же не знала, что ты... – прервала её растерянная мать и не смогла произнести слово, которое комом стояло у неё в горле вот уже два часа. – И что ты теперь ешь?
– Нормальную домашнюю еду, – грубо ответила дочь.
– Сама готовишь, неужели? И вообще ещё летом моя готовка тебя устраивала.
– Не устраивала, но я терпела, а сейчас есть кто-то поважнее моего терпения. А готовит в основном Кейти.
Мать посмотрела на меня с удивлением, и я поспешила спрятать глаза в чашку. Конечно, я готовлю, потому что Аманда терпеть не может плиту. Все её блюда прекрасно бы вписались в меню по сыроедению. У меня, конечно, имелся трёхгодичный кулинарный опыт, который пришлось приобрести после смерти матери, но всё же последний год я штудировала кулинарные сайты один за другим – наверное, с таким же безумством, как сейчас Аманда читала сайты о беременности. Миссис О’Kоннер взглянула на меня, как мне показалось, немного даже умоляюще и произнесла, обращаясь то ли ко мне, то ли к дочери:
– Так давай съездим в магазин и купим, что надо.
– Мы сами съездим, – ответила Аманда, пока я решала, от кого ждут ответ.
Мать снова отпила какао и поджала губы. Мне её стало немного жаль. Я не понимала, почему Аманда грубит. Когда мы только подъехали к дому и пошли вдоль украшенной светящимися рождественскими леденцами дорожке к парадной двери, на которой висел еловый венок с посеребренными шишками, мне на мгновение показалось, что Аманда сейчас расплачется от счастья или страха, от всех чувств понемногу, наверное. Она специально нацепила куртку, чтобы мать сразу не увидела живот. Кто первый кого обнял, я не поняла, так быстро обе женщины метнулись друг к другу и замерли чуть ли не на полминуты, после чего хозяйка поздоровалась со мной и пригласила в дом.
Мы слишком долго топтались в холле, и миссис О’Коннер начала нервничать, не понимая причины нашего промедления. На ногах Аманды были «угги», так что шнурков, с которыми можно провозиться минут пять, не было, поэтому она стянула сапоги и сделала вид, что на куртке заело молнию. Она стояла лицом к двери, спиной к матери. Я повесила в стенной шкаф свою куртку, которую от машины несла в руках, и поставила свои сапоги на полку для обуви.
– Мама, у меня для тебя небольшой сюрприз, – услышала я за спиной голос Аманды и, захлопнув дверцу шкафа, обернулась к ней.
Она уже держала куртку в руках, и никакие складки на тунике не могли скрыть большой живот. Последовала немая театральная сцена. Мать её просто смотрела на живот и бесшумно шевелила губами, пытаясь справиться с шоком и подобрать нужные для ответа слова.
– Почему ты мне не сообщила? – наконец сказала она, но я знала,что Аманда проигнорирует вопрос, во всяком случае сейчас он выглядел риторическим. – У тебя же нет страховки, как же ты к врачу ходишь?
– Угу, – промычала я. – Работы лучше, что ли, найти не мог…
– Ты что, он свято исполнял долг, ведь почте сугробы не помеха, если зимой ты остаёшься единственной связью с внешним миром. Наверное, эта мысль его грела в мороз. Жители зимой никуда не выбирались, да и сейчас то же самое, у них с октября все музеи закрываются, и город вымирает.
Ну да, фермерская деревня… Главная улица, состоящая из загонов для лошадей… Впрочем, чему я удивляюсь, у нас в Калифорнии не лучше. Единственное отличие, что снега нет, поэтому белые заборы с выжженным пейзажем не сливаются.
– А ты откуда всё это знаешь? – я попыталась сделать глоток и чуть не облилась, так резко Аманда затормозила машину.
– Нас сюда в начальной школе возили изучать историю штата. Больше ничего и не помню, а мужик впечатлил, особенно памятник. Вон глянь.
О, мы действительно припарковались на обочине, и на этой же обочине стоял знаменитый дядька. Мы вылезли из машины, нацепили куртки и подошли поближе к памятнику.
– Томпсон его фамилия, – указала Аманда на надпись. – А как зовут-то…
– Ну, Джон, наверное, – усмехнулась я. – Раз тут написано, что он истинный герой Запада, то другого имени и не должно быть.
Я смеялась, но Аманда смотрела на памятник очень серьёзно и явно рылась в памяти.
– А ты права, – вдруг радостно выкрикнула она. – Точно! Джон его зовут. Только жители его “лыжником” звали.
Я смотрела на памятник и жалела, что этого Джона изобразили в осенней одежде, да и заплечная сумка как-то не тянула на стопудовую. Лишь развевающиеся полы куртки указывали на движение, и знаменитый посох способствовал балансу, к которому взывал постамент в виде выкорчеванного дерева. Или это моё больное воображение дорисовало картину, но я бы мужика, который через горы шагал в занесённый снегом город, только в сугробе бы и изображала… Все эти мысли я озвучила Аманде, но та в дискуссию вступать не захотела. Она просто ходила вокруг памятника и изучала его как в первый раз.
– Слушай, обычно, когда смотришь на что-то второй раз, видишь изъяны, а у меня опять то же детское восхищение… Ну красиво ведь, особенно на фоне этого дерьма… Это я про поселение мормонов, – отвлёк меня от создания собственной эстетической концепции голос Аманды.
Прямо за памятником темнел занесенный снегом комплекс из бревенчатых приземистых домиков, между которыми были раскиданы столики для пикника.
– Город военные основали, потому что им нужен был перевалочный пункт для провизии, а поселились здесь мормоны. Поэтому город долго называли просто мормоновской деревней. Терпеть не могу мормонов!
– А чего так? – спросила я, хотя мои представления о вероисповедании и образе жизни мормонов были очень скудными. Они облюбовали Юту и до Калифорнии так и не дошли, хотя у меня учительница по рисованию в школе была мормонка, и у её дочери было трое детей, и все от трёх разных отцов, и ни один из них о детях не заботился. Правда, может, это не имело отношения к мормонам…
– Да потому что я против полигамии. Её придумали мужчины для удовлетворения своей похоти, – сказал Аманда с ненавистью смотря на ни в чём неповинные домики.
– Так там и женщинам разрешается много мужей иметь, – робко вставила я.
– Ну разрешается, только какой мужик это допустит? И потом какого сорокалетней бабе делить своего благоверного с пятнадцатилетней?
– A что тебя история-то волнует? Это, кажется, было в девятнадцатом веке, а сейчас они наоборот за семьи, за верность, здоровый образ жизни без алкоголя и наркотиков. Что плохого-то?
– Да все у них есть, только они не афишируют, и полигамия есть, только не официальная… И алкоголь и секс до брака и ...И шизофрения у них на почве обращения себе не подобных. У них в Солт-Лэйк-Сити есть классная библейская экспозиция, действительно качественная. Ну так вот, ты якобы приходишь в музей за эстетическим наслаждением, а к тебе так девушки ненароком подваливают с вопросом: а что вы знаете про Иисуса? Ну типа, чтобы сейчас тебе мозги промывать начать и обращать в свою веру. Так я одной ответила, что я знаю лишь то, что его отец таких, как они, водой затопил. Она не нашлась что ответить – они же как зомбированные, заучили текст и выдают в темпе рекламы, потому с извинениями удалилась. Правда, тут же кого-то другого заловили.
– Я бы тоже не нашла, что ответить, если честно, ведь Бог как бы…
– Ой, не начинай Кейти мне католических проповедей здесь… ладно? Вся деревня, – она махнула рукой на бревенчатые строения, – к чёртовой матери сгорела от гнева божьего, наверное, а все эти дома – реплики… Но какого черта они не просто всё восстановили, но ещё и пикники тут устраивают, я бы жрать здесь не могла.
– Аманда, ну у мормонов есть и много положительного.
– Ничего у них нет положительного! Ничего! Единственное положительное – это то, что жена там какого-то их предводителя стала первой женщиной, ступившей на территорию Невады. Луиза её, кажется, звали. А больше ничего хорошего. Все они – уроды! И дети их уроды!
Аманда перешла на крик. Я стала судорожно оглядываться по сторонам с надеждой, что никого рядом нет. Хотя, похоже, что и наличие толпы не остановило бы сейчас Аманду. Глаза её заблестели и нижняя губа затряслась. Расстёгнутая куртка оставляла открытым живот, который сейчас вздымался так же, как и грудь – слишком быстро, и вдруг я поняла… Чёрт тебя дери, Аманда! Ну почему не рассказать, когда тебе так плохо! Только лишь я шагнула вперёд и даже не успела развести руки, Аманда уже уткнулась мне в плечо. Я не решилась гладить её по спине, просто стиснула в объятьях, выгнув назад спину, чтобы не придавливать её живот. Так сильно, как всегда обнимал меня отец, когда я падала с велосипеда, и ощущение чьей-то превосходящей твою силы всегда успокаивало меня быстрее любых слов.
– У вас всё хорошо?
От мужского голоса Аманда дёрнулась и вырвалась из моих объятий. Как она смогла так быстро высвободиться, когда, казалось, я намертво сцепила свои руки за её спиной? Я обернулась и не сразу поняла, кто с нами говорил: мужчина средних лет или же молодой индеец. Впрочем, какая разница, потому что теперь вместо того, чтобы выплакать свою боль, а, может, наконец-то и выговорить, Аманда вновь втянет в себя слёзы и наденет маску спокойствия. Умеют же люди со своей заботливостью влезать в самый неподходящий момент!
– Всё о’кей, – ответили мы обе, казалось, в унисон и отошли от памятника, чтобы мужчины не вздумали лезть с расспросами.
– Терпеть не могу местных индейцев, – шёпотом сказала Аманда, не сводя глаз с парня, вернее с его спины, на которой висела плетёная люлька и, скорее всего, с ребёнком внутри.
Вместо того, чтобы спросить, чем ей индейцы-то не угодили, я выдала то, что намного больше интересовало меня в тот момент.
– Я такую люльку в музее видела и была уверена, что они ими уже не пользуются. К тому же, мне казалось, что у них только женщины таскают детей…
– Пользуются, всем они пользуются. Ещё за тысячу четыреста баксов готовы тебе такую же продать, я в резервации их видела. Как не спаивали мы их, так и не споили до конца. Всё равно они остались верны своим истокам без всяких там манифестаций. Но они нас ненавидят.
Аманда продолжала шептать, хотя молодой отец и не смотрел в нашу сторону, а что-то вдохновенно рассказывал белому мужчине, стоя перед памятником. А за что им нас ненавидеть-то? Вон в Неваде да и у нас в Калифорнии им разрешено на своей территории казино строить и не платить налоги с дохода – неужели на жизнь резервации не хватает?
– Когда Стиву машину купили в шестнадцать – первому у нас из класса, – продолжала Аманда, начав двигаться к нашей “тойоте”, – мы решили с ним прокатиться и не куда бы там, а на Пирамидное озеро в резервацию. Озеро – фигня, там просто скалы в середине в виде пирамид растут, просто он не имел права ещё с пассажирами ездить, а там дорогая пустая, куда шерифы не суются. Делать там только нечего. Единственное, индейцы сдают лодки моторные, чтобы по озеру покататься. Ну мы взяли лодку, а в ней короткое весло лежит – такое, что они в своих каноэ пользуют. Стив хотел его вынуть, но старый индеец сказал, пусть валяется, вдруг пригодится… Лодка была старая, но мотор как-то завёлся. Только на середине озера у пирамидок мы решили его заглушить и поснимать чудо природы. А потом мотор мы завести не смогли. Я такого набора немецких, итальянских и английских ругательств не слышала. Стив полчаса дёргал за верёвку, а эти уроды втроём сидели на берегу и наблюдали за нами. Ну что, ещё час Стив грёб этим веслом. А на берегу они с ехидной улыбочкой спросили: “Ну как покатались? Понравилось?” Свиньи, слов нет… И дома ещё влетело, потому что Стив меня с собой взял, а я на сестру его совсем не тяну, слава Богу, если бы шериф остановил, и потом добрались мы только к вечеру, а ему ещё нельзя было водить в темноте. Вот так мы все друг друга любим.
Аманда села в машину и пристегнула ремень безопасности.
– Может, матери всё же позвонишь?
– Ты уже послала сообщение. Достаточно.
– Аманда, можно я тебя спрошу…
Я ещё даже не успела начать вопрос, как замерла под гневным взглядом её покрасневших глаз.
– Нет.
Я лишь кивнула и уставилась в чистое лобовое стекло. Не хочешь говорить, не надо. Аманда включила радио, и я поняла, что наши разговоры закончены. Ну что ж, это её боль, это её право. Быть может, я совсем не тот человек, с которым она хочет делиться.
Теперь же я так же безучастно смотрела на собственное отражение в зеркале над камином и думала что, быть может, она сейчас говорит о своей боли с матерью. Иначе, что им так долго сидеть взаперти? Я прошла на кухню, взяла из вазочки хурму и стала грызть, не порезав на куски. Затем, уставившись на след от зубов на оранжевой мякоти, подумала, что словами мы можем кусаться намного сильнее, чем зубами.
Глава 32 "Стена лжи"
Вкусовые качества булки не уступали её запаху. Я уминала уже третью, хотя какао не отпила и на половину. Я бы съела ещё и четвертую, только бы не открывать рта, потому что, мне казалось, что любой разговор на отвлечённую от беременности Аманды тему сейчас более чем неуместен. Наверное, так думали все, поэтому над столом и нависла грозовая туча тишины. Сама Аманда улыбалась, но лишь уголками рта, не являя миру жемчуг зубов. Мать же её не улыбалась вовсе, и какао в её чашке особо не уменьшалось, а булка так и осталась лежать на блюдце нетронутой.
Я жевала и смотрела на абстрактную картину, аляповатую и совершенно не гармонирующую с желтоватым цветом стены. На ней были изображены непонятные синие цветы или что-то ещё из мира флоры – или же то была абстракция выше моего понимания. Я боялась повернуть голову, чтобы не встретиться взглядом с миссис О’Коннер, потому что лбом чувствовала, что та смотрит на меня.
– Тебе нравится?
Я вздрогнула от звука её голоса и недоуменно сощурилась на неё, потому что глаза, долго смотревшие на яркие цвета картины, вдруг начали слезиться.
– Эту картину Аманда нарисовала в десятом классе на первом курсе живописи. Вот уже пять лет она здесь висит.
– Пора снять, – буркнула Аманда.
– Но ведь ты ничего больше не нарисовала для меня.
– Если я завтра нарисую, ты эту наконец выкинешь? – сказала Аманда с вызовом.
Мать её кивнула и, отхлебнув какао, добавила:
– Съешь хотя бы булку. За обедом ты ни к чему не притронулась.
– Понимаешь, мам…
Дальше можно было уже не слушать и спокойно жевать четвёртую булку. Я съела всё, что предложила мать Аманды, потому что, во-первых, была жутко голодной, а, во-вторых, я не верю, что что-то может случиться от одного супа из банки и картофельного пюре из порошка. Да мы всё детство так ели и не умерли! Но то была Аманда. Ещё в прошлом году она стала исключать из нашего меню готовые блюда после курса по правильному питанию, на который она зачем-то записалась в университете, а с беременностью её страсть к истинно домашней еде выросла в геометрической прогрессии. Но ради матери, ради первого дня дома можно было пожертвовать своими принципами или хотя бы не смотреть на меня с осуждением. Но до Аманды это не доходило.
– Я же не знала, что ты... – прервала её растерянная мать и не смогла произнести слово, которое комом стояло у неё в горле вот уже два часа. – И что ты теперь ешь?
– Нормальную домашнюю еду, – грубо ответила дочь.
– Сама готовишь, неужели? И вообще ещё летом моя готовка тебя устраивала.
– Не устраивала, но я терпела, а сейчас есть кто-то поважнее моего терпения. А готовит в основном Кейти.
Мать посмотрела на меня с удивлением, и я поспешила спрятать глаза в чашку. Конечно, я готовлю, потому что Аманда терпеть не может плиту. Все её блюда прекрасно бы вписались в меню по сыроедению. У меня, конечно, имелся трёхгодичный кулинарный опыт, который пришлось приобрести после смерти матери, но всё же последний год я штудировала кулинарные сайты один за другим – наверное, с таким же безумством, как сейчас Аманда читала сайты о беременности. Миссис О’Kоннер взглянула на меня, как мне показалось, немного даже умоляюще и произнесла, обращаясь то ли ко мне, то ли к дочери:
– Так давай съездим в магазин и купим, что надо.
– Мы сами съездим, – ответила Аманда, пока я решала, от кого ждут ответ.
Мать снова отпила какао и поджала губы. Мне её стало немного жаль. Я не понимала, почему Аманда грубит. Когда мы только подъехали к дому и пошли вдоль украшенной светящимися рождественскими леденцами дорожке к парадной двери, на которой висел еловый венок с посеребренными шишками, мне на мгновение показалось, что Аманда сейчас расплачется от счастья или страха, от всех чувств понемногу, наверное. Она специально нацепила куртку, чтобы мать сразу не увидела живот. Кто первый кого обнял, я не поняла, так быстро обе женщины метнулись друг к другу и замерли чуть ли не на полминуты, после чего хозяйка поздоровалась со мной и пригласила в дом.
Мы слишком долго топтались в холле, и миссис О’Коннер начала нервничать, не понимая причины нашего промедления. На ногах Аманды были «угги», так что шнурков, с которыми можно провозиться минут пять, не было, поэтому она стянула сапоги и сделала вид, что на куртке заело молнию. Она стояла лицом к двери, спиной к матери. Я повесила в стенной шкаф свою куртку, которую от машины несла в руках, и поставила свои сапоги на полку для обуви.
– Мама, у меня для тебя небольшой сюрприз, – услышала я за спиной голос Аманды и, захлопнув дверцу шкафа, обернулась к ней.
Она уже держала куртку в руках, и никакие складки на тунике не могли скрыть большой живот. Последовала немая театральная сцена. Мать её просто смотрела на живот и бесшумно шевелила губами, пытаясь справиться с шоком и подобрать нужные для ответа слова.
– Почему ты мне не сообщила? – наконец сказала она, но я знала,что Аманда проигнорирует вопрос, во всяком случае сейчас он выглядел риторическим. – У тебя же нет страховки, как же ты к врачу ходишь?
