А вот гостя не мешало бы в него отправить — может, тогда застегнется и перестанет светить грудью. Она не пятого размера — никуда не вывалится, если застегнуть рубашку под самое горло! Ремень-то затянул… Нет, ремня в брюках не было. А был ли он вчера? Конечно, был! Брюки без ремня не носят! Наверное, висит на спинке стула вместе с галстуком. И я тоже скоро повешусь от общества их владельца!
— Откуда у тебя такая привычка? — не мог все никак заткнуться Олег, фиг знает, как его там по батюшке.
— Какая? — я уже как-то и нить разговора потеряла. От нервов!
— Запираться перед сном.
Я уставилась на него, прямо как баран на новые ворота. Ища, конечно же, чтобы такого нового нагородить… Или сказать правду?
— Я запиралась от мамы.
Уточняющего вопроса не последовало, но дверь по-прежнему оставалась закрытой широкой спиной Олега. А за дверью меня же ждал завтрак и свобода в виде магазинов! А здесь одни только неприятности! А вот Олег, по всей видимости, до сих пор не потерял надежды услышать пикантные подробности.
— Не жди от меня подробностей. Не дождешься!
— Я и не жду подробностей. Просто хотел убедиться, что ты не проецируешь на меня свой неудачный опыт с кем-то другим…
— Чего? — тут уж у меня мозги дошли до стадии закипания.
— Ладно, прямо спрошу! — и голос у него сделался таким твердым, что даже Агата притихла. Наконец. Теперь бы мне самой не заорать в ответ. Минуту назад мой крик легко списывался на необходимость переорать собачий лай, который переплюнуть мог только работающий танк. — Ты меня боишься?
— С какой стати мне тебя бояться? — не находила я никакого нормального ответа на его очередной ненормальный вопрос.
— Вот и я себя спрашиваю: с какой стати она дергается на каждое мое слово и движение?
— Может, дело в твоих словах? — не сдавала я позиций, но и не шла на приступ двери. Никаких движений. Никаких лишних движений с ним допускать нельзя. Он только их и ждет… Для начала поползновений.
— Не торговец я на слова, — процитировал Олег Есенина. Опаньки! — Я технарь. Я не умею много говорить…
Да? А что это было утром? Ты в записи себя включил? Но вслух я сказала лишь:
— Умеешь, умеешь…
А вот я не умею вовремя затыкаться, не умею. Мама не научила! Вот и запиралась, чтобы не огрести за очередное свое «сама дура» в переходном возрасте. Ну и… по другому поводу, став чуть взрослее. Я боялась ее кавалеров. Кто их знает…
— На чисто технические темы, если только, — усмехнулся Олег, поняв, куда я клоню. — Я честно одурел от запаха гречки, но запахи, увы, дистанционно пока не передаются. Но мы работаем в данном направлении. Я в бета-версии почувствовал, что там дело пахнет керосином, как говорит моя мама.
— И снова ты говоришь без остановки… — зачем-то выдала я, хотя могла спокойно пригласить его либо в душ, либо за стол.
— Да потому что ты молчишь, а я пытаюсь познакомиться с тобой. Вот познакомлюсь и заткнусь, слова от меня не услышишь.
Он улыбался, а я соображала, что он только что сказал? Или на что намекнул: типа, я тут до первого поцелуя, а потом ищи-свищи. Да я как бы поняла и без намеков, так что шел бы ты коридором за стол.
— Гречка подана, жрать, пожалуйста, — выдала я его тоном и толкнула вперед Агату.
Нефиг — пусть знает, что тут не забалуешь. Где дверь в когтях, там и лицо, если не будешь держать язык за зубами, технарь долбанутый!
— Мила, а ты не знаешь, есть в гараже или в сарае краска? — обернулся Олег на лестнице, и я, вместе с Агатой, встала, как вкопанная, чтобы не налететь на него. — Я покрашу дверь, чтобы ты не боялась жены брата. Я не хочу, чтобы ты боялась. Слышишь?
Что я должна была услышать?
— Слушай, Олег, — пальцы сильнее стиснули перила лестницы, но твердости голосу не передали. — Хватит ставить диагнозы по аватарке, достал… Конкретно! — уже прокричала я прямо в лицо придурка, который не умеет даже застегивать рубашку правильно: на три пуговицы ошибся, пока прыгал по ступенькам. — Ну не твоё это дело!
Он отшатнулся от меня, точно получил пощечину.
— Думаешь, мне до тебя вообще есть дело? — голос скрипит или это уже дерево скрипит: сейчас еще продавит спиной балясины!
— Не до меня, а ко мне! — я тоже скрежетала зубами. — У тебя имеется много дел ко мне! Твои чертовы магазины! И твоя чертова каша! И если она вся разварилась, то в этом нет моей вины!
Олег снова выпрямился, и в его взгляд вернулось прежнее превосходство и даже добавилось какое-то пренебрежение.
— Мила, вот честно скажи, откуда у тебя такой тяжелый комплекс вины?
Нет, не вины, а вина! Не будь просекко, тебя бы сейчас в чужом доме не было б, и я бы занималась своими делами, а не твоими!
— От тебя! Я чувствую себя жутко виноватой перед вселенной за то, что пустила тебя в чужой дом! Из-за тебя собака изуродовала дверь, и теперь мне придётся сознаться Лоле, что я нарушила ее запрет на гостей, который слезно обещала не нарушать, — я глядела на Олега исподлобья, борясь с дурацкой желанием съездить ему по роже. Откуда оно только взялось, это желание?! — Да который я и запретом-то не считала. Ну откуда у меня взяться тут друзьям… — я развела руками и только чудом не наградила соседа теперь уже настоящей оплеухой. Случайно… — Ёлки, ты сам подумай… Был бы ты мне действительно другом, тогда к черту дверь… А то действительно без вины виноватая получилась…
— Хочешь это исправить?
Я непроизвольно отступила на шаг, когда Олег выпрямился окончательно, точно мечтал погладить макушкой трехметровый потолок!
— Что именно? — я чуть не зажмурилась от пристального взгляда. — Дверь? То есть ты реально хочешь ее покрасить самостоятельно?
Прямо-таки и приставила его такого в белой офисной рубашке или без нее — вернее в бандане из нее на пустой башке… И с малярной кистью в руках. Индеец на тропе войны, блин… Капец, соседушка! Что у тебя там с тараканами происходит? Или они таракашки женского рода? На мужские они как-то не очень тянут. Канкан на могильной плите мужской логики они станцевали зачетный… Молодца…
— Я про друга… — пальцы Олега отбивали чечетку на полированных перилах. — Ну, чтобы не так обидно было за дверь…
Теперь выпрямилась я, во весь свой, как оказалось какой-то уж очень маленький рост — кажется, даже на цыпочки приподнялась, и нога чуть не сорвалась со ступеньки: было б славненько вместо ответа рухнуть соседушке в объятия.
— Ты, друг мой, вечером уйдёшь, — отчеканила я взрослым, чуть ли не маминым, голосом.
Мне аж паспорт захотелось сунуть засранцу в лицо, чтобы удостоверился, что я взрослая баба и подобное хамство умею пресекать на корню. Ну, скажем, учусь на ходу, потому что иметь дело с подобным наглецом мне еще не приходилось. С козлами — да, но с такими самовлюбленными оленями — впервые.
— И утром, — продолжила я куда суровее, — я попрошу знакомого замазать дверь…
Мишка не откажет в такой плевой просьбе. В крайнем случае, заплачу…
— Откуда у псковской девчонки знакомые в Питере?
Вот тут я чуть не сорвалась — со ступеньки и в обрыв. Чёрт, он ведь каждое мое слово ловит, точно действительно хочет подловить на очередной лжи. Так я же подловлюсь. Я ж как глупая бабочка сама в сачок лечу…
— Лола оставила мне списочек нужных людей на всякий случай… Я, правда, не рассчитывала в него заглядывать.
Ну что, съел? Лучше иди кашей подавись! И дай нам с Агатой спуститься с этой чертовой лестницы! А то чувство, точно в метро на эскалаторе, когда не знаешь, на какую ступеньку встать: то ли в грудь чужую уткнуться, то ли почувствовать себя карликом…
— Я без тебя разберусь с дверью, — говорила я все уверенней и уверенней. — Здесь ты последний день. Ужинать будешь у себя… Или не у себя, да где угодно! Мне без разницы!
— Есть тебе разница…
Олег нарочно придвинулся ко мне, вот точно нарочно, чтобы я совсем задохнулась от злости и запаха одеколона, который, похоже, впитался в ворот рубашки сильнее пота. Нет, запаха пота не было… Хотя я лично точно вспотела от злости!
— Есть… — и усмехнулся. — Иначе бы ты с таким жаром меня не выпроваживала вон…
— Какой жар?! — Я так задохнулась от злости, что грудь чуть ли не ударила меня под подбородок. — Я злюсь! На тебя… За все это… И не хочу еще чего-нибудь…
— Чего именно?
Олег все же сделал шаг, которого я так боялась, и моя грудь ударила не мой подбородок, а его, когда он, подхватив меня под мышки, оторвал от ступенек. Агата дико заорала на него — собачьим матом, а моя нецензурщина застряла за зубами, потому что я испугалась открыть рот — Олег опустил штангу, и наши лица оказались на одном уровне, но я до сих пор, даже вытянув носочки, не могла коснуться ступеньки. Агата заливалась лаем, но я была слишком близко к Олегу и он говорил слишком громко, чтобы я имела основания усомниться в услышанном:
— Вот скажи, ты веришь, что я нарочно держал будильник включенным, чтобы собака изодрала запертую тобой дверь? Специально? Знаешь что, Мила…
Его большие пальцы встретились в ложбинке между моими грудями, и меня точно тисками стянуло, стало невозможно дышать, и ужас, незапланированный, видимо, отразился в глазах, и Олег опустил меня на ступеньку — даже так, бросил, и я лишь чудом успела схватиться за перила, но он не извинился, хотя и заметил мои конвульсии. И, к своему счастью, не усмехнулся. А то я бы скомандовала — фас! Агата уже была на грани. На грани срыва голоса… Вот чего не лаяла за запертыми дверями…
— Я, может, впервые за последние недели выспался, — сказал Олег тихо. Так тихо, что мне пришлось напрячь слух, чтобы звук его голоса пробился сквозь водопад крови в моих ушах и собачий лай. — И мечтал впервые по-человечески позавтракать. Спасибо, Мила… Правильно, надо опускать на землю тех, кто без разрешения партии взлетел…
— Какой партии? — выдала я противным шепотом, чтобы не молчать, чтобы не смотреть в глаза, из которых вдруг, вместо слез — да какие у мужиков могут быть слезы! — брызнула тоска…
— Партии потребителей… Можно мне потребить твою кашу?
Он снова усмехнулся и снова зло, и я вскинула голову:
— А не подавишься?
— Постараюсь не подавиться. Ну чего уставилась? Я должен извиниться за дверь? Виноват, признаю… Обещаю исправить. Да, и спасибо за кофе…
Если от злости уши похолодели, то сейчас вспыхнули, а язык выдал то, за что его надо было не то что прикусить, а вообще нафиг откусить:
— Ты уже поблагодарил…
— Мила, ты что… — Олег схватил меня за руку, как раз в том месте, где поцеловал, и под его пальцами кожа нагрелась, как ткань под утюгом. — Ты обиделась? И этот скандал из-за … моего дурацкого спасибо? Но я не мог сказать его иначе… И не сказать не мог. Мила, ну правда… Ну чего ты, как маленькая? Или ты и есть маленькая?
Я вырвала руку — и с трудом сдержала себя, чтобы не врезать проходимцу.
— Тебе паспорт показать? Тогда ты успокоишься и больше не будешь вести себя со мной, как с глупой малолеткой?
— Как я себя веду с тобой? — Олег спустился на пару ступенек, и мне пришлось нависнуть над ним, чтобы не повышать голос. Агата-то по-прежнему надрывалась.
— Как идиот с идиоткой. Я не права?
Олег снова усмехнулся:
— Ну, два сапога пара, не находишь? Неужели не проживем неделю вместе? Ну… Проверим выживаемость, а? Мила, всего неделя? Может, через неделю ты не захочешь, чтобы я уходил, а? Ну, хватит лаять на меня, как твоя собака. Я ведь знаю средства успокоить обеих. Знаю…
А вот мне его успокоительные средства тестировать на себе совершенно не хотелось. Успокоюсь я самостоятельно, без непрошенной мужской помощи, когда окажусь подальше от субъекта, играющего на моих нервах ноктюрн — или, вернее будет сказать, «монинг-тюрн» или «тьюн»… Я готова сказать что угодно, только бы его мозг перевел это в глагол повелительного наклонения — отвали!
— Отстань… — сказала я просто, не повысив голос даже чуточку. Потому что между нами свободного пространства было как раз-таки эту самую чуточку…
Олег отступил — наверное, решил, что лучше есть кашу, чем свежевынесенный женский мозг, а я была уже на грани собачьего лая: вот накинемся на него с Агатой на пару, поглядим, как этот самоуверенный тип запоёт фальцетом!
— Хочешь еще кофе? — спросила я Олега, когда тот молча уселся за обеденный стол.
— Не хочу тебя напрягать, — ответил он быстро, не поднимая от пустой тарелки глаз. Почти огрызнулся, как собака.
— Ты не меня напрягаешь, а кофемашину. Ее не жалко.
— Думаешь, мне тебя жалко? — вскинул он голову, и я готова была огреть его кастрюлей, которую достала из мультиварки и несла на стол. — Реально думаешь, что я тебя пожалел, поэтому и торчу у тебя?
А… У меня даже рот открылся для пущей демонстрации полной прострации и сверхудивления: язык Олега не совсем какой-то русский, но по-русски богат многозначностью: с первых слов и не поймешь, о чем будет последнее… Но последнее слово он привык оставлять за собой — впрочем, это мужская болезнь. Неизлечимая, причем.
— При чем тут я? — да при чем тут вообще что-то…
Олег выставил передо мной ногу — специально вытащил из-под стола, будто собрался встать. Зачем? Западло смотреть на меня снизу вверх? Привык верховодить?
— А с кем я тут сижу, а? С собакой, что ли?
Нет, он не встал, но и я не села.
— Как бы да…
Его глаза стали больше, но не от удивления: просто до сих пор Олег щурился, а сейчас смотрел на меня во все глаза, как говорится.
— Как же меня задолбали твои «как бы да»? Да дай уже собаке кашу, чтобы она заткнулась!
И тут он вскочил, но я отскочила — успела, как и собака, только наступила бедолаге на лапу, и Агата взвизгнула. И все из-за этого козла! Приперся без спроса и еще командует парадом! Чужим!
— Извини…
Это я присела подле обиженной псины, а не Олег вдруг решил извиниться. Гладила собаку по ушам, которые Агата до сих пор прижимала, даже лая: ну чего она боится Олега? Его бояться нечего — он нашего страха не заслуживает. Вот совсем ни-ни.
— Заткнуться тут следует кому-то другому, — я выпрямилась и даже плечи расправила. — Ты чего разорался в чужом доме?
Мне уже стало совершенно плевать на последствия… Какие последствия могут быть — он сам в магазин поедет, а я сама с дверью буду разбираться. Да без проблем! В конце концов скажу Лоле правду. Лола вон вчера не отзвонилась. Ее собака уже не особо и волнует, наверное… Или она вдруг стала мне полностью доверять, а выходит что зря…
— Извини, — О, он это слово знает и даже умеет вворачивать в разговор к месту. — Я не должен был повышать голос, но я хочу перекричать собаку. Да заткни уже ее кашей… наконец, — последнее слово Олег добавил почти шепотом.
Я схватила его тарелку под его же недоуменный взгляд, но кинула в нее каши все же для него, а потом вместе с кастрюлей отправилась к собачьей миске, чисто вылизанной за завтраком. Агата двинулась следом, потявкивая, за вторым завтраком. На дне кастрюли осталось и для меня немного гречневого лакомства, но в меня и кофе сейчас не влезло б. Дурацки начавшийся день обязан, по закону подлости, а не гармонии, закончиться еще хуже… А мне в магазин ехать на Лолиной машине… Ё-моё!
— Откуда у тебя такая привычка? — не мог все никак заткнуться Олег, фиг знает, как его там по батюшке.
— Какая? — я уже как-то и нить разговора потеряла. От нервов!
— Запираться перед сном.
Я уставилась на него, прямо как баран на новые ворота. Ища, конечно же, чтобы такого нового нагородить… Или сказать правду?
— Я запиралась от мамы.
Уточняющего вопроса не последовало, но дверь по-прежнему оставалась закрытой широкой спиной Олега. А за дверью меня же ждал завтрак и свобода в виде магазинов! А здесь одни только неприятности! А вот Олег, по всей видимости, до сих пор не потерял надежды услышать пикантные подробности.
— Не жди от меня подробностей. Не дождешься!
— Я и не жду подробностей. Просто хотел убедиться, что ты не проецируешь на меня свой неудачный опыт с кем-то другим…
— Чего? — тут уж у меня мозги дошли до стадии закипания.
— Ладно, прямо спрошу! — и голос у него сделался таким твердым, что даже Агата притихла. Наконец. Теперь бы мне самой не заорать в ответ. Минуту назад мой крик легко списывался на необходимость переорать собачий лай, который переплюнуть мог только работающий танк. — Ты меня боишься?
— С какой стати мне тебя бояться? — не находила я никакого нормального ответа на его очередной ненормальный вопрос.
— Вот и я себя спрашиваю: с какой стати она дергается на каждое мое слово и движение?
— Может, дело в твоих словах? — не сдавала я позиций, но и не шла на приступ двери. Никаких движений. Никаких лишних движений с ним допускать нельзя. Он только их и ждет… Для начала поползновений.
— Не торговец я на слова, — процитировал Олег Есенина. Опаньки! — Я технарь. Я не умею много говорить…
Да? А что это было утром? Ты в записи себя включил? Но вслух я сказала лишь:
— Умеешь, умеешь…
А вот я не умею вовремя затыкаться, не умею. Мама не научила! Вот и запиралась, чтобы не огрести за очередное свое «сама дура» в переходном возрасте. Ну и… по другому поводу, став чуть взрослее. Я боялась ее кавалеров. Кто их знает…
— На чисто технические темы, если только, — усмехнулся Олег, поняв, куда я клоню. — Я честно одурел от запаха гречки, но запахи, увы, дистанционно пока не передаются. Но мы работаем в данном направлении. Я в бета-версии почувствовал, что там дело пахнет керосином, как говорит моя мама.
— И снова ты говоришь без остановки… — зачем-то выдала я, хотя могла спокойно пригласить его либо в душ, либо за стол.
— Да потому что ты молчишь, а я пытаюсь познакомиться с тобой. Вот познакомлюсь и заткнусь, слова от меня не услышишь.
Он улыбался, а я соображала, что он только что сказал? Или на что намекнул: типа, я тут до первого поцелуя, а потом ищи-свищи. Да я как бы поняла и без намеков, так что шел бы ты коридором за стол.
— Гречка подана, жрать, пожалуйста, — выдала я его тоном и толкнула вперед Агату.
Нефиг — пусть знает, что тут не забалуешь. Где дверь в когтях, там и лицо, если не будешь держать язык за зубами, технарь долбанутый!
— Мила, а ты не знаешь, есть в гараже или в сарае краска? — обернулся Олег на лестнице, и я, вместе с Агатой, встала, как вкопанная, чтобы не налететь на него. — Я покрашу дверь, чтобы ты не боялась жены брата. Я не хочу, чтобы ты боялась. Слышишь?
Что я должна была услышать?
Глава 26 "Лестничная иерархия"
— Слушай, Олег, — пальцы сильнее стиснули перила лестницы, но твердости голосу не передали. — Хватит ставить диагнозы по аватарке, достал… Конкретно! — уже прокричала я прямо в лицо придурка, который не умеет даже застегивать рубашку правильно: на три пуговицы ошибся, пока прыгал по ступенькам. — Ну не твоё это дело!
Он отшатнулся от меня, точно получил пощечину.
— Думаешь, мне до тебя вообще есть дело? — голос скрипит или это уже дерево скрипит: сейчас еще продавит спиной балясины!
— Не до меня, а ко мне! — я тоже скрежетала зубами. — У тебя имеется много дел ко мне! Твои чертовы магазины! И твоя чертова каша! И если она вся разварилась, то в этом нет моей вины!
Олег снова выпрямился, и в его взгляд вернулось прежнее превосходство и даже добавилось какое-то пренебрежение.
— Мила, вот честно скажи, откуда у тебя такой тяжелый комплекс вины?
Нет, не вины, а вина! Не будь просекко, тебя бы сейчас в чужом доме не было б, и я бы занималась своими делами, а не твоими!
— От тебя! Я чувствую себя жутко виноватой перед вселенной за то, что пустила тебя в чужой дом! Из-за тебя собака изуродовала дверь, и теперь мне придётся сознаться Лоле, что я нарушила ее запрет на гостей, который слезно обещала не нарушать, — я глядела на Олега исподлобья, борясь с дурацкой желанием съездить ему по роже. Откуда оно только взялось, это желание?! — Да который я и запретом-то не считала. Ну откуда у меня взяться тут друзьям… — я развела руками и только чудом не наградила соседа теперь уже настоящей оплеухой. Случайно… — Ёлки, ты сам подумай… Был бы ты мне действительно другом, тогда к черту дверь… А то действительно без вины виноватая получилась…
— Хочешь это исправить?
Я непроизвольно отступила на шаг, когда Олег выпрямился окончательно, точно мечтал погладить макушкой трехметровый потолок!
— Что именно? — я чуть не зажмурилась от пристального взгляда. — Дверь? То есть ты реально хочешь ее покрасить самостоятельно?
Прямо-таки и приставила его такого в белой офисной рубашке или без нее — вернее в бандане из нее на пустой башке… И с малярной кистью в руках. Индеец на тропе войны, блин… Капец, соседушка! Что у тебя там с тараканами происходит? Или они таракашки женского рода? На мужские они как-то не очень тянут. Канкан на могильной плите мужской логики они станцевали зачетный… Молодца…
— Я про друга… — пальцы Олега отбивали чечетку на полированных перилах. — Ну, чтобы не так обидно было за дверь…
Теперь выпрямилась я, во весь свой, как оказалось какой-то уж очень маленький рост — кажется, даже на цыпочки приподнялась, и нога чуть не сорвалась со ступеньки: было б славненько вместо ответа рухнуть соседушке в объятия.
— Ты, друг мой, вечером уйдёшь, — отчеканила я взрослым, чуть ли не маминым, голосом.
Мне аж паспорт захотелось сунуть засранцу в лицо, чтобы удостоверился, что я взрослая баба и подобное хамство умею пресекать на корню. Ну, скажем, учусь на ходу, потому что иметь дело с подобным наглецом мне еще не приходилось. С козлами — да, но с такими самовлюбленными оленями — впервые.
— И утром, — продолжила я куда суровее, — я попрошу знакомого замазать дверь…
Мишка не откажет в такой плевой просьбе. В крайнем случае, заплачу…
— Откуда у псковской девчонки знакомые в Питере?
Вот тут я чуть не сорвалась — со ступеньки и в обрыв. Чёрт, он ведь каждое мое слово ловит, точно действительно хочет подловить на очередной лжи. Так я же подловлюсь. Я ж как глупая бабочка сама в сачок лечу…
— Лола оставила мне списочек нужных людей на всякий случай… Я, правда, не рассчитывала в него заглядывать.
Ну что, съел? Лучше иди кашей подавись! И дай нам с Агатой спуститься с этой чертовой лестницы! А то чувство, точно в метро на эскалаторе, когда не знаешь, на какую ступеньку встать: то ли в грудь чужую уткнуться, то ли почувствовать себя карликом…
— Я без тебя разберусь с дверью, — говорила я все уверенней и уверенней. — Здесь ты последний день. Ужинать будешь у себя… Или не у себя, да где угодно! Мне без разницы!
— Есть тебе разница…
Олег нарочно придвинулся ко мне, вот точно нарочно, чтобы я совсем задохнулась от злости и запаха одеколона, который, похоже, впитался в ворот рубашки сильнее пота. Нет, запаха пота не было… Хотя я лично точно вспотела от злости!
— Есть… — и усмехнулся. — Иначе бы ты с таким жаром меня не выпроваживала вон…
— Какой жар?! — Я так задохнулась от злости, что грудь чуть ли не ударила меня под подбородок. — Я злюсь! На тебя… За все это… И не хочу еще чего-нибудь…
— Чего именно?
Олег все же сделал шаг, которого я так боялась, и моя грудь ударила не мой подбородок, а его, когда он, подхватив меня под мышки, оторвал от ступенек. Агата дико заорала на него — собачьим матом, а моя нецензурщина застряла за зубами, потому что я испугалась открыть рот — Олег опустил штангу, и наши лица оказались на одном уровне, но я до сих пор, даже вытянув носочки, не могла коснуться ступеньки. Агата заливалась лаем, но я была слишком близко к Олегу и он говорил слишком громко, чтобы я имела основания усомниться в услышанном:
— Вот скажи, ты веришь, что я нарочно держал будильник включенным, чтобы собака изодрала запертую тобой дверь? Специально? Знаешь что, Мила…
Его большие пальцы встретились в ложбинке между моими грудями, и меня точно тисками стянуло, стало невозможно дышать, и ужас, незапланированный, видимо, отразился в глазах, и Олег опустил меня на ступеньку — даже так, бросил, и я лишь чудом успела схватиться за перила, но он не извинился, хотя и заметил мои конвульсии. И, к своему счастью, не усмехнулся. А то я бы скомандовала — фас! Агата уже была на грани. На грани срыва голоса… Вот чего не лаяла за запертыми дверями…
— Я, может, впервые за последние недели выспался, — сказал Олег тихо. Так тихо, что мне пришлось напрячь слух, чтобы звук его голоса пробился сквозь водопад крови в моих ушах и собачий лай. — И мечтал впервые по-человечески позавтракать. Спасибо, Мила… Правильно, надо опускать на землю тех, кто без разрешения партии взлетел…
— Какой партии? — выдала я противным шепотом, чтобы не молчать, чтобы не смотреть в глаза, из которых вдруг, вместо слез — да какие у мужиков могут быть слезы! — брызнула тоска…
— Партии потребителей… Можно мне потребить твою кашу?
Он снова усмехнулся и снова зло, и я вскинула голову:
— А не подавишься?
— Постараюсь не подавиться. Ну чего уставилась? Я должен извиниться за дверь? Виноват, признаю… Обещаю исправить. Да, и спасибо за кофе…
Если от злости уши похолодели, то сейчас вспыхнули, а язык выдал то, за что его надо было не то что прикусить, а вообще нафиг откусить:
— Ты уже поблагодарил…
— Мила, ты что… — Олег схватил меня за руку, как раз в том месте, где поцеловал, и под его пальцами кожа нагрелась, как ткань под утюгом. — Ты обиделась? И этот скандал из-за … моего дурацкого спасибо? Но я не мог сказать его иначе… И не сказать не мог. Мила, ну правда… Ну чего ты, как маленькая? Или ты и есть маленькая?
Я вырвала руку — и с трудом сдержала себя, чтобы не врезать проходимцу.
— Тебе паспорт показать? Тогда ты успокоишься и больше не будешь вести себя со мной, как с глупой малолеткой?
— Как я себя веду с тобой? — Олег спустился на пару ступенек, и мне пришлось нависнуть над ним, чтобы не повышать голос. Агата-то по-прежнему надрывалась.
— Как идиот с идиоткой. Я не права?
Олег снова усмехнулся:
— Ну, два сапога пара, не находишь? Неужели не проживем неделю вместе? Ну… Проверим выживаемость, а? Мила, всего неделя? Может, через неделю ты не захочешь, чтобы я уходил, а? Ну, хватит лаять на меня, как твоя собака. Я ведь знаю средства успокоить обеих. Знаю…
Глава 27 “С ним каши не сваришь”
А вот мне его успокоительные средства тестировать на себе совершенно не хотелось. Успокоюсь я самостоятельно, без непрошенной мужской помощи, когда окажусь подальше от субъекта, играющего на моих нервах ноктюрн — или, вернее будет сказать, «монинг-тюрн» или «тьюн»… Я готова сказать что угодно, только бы его мозг перевел это в глагол повелительного наклонения — отвали!
— Отстань… — сказала я просто, не повысив голос даже чуточку. Потому что между нами свободного пространства было как раз-таки эту самую чуточку…
Олег отступил — наверное, решил, что лучше есть кашу, чем свежевынесенный женский мозг, а я была уже на грани собачьего лая: вот накинемся на него с Агатой на пару, поглядим, как этот самоуверенный тип запоёт фальцетом!
— Хочешь еще кофе? — спросила я Олега, когда тот молча уселся за обеденный стол.
— Не хочу тебя напрягать, — ответил он быстро, не поднимая от пустой тарелки глаз. Почти огрызнулся, как собака.
— Ты не меня напрягаешь, а кофемашину. Ее не жалко.
— Думаешь, мне тебя жалко? — вскинул он голову, и я готова была огреть его кастрюлей, которую достала из мультиварки и несла на стол. — Реально думаешь, что я тебя пожалел, поэтому и торчу у тебя?
А… У меня даже рот открылся для пущей демонстрации полной прострации и сверхудивления: язык Олега не совсем какой-то русский, но по-русски богат многозначностью: с первых слов и не поймешь, о чем будет последнее… Но последнее слово он привык оставлять за собой — впрочем, это мужская болезнь. Неизлечимая, причем.
— При чем тут я? — да при чем тут вообще что-то…
Олег выставил передо мной ногу — специально вытащил из-под стола, будто собрался встать. Зачем? Западло смотреть на меня снизу вверх? Привык верховодить?
— А с кем я тут сижу, а? С собакой, что ли?
Нет, он не встал, но и я не села.
— Как бы да…
Его глаза стали больше, но не от удивления: просто до сих пор Олег щурился, а сейчас смотрел на меня во все глаза, как говорится.
— Как же меня задолбали твои «как бы да»? Да дай уже собаке кашу, чтобы она заткнулась!
И тут он вскочил, но я отскочила — успела, как и собака, только наступила бедолаге на лапу, и Агата взвизгнула. И все из-за этого козла! Приперся без спроса и еще командует парадом! Чужим!
— Извини…
Это я присела подле обиженной псины, а не Олег вдруг решил извиниться. Гладила собаку по ушам, которые Агата до сих пор прижимала, даже лая: ну чего она боится Олега? Его бояться нечего — он нашего страха не заслуживает. Вот совсем ни-ни.
— Заткнуться тут следует кому-то другому, — я выпрямилась и даже плечи расправила. — Ты чего разорался в чужом доме?
Мне уже стало совершенно плевать на последствия… Какие последствия могут быть — он сам в магазин поедет, а я сама с дверью буду разбираться. Да без проблем! В конце концов скажу Лоле правду. Лола вон вчера не отзвонилась. Ее собака уже не особо и волнует, наверное… Или она вдруг стала мне полностью доверять, а выходит что зря…
— Извини, — О, он это слово знает и даже умеет вворачивать в разговор к месту. — Я не должен был повышать голос, но я хочу перекричать собаку. Да заткни уже ее кашей… наконец, — последнее слово Олег добавил почти шепотом.
Я схватила его тарелку под его же недоуменный взгляд, но кинула в нее каши все же для него, а потом вместе с кастрюлей отправилась к собачьей миске, чисто вылизанной за завтраком. Агата двинулась следом, потявкивая, за вторым завтраком. На дне кастрюли осталось и для меня немного гречневого лакомства, но в меня и кофе сейчас не влезло б. Дурацки начавшийся день обязан, по закону подлости, а не гармонии, закончиться еще хуже… А мне в магазин ехать на Лолиной машине… Ё-моё!
