— Они изданы, я тебе пришлю.
— Еще мне нужен список всех дам, которых может заинтересовать шампунь. Желательно, чтобы дама была порешительнее.
— Тетя Мэри, — тут же отреагировал Никса.
— Мария Николаевна?
— Да.
Которая родственница Наполеона?
— Мы все через нее родственники Наполеона. Ну, в какой-то степени.
Собственно, родственница она была не Наполеона, а Жозефины Богарне: ее первый муж приходился французской императрице внуком.
Никса рассказывал Саше тетину историю.
За черт знает кого Николай Павлович согласился отдать любимую дочь только потому, что она уперлась рогом и заявила, что из России не уедет ни при каких обстоятельствах. Ну, а какой иностранный принц согласится в Россию переехать?
Согласился Максимилиан Богарне. И Маше понравился.
Дедушка понимал, что это мезальянс, конечно. Но смирился. Так появился в России род герцогов Лейхтенбергских (они же князья Романовские).
Максимилиан при этом остался католиком, зато с готовностью залез под каблук к своей властной жене, которая курила сигары и кокетничала со всеми подряд.
Родственник Наполеона тете Мэри в конце концов надоел, и она завела себе графа Строганова, с которым после смерти Максимилиана быстренько тайно обвенчалась. Мамa и папa об этом знали и тщательно скрывали сие от дедушки, не на шутку опасаясь, что счастливого мужа Николай Павлович сошлет в Сибирь, а его новоиспеченную супругу — в монастырь подальше. Тем временем граф занудствовал, что не может открыто встречаться с собственной женой.
Да, такая женщина вполне могла решиться на подвиг испытания шампуня на собственных волосах.
— А еще тетя Мэри — Президент Академии Художеств, — добавил Никса.
— Ну, вот! И зачем я у Елены Павловны просил художника?
— Мадам Мишель тоже покровительствует живописи, — сказал брат. — Так что все правильно. А тете Мэри я могу написать.
— Давай! — согласился Саша.
Никса кивнул.
— Хорошо.
— У меня есть еще одна идея на день рождения мамa, — сказал Саша. — Понадобится тонкая проволока, легкая вощеная или папиросная бумага, клей, фольга и плоская свечка, как у католиков. Или тряпочка, пропитанная маслом для ламп. Можно это найти?
— Думаю, да, — сказал Никса.
Материалы достали к вечеру понедельника. Испытания организовали на пляже Финского залива.
Солнце садилось, опускались сумерки. Воздух пах хвоей, морем и немного водорослями.
Больше всего Саша боялся, что конструкция окажется слишком тяжелой и не полетит. Вторым страхом было спалить все напрочь.
Первый кошмар был актуальнее для вощеной бумаги, а второй — для папиросной.
Начать решили с последней.
За старшими братьями увязался Володя. Без Гогеля с Зиновьевым тоже не обошлось, ибо детки честно признались, что собираются играть с огнем.
Больше всего Сашу поразил Григорий Федорович, принявший в мероприятии весьма заинтересованное участие.
Помня, что сила Архимеда пропорциональна объему, а масса бумаги — площади, Саша решил сделать фонарик побольше, чтобы выиграть в подъемной силе. Воздух, конечно, тоже что-то весит, но гораздо легче бумаги. Так что высота фонарика получилась метра полтора.
Бумага, конечно, не рисовая, как по науке, но папиросная даже легче. Только бы не загорелась!
У свечки то ли не хватило мощности для правильного нагрева, то ли она оказалась тяжелее, чем надо, то ли у экспериментаторов не хватило терпения дождаться, пока воздух прогреется. Так что остановились на пропитанной маслом тряпочке.
Фонарик держали господа генералы, с некоторым трудом отогнав на безопасное расстояние драгоценного цесаревича. А Саша, как менее ценный кадр, орудовал со спичками.
Тряпочка загорелась, фонарик заполнился горячим воздухом буквально за пару минут, величаво стартовал из генеральских рук и медленно, покачиваясь на ветру, поплыл вверх в сторону моря.
— Летит! — радостно заорал Володька.
— Обычный монгольфьер, — прокомментировал Никса.
Но явно был рад до смерти.
Ветер был не сильным, но при каждом наклоне пламя норовило достать до бумаги.
Саша смотрел на это с замиранием сердца.
Фонарик поднялся над вершинами прибрежных сосен, порыв ветра положил его почти набок, и бумага вспыхнула.
Сгорел он за секунды, и проволока с остатками горелки спланировала куда-то в Финский залив.
Володька издал вопль разочарования. Никса вздохнул.
А Саша живо представил себе высочайший императорский указ. Что-то типа: «Мы, государь и император всероссийский Александр Второй в целях защиты имущества и жизней наших любезных подданных всемилостивейше повелеваем: так называемые небесные китайские фонарики повсеместно строжайше запретить, по причине их повышенной пожароопасности».
— У тебя был второй вариант, — напомнил Никса. — Из вощеной бумаги. Давай запустим.
Вощеной бумагой Сашу обеспечил деловой партнер Илья Андреевич Шварц. Оказывается, в нее принято заворачивать порошки в аптечном деле.
И Саша представил, как припашет к производству фонариков помощников Шварца. Интересно только, что произойдет раньше: упомянутый указ или открытие дополнительной мастерской при аптеке.
Надо бы, конечно, инструкцию написать: в городе не запускать, вблизи лесов не запускать, в ветряную погоду не запускать, от деревянных строений держаться подальше. Но все равно же найдется идиот, который запустит прямо рядом с газохранилищем. И будет большой «Бум». И указ: смотри выше.
Саша развернул фонарик из вощеной бумаги и намотал на проволоку дополнительную промасленную тряпку, чтобы увеличить мощность горелки. Насколько именно вощеная бумага тяжелее папиросной он представлял очень приблизительно.
Гогель с Зиновьевым держали фонарик, пока он поджигал. Вощеный вариант реагировал медленнее, ждать пришлось дольше, но в конце концов и его потянуло вверх. И он очень лениво поплыл в небо.
— Получилось, — сказал Никса.
— Улитка на склоне, — припечатал Саша.
— Но летит же! — вмешался Володя.
Зато более тяжелый вариант меньше качался от ветра и вообще вел себя устойчивее. А чем выше поднимался, тем быстрее летел.
Он поднялся над морем и полетел куда-то в сторону Финляндии, сияя пылающим углем на фоне первых вечерних звезд. Пока не превратился в красную точку.
И Саша оптимистично подумал, что с вощеным фонариком всемилостивейший указ появится позже.
Этот вариант и решили запустить на матушкином ДР.
Утром Саша исполнил под фортепьяно «Балаган».
Записывая текст и ноты по просьбе общественности, не забыл сказать, что под гитару лучше, и пообещал основные события вечером.
Никса красиво написал на фонарике: «Милой Мамa от Саши и Никсы, 27 июля 1858».
Запуск запланировали на половину десятого вечера, сразу после заката.
Когда фонарик поплыл вверх, темная надпись четко выделилась на его боку.
Мамa сначала обняла Сашу, а потом Никсу.
В глазах ее стояли слезы.
В среду пришло письмо от дяди Кости: «Саша, а ты не мог бы записать твои стихи для «Морского сборника»?»
««Морской сборник» печатает стихи? — удивился Саша. — А гонорары платит? И можно сразу мне, а не Зиновьеву с Гогелем?»
Однако тексты послал, не уточняя их происхождение.
«Такие печатает, — ответил дядя Костя. — Только не в ближайшем номере. Чтобы не отдавать слишком много страниц одному автору. И под псевдонимом, чтобы не раздражать твоего папa. Гонорары платим, не обидим. Да, лично тебе».
«Папa поймет», — написал Саша.
«Это ничего. Главное, чтобы имя не мелькало».
В тот же день Никса поделился «Колоколом». Точнее первыми номерами сего года.
Саша начал читать и обалдел. Автор не то, что не называл папa «хуйлом», он его даже «сказочным долбоебом» не называл! Там «Государь» было на каждой второй странице! А самым грубым обращением к царю: «Александр Николаевич!»
А уж знаменитая статья «Через три года» (которая «Ты победил, Галилеянин!») содержала наглую неприкрытую лесть и сравнивала папa не много, ни мало, а с Иисусом Христом.
«Мы имеем дело уже не с случайным преемником Николя, — писал Герцен, — а с мощным деятелем, открывающим новую эру для России… Имя Александра II отныне принадлежит истории; если б его царствование завтра окончилось, если б пал под ударами каких-нибудь крамольных олигархов, бунтующих защитников барщины и розог — все равно. Начало освобождения крестьян сделано им, грядущие поколения этого не забудут!»
Нет, это писал не какой-нибудь придворный подхалим!
Это писал опальный изгнанник Герцен Александр Иванович в полностью запрещенном «Колоколе»!
Так это его декабристы разбудили?
Оппозиция Его Величества!
Такая оппозиция должна сидеть в парламенте на зарплате, а по Лондонам шляться.
Это он — главная ударная сила всемирного жидо-масонского заговора, как считают монархисты и русские нацики в 21-м веке? Это он — лондонский русофоб?
«Дядя Костя, — писал Саша. — Я начал читать «Колокол», и я ничего не понимаю. Зачем он вообще запрещен? Автор ни одного грубого слова о Папa не написал. Автор исключительно вежлив и политкорректен. Автор превозносит все наши начинания. Ну, зачем стрелять себе в ногу и лишать себя такой поддержки, когда у нас в губернских комитетах крепостник на крепостнике сидит и крепостником погоняет?»
«Автор превозносит не только наши начинания, но и господ декабристов, — в тон ему ответил дядя Костя. — Автор написал очень жесткий фельетон о Мамa (твоей бабушке). Ты, наверное, не добрался еще. Называется «Августейшие путешественники». Про то, что она колесит по Европе с огромным двором и везде снимает по три виллы, потому что в одной все придворные разместиться не в состоянии. Что каждый ее переезд равняется для России неурожаю, разливу рек и двум-трем пожарам.
И, наконец, автор — республиканец и социалист».
«Декабристов Папa простил, — отвечал Саша. — Да и дела это давно минувших дней. Про бабиньку пока не читал и, наверное, мне бы было за нее обидно. Но, кто же путешествует, поражая роскошью, достойной арабского шейха, когда твоя нищая страна разорена войной, а крестьяне до сих пор сохой пашут? Как лидер левой оппозиции Герцен и должен обличать власть имущих за неприличное мотовство, это ему по должности положено.
А то, что он социалист… так мало ли у кого в голове какая каша — это же не повод для выдавливания в Лондон!»
«Бабиньке твоей попробуй это объяснить, она никогда дальше Петергофа в глубь России не уезжала, — писал дядя Костя. — А декабристы, которые нарушили присягу, у твоего Герцена герои. И самые славные — пятеро повешенных, среди которых убийца Каховский. Про ужасный социализм, кажется, не я говорил.
«Путешествие из Петербурга в Москву» прочитал? Тоже разрешить прикажешь, Сен-Жюст?»
««Путешествие» читаю, — отвечал Саша. — Оно просто по пунктам описывает все те проблемы, которые собирается решить Папa. Книга бичует крепостное право — Папa собирается его отменить. Радищев критикует суды — Папa планирует судебную реформу, автор обличает обычай с детства жаловать дворянам чины — но разве Папa не собирается отменить и это?
Нельзя пренебрегать таким сильным и эмоциональным пропагандистским произведением!
Его не запрещать надо, а включить в школьную программу. Конечно, после разбиения на абзацы.
Но до того, как потеряет актуальность!»
«Саша, откуда ты знаешь про судебную реформу?» — поинтересовался дядя Костя.
«Кажется слышал где-то».
* * *
Герцен поморщился и прикрыл окно. Хваленый район Патни с «чистым воздухом и открытыми пространствами, любимое место отдыха лондонцев». До центра ехать по железной дороге или на омнибусе. А запах с Темзы доходит даже сюда.
Это началось еще в июне, после тридцатиградусной жары. Еда портилась, нечистоты разлагались, и трупы животных и людей гнили прямо в реке. К сладкому запаху разложения мешалась вонь от навозных куч. Заговорили о случаях холеры и брюшного тифа.
К реке подойти было вовсе невозможно: рвало от одного запаха.
— Решат они проблему, — сказал Огарев. — Саш, ну ты же знаешь англичан! Уже проект новой канализации опубликован.
Соратник и лучший друг сидел за фортепьяно, изучая рукописные ноты, недавно присланные из России.
Да, этих англичан за годы эмиграции Александр Иванович изучил неплохо.
Сначала он снимал в Лондоне квартиры, но нигде не мог задержаться больше, чем на несколько месяцев.
Ну, как у нас в России принято проводить воскресенья? Приглашаем друзей, садимся за фортепьяно, поем хором застольную, шутим, смеемся, дискутируем о политике…
А эти англичане немедленно начинают стучать в стену. Ну, как так жить!
Они-то чем занимаются по воскресеньям? Спят что ли?
Никакой свободы вольному русскому революционеру! Будь, как все, тихим, скучным английским обывателем — и, может быть, и впишешься в их пыльный буржуазный мирок. Но, какой же русский оппозиционер хочет быть, как все?
Только, когда один из его друзей, любящий прогулки по Лондону, подыскал для него этот отдельный двухэтажный дом с садом, Александр Иванович смог почувствовать себя человеком с человеческими правами.
Но даже запах роз из цветника не спасал от вони Темзы.
И Александр Иванович с тоской вспомнил свое поместье в селе Васильевское в Рузском уезде. Сосны, нивы под ветром, липовую аллею, ведущую к господскому дому, тихие воды Москвы-реки и тонущее в них солнце. И леса, леса, куда летом он убегал с книгой, падал под дерево прямо в траву и часами читал Шиллера или Плутарха.
Что там сейчас? Бурьяном поросло?
Уехал из России Александр Иванович не пустым, а с полным портфелем ценных бумаг, полученных от продажи домов и залога имений. Не успел реализовать только имение в Костромской губернии, и Николай Палкин наложил на него арест. Равно как и на имущество матери Герцена Луизы Гааг.
Деньги, полученные от залогов и продаж, были внесены в Московскую сохранную казну, и под них получены билеты, которые он еще в Париже попытался обналичить у барона Ротшильда. Курс был ужасный и продавать пришлось за сущий бесценок.
Уважаемый банкир поверил Александру Ивановичу не вполне, видимо, приняв его за промотавшегося в Париже русского князя. И тут же в свою очередь попытался обналичить билеты через своего агента в Петербурге. Тут-то и выяснилось, что это никак невозможно из-за совершенно секретного решения российского правительства.
Однако, если бы барон Ротшильд отступал перед столь незначительными трудностями, как воля русского царя, он бы вряд ли стал бароном Ротшильдом. Тем более, что Николя Первому, как обычно, в очередной раз, очень нужен был кредит на Западе.
Так что Его Величество Император Джеме Ротшильд написал своему представителю в Петербурге Карлу Гассеру с наказом показать письмо русскому канцлеру Нессельроде.
А писал Император Ротшильд, что он знать не хочет, кому принадлежали билеты, что он их купил и требует оплаты или ясных объяснений отказа, но очень советует подумать о последствиях, учитывая хлопоты русского правительства о новом займе. И обещал всем раструбить о некредитоспособности этого самого русского купца 1-й гильдии по прозванию «Николай Павлович».
Сделал оное Его Величество Ротшильд, конечно, не бесплатно, а за пять процентов от суммы сделки. Александр Иванович и на 10-15 был готов согласиться. Однако для порядка выторговал еще процент.
И через месяц или полтора тугой на уплату петербургский купец Николай Романов выплатил незаконно удержанные деньги с процентами и процентами на проценты.
— Еще мне нужен список всех дам, которых может заинтересовать шампунь. Желательно, чтобы дама была порешительнее.
— Тетя Мэри, — тут же отреагировал Никса.
— Мария Николаевна?
— Да.
Которая родственница Наполеона?
— Мы все через нее родственники Наполеона. Ну, в какой-то степени.
Собственно, родственница она была не Наполеона, а Жозефины Богарне: ее первый муж приходился французской императрице внуком.
Никса рассказывал Саше тетину историю.
За черт знает кого Николай Павлович согласился отдать любимую дочь только потому, что она уперлась рогом и заявила, что из России не уедет ни при каких обстоятельствах. Ну, а какой иностранный принц согласится в Россию переехать?
Согласился Максимилиан Богарне. И Маше понравился.
Дедушка понимал, что это мезальянс, конечно. Но смирился. Так появился в России род герцогов Лейхтенбергских (они же князья Романовские).
Максимилиан при этом остался католиком, зато с готовностью залез под каблук к своей властной жене, которая курила сигары и кокетничала со всеми подряд.
Родственник Наполеона тете Мэри в конце концов надоел, и она завела себе графа Строганова, с которым после смерти Максимилиана быстренько тайно обвенчалась. Мамa и папa об этом знали и тщательно скрывали сие от дедушки, не на шутку опасаясь, что счастливого мужа Николай Павлович сошлет в Сибирь, а его новоиспеченную супругу — в монастырь подальше. Тем временем граф занудствовал, что не может открыто встречаться с собственной женой.
Да, такая женщина вполне могла решиться на подвиг испытания шампуня на собственных волосах.
— А еще тетя Мэри — Президент Академии Художеств, — добавил Никса.
— Ну, вот! И зачем я у Елены Павловны просил художника?
— Мадам Мишель тоже покровительствует живописи, — сказал брат. — Так что все правильно. А тете Мэри я могу написать.
— Давай! — согласился Саша.
Никса кивнул.
— Хорошо.
— У меня есть еще одна идея на день рождения мамa, — сказал Саша. — Понадобится тонкая проволока, легкая вощеная или папиросная бумага, клей, фольга и плоская свечка, как у католиков. Или тряпочка, пропитанная маслом для ламп. Можно это найти?
— Думаю, да, — сказал Никса.
Материалы достали к вечеру понедельника. Испытания организовали на пляже Финского залива.
Солнце садилось, опускались сумерки. Воздух пах хвоей, морем и немного водорослями.
Больше всего Саша боялся, что конструкция окажется слишком тяжелой и не полетит. Вторым страхом было спалить все напрочь.
Первый кошмар был актуальнее для вощеной бумаги, а второй — для папиросной.
Начать решили с последней.
За старшими братьями увязался Володя. Без Гогеля с Зиновьевым тоже не обошлось, ибо детки честно признались, что собираются играть с огнем.
Больше всего Сашу поразил Григорий Федорович, принявший в мероприятии весьма заинтересованное участие.
Помня, что сила Архимеда пропорциональна объему, а масса бумаги — площади, Саша решил сделать фонарик побольше, чтобы выиграть в подъемной силе. Воздух, конечно, тоже что-то весит, но гораздо легче бумаги. Так что высота фонарика получилась метра полтора.
Бумага, конечно, не рисовая, как по науке, но папиросная даже легче. Только бы не загорелась!
У свечки то ли не хватило мощности для правильного нагрева, то ли она оказалась тяжелее, чем надо, то ли у экспериментаторов не хватило терпения дождаться, пока воздух прогреется. Так что остановились на пропитанной маслом тряпочке.
Фонарик держали господа генералы, с некоторым трудом отогнав на безопасное расстояние драгоценного цесаревича. А Саша, как менее ценный кадр, орудовал со спичками.
Тряпочка загорелась, фонарик заполнился горячим воздухом буквально за пару минут, величаво стартовал из генеральских рук и медленно, покачиваясь на ветру, поплыл вверх в сторону моря.
— Летит! — радостно заорал Володька.
— Обычный монгольфьер, — прокомментировал Никса.
Но явно был рад до смерти.
Ветер был не сильным, но при каждом наклоне пламя норовило достать до бумаги.
Саша смотрел на это с замиранием сердца.
Глава 23
Фонарик поднялся над вершинами прибрежных сосен, порыв ветра положил его почти набок, и бумага вспыхнула.
Сгорел он за секунды, и проволока с остатками горелки спланировала куда-то в Финский залив.
Володька издал вопль разочарования. Никса вздохнул.
А Саша живо представил себе высочайший императорский указ. Что-то типа: «Мы, государь и император всероссийский Александр Второй в целях защиты имущества и жизней наших любезных подданных всемилостивейше повелеваем: так называемые небесные китайские фонарики повсеместно строжайше запретить, по причине их повышенной пожароопасности».
— У тебя был второй вариант, — напомнил Никса. — Из вощеной бумаги. Давай запустим.
Вощеной бумагой Сашу обеспечил деловой партнер Илья Андреевич Шварц. Оказывается, в нее принято заворачивать порошки в аптечном деле.
И Саша представил, как припашет к производству фонариков помощников Шварца. Интересно только, что произойдет раньше: упомянутый указ или открытие дополнительной мастерской при аптеке.
Надо бы, конечно, инструкцию написать: в городе не запускать, вблизи лесов не запускать, в ветряную погоду не запускать, от деревянных строений держаться подальше. Но все равно же найдется идиот, который запустит прямо рядом с газохранилищем. И будет большой «Бум». И указ: смотри выше.
Саша развернул фонарик из вощеной бумаги и намотал на проволоку дополнительную промасленную тряпку, чтобы увеличить мощность горелки. Насколько именно вощеная бумага тяжелее папиросной он представлял очень приблизительно.
Гогель с Зиновьевым держали фонарик, пока он поджигал. Вощеный вариант реагировал медленнее, ждать пришлось дольше, но в конце концов и его потянуло вверх. И он очень лениво поплыл в небо.
— Получилось, — сказал Никса.
— Улитка на склоне, — припечатал Саша.
— Но летит же! — вмешался Володя.
Зато более тяжелый вариант меньше качался от ветра и вообще вел себя устойчивее. А чем выше поднимался, тем быстрее летел.
Он поднялся над морем и полетел куда-то в сторону Финляндии, сияя пылающим углем на фоне первых вечерних звезд. Пока не превратился в красную точку.
И Саша оптимистично подумал, что с вощеным фонариком всемилостивейший указ появится позже.
Этот вариант и решили запустить на матушкином ДР.
Утром Саша исполнил под фортепьяно «Балаган».
Записывая текст и ноты по просьбе общественности, не забыл сказать, что под гитару лучше, и пообещал основные события вечером.
Никса красиво написал на фонарике: «Милой Мамa от Саши и Никсы, 27 июля 1858».
Запуск запланировали на половину десятого вечера, сразу после заката.
Когда фонарик поплыл вверх, темная надпись четко выделилась на его боку.
Мамa сначала обняла Сашу, а потом Никсу.
В глазах ее стояли слезы.
В среду пришло письмо от дяди Кости: «Саша, а ты не мог бы записать твои стихи для «Морского сборника»?»
««Морской сборник» печатает стихи? — удивился Саша. — А гонорары платит? И можно сразу мне, а не Зиновьеву с Гогелем?»
Однако тексты послал, не уточняя их происхождение.
«Такие печатает, — ответил дядя Костя. — Только не в ближайшем номере. Чтобы не отдавать слишком много страниц одному автору. И под псевдонимом, чтобы не раздражать твоего папa. Гонорары платим, не обидим. Да, лично тебе».
«Папa поймет», — написал Саша.
«Это ничего. Главное, чтобы имя не мелькало».
В тот же день Никса поделился «Колоколом». Точнее первыми номерами сего года.
Саша начал читать и обалдел. Автор не то, что не называл папa «хуйлом», он его даже «сказочным долбоебом» не называл! Там «Государь» было на каждой второй странице! А самым грубым обращением к царю: «Александр Николаевич!»
А уж знаменитая статья «Через три года» (которая «Ты победил, Галилеянин!») содержала наглую неприкрытую лесть и сравнивала папa не много, ни мало, а с Иисусом Христом.
«Мы имеем дело уже не с случайным преемником Николя, — писал Герцен, — а с мощным деятелем, открывающим новую эру для России… Имя Александра II отныне принадлежит истории; если б его царствование завтра окончилось, если б пал под ударами каких-нибудь крамольных олигархов, бунтующих защитников барщины и розог — все равно. Начало освобождения крестьян сделано им, грядущие поколения этого не забудут!»
Нет, это писал не какой-нибудь придворный подхалим!
Это писал опальный изгнанник Герцен Александр Иванович в полностью запрещенном «Колоколе»!
Так это его декабристы разбудили?
Оппозиция Его Величества!
Такая оппозиция должна сидеть в парламенте на зарплате, а по Лондонам шляться.
Это он — главная ударная сила всемирного жидо-масонского заговора, как считают монархисты и русские нацики в 21-м веке? Это он — лондонский русофоб?
«Дядя Костя, — писал Саша. — Я начал читать «Колокол», и я ничего не понимаю. Зачем он вообще запрещен? Автор ни одного грубого слова о Папa не написал. Автор исключительно вежлив и политкорректен. Автор превозносит все наши начинания. Ну, зачем стрелять себе в ногу и лишать себя такой поддержки, когда у нас в губернских комитетах крепостник на крепостнике сидит и крепостником погоняет?»
«Автор превозносит не только наши начинания, но и господ декабристов, — в тон ему ответил дядя Костя. — Автор написал очень жесткий фельетон о Мамa (твоей бабушке). Ты, наверное, не добрался еще. Называется «Августейшие путешественники». Про то, что она колесит по Европе с огромным двором и везде снимает по три виллы, потому что в одной все придворные разместиться не в состоянии. Что каждый ее переезд равняется для России неурожаю, разливу рек и двум-трем пожарам.
И, наконец, автор — республиканец и социалист».
«Декабристов Папa простил, — отвечал Саша. — Да и дела это давно минувших дней. Про бабиньку пока не читал и, наверное, мне бы было за нее обидно. Но, кто же путешествует, поражая роскошью, достойной арабского шейха, когда твоя нищая страна разорена войной, а крестьяне до сих пор сохой пашут? Как лидер левой оппозиции Герцен и должен обличать власть имущих за неприличное мотовство, это ему по должности положено.
А то, что он социалист… так мало ли у кого в голове какая каша — это же не повод для выдавливания в Лондон!»
«Бабиньке твоей попробуй это объяснить, она никогда дальше Петергофа в глубь России не уезжала, — писал дядя Костя. — А декабристы, которые нарушили присягу, у твоего Герцена герои. И самые славные — пятеро повешенных, среди которых убийца Каховский. Про ужасный социализм, кажется, не я говорил.
«Путешествие из Петербурга в Москву» прочитал? Тоже разрешить прикажешь, Сен-Жюст?»
««Путешествие» читаю, — отвечал Саша. — Оно просто по пунктам описывает все те проблемы, которые собирается решить Папa. Книга бичует крепостное право — Папa собирается его отменить. Радищев критикует суды — Папa планирует судебную реформу, автор обличает обычай с детства жаловать дворянам чины — но разве Папa не собирается отменить и это?
Нельзя пренебрегать таким сильным и эмоциональным пропагандистским произведением!
Его не запрещать надо, а включить в школьную программу. Конечно, после разбиения на абзацы.
Но до того, как потеряет актуальность!»
«Саша, откуда ты знаешь про судебную реформу?» — поинтересовался дядя Костя.
«Кажется слышал где-то».
* * *
Герцен поморщился и прикрыл окно. Хваленый район Патни с «чистым воздухом и открытыми пространствами, любимое место отдыха лондонцев». До центра ехать по железной дороге или на омнибусе. А запах с Темзы доходит даже сюда.
Это началось еще в июне, после тридцатиградусной жары. Еда портилась, нечистоты разлагались, и трупы животных и людей гнили прямо в реке. К сладкому запаху разложения мешалась вонь от навозных куч. Заговорили о случаях холеры и брюшного тифа.
К реке подойти было вовсе невозможно: рвало от одного запаха.
— Решат они проблему, — сказал Огарев. — Саш, ну ты же знаешь англичан! Уже проект новой канализации опубликован.
Соратник и лучший друг сидел за фортепьяно, изучая рукописные ноты, недавно присланные из России.
Да, этих англичан за годы эмиграции Александр Иванович изучил неплохо.
Сначала он снимал в Лондоне квартиры, но нигде не мог задержаться больше, чем на несколько месяцев.
Ну, как у нас в России принято проводить воскресенья? Приглашаем друзей, садимся за фортепьяно, поем хором застольную, шутим, смеемся, дискутируем о политике…
А эти англичане немедленно начинают стучать в стену. Ну, как так жить!
Они-то чем занимаются по воскресеньям? Спят что ли?
Никакой свободы вольному русскому революционеру! Будь, как все, тихим, скучным английским обывателем — и, может быть, и впишешься в их пыльный буржуазный мирок. Но, какой же русский оппозиционер хочет быть, как все?
Только, когда один из его друзей, любящий прогулки по Лондону, подыскал для него этот отдельный двухэтажный дом с садом, Александр Иванович смог почувствовать себя человеком с человеческими правами.
Но даже запах роз из цветника не спасал от вони Темзы.
И Александр Иванович с тоской вспомнил свое поместье в селе Васильевское в Рузском уезде. Сосны, нивы под ветром, липовую аллею, ведущую к господскому дому, тихие воды Москвы-реки и тонущее в них солнце. И леса, леса, куда летом он убегал с книгой, падал под дерево прямо в траву и часами читал Шиллера или Плутарха.
Что там сейчас? Бурьяном поросло?
Уехал из России Александр Иванович не пустым, а с полным портфелем ценных бумаг, полученных от продажи домов и залога имений. Не успел реализовать только имение в Костромской губернии, и Николай Палкин наложил на него арест. Равно как и на имущество матери Герцена Луизы Гааг.
Деньги, полученные от залогов и продаж, были внесены в Московскую сохранную казну, и под них получены билеты, которые он еще в Париже попытался обналичить у барона Ротшильда. Курс был ужасный и продавать пришлось за сущий бесценок.
Уважаемый банкир поверил Александру Ивановичу не вполне, видимо, приняв его за промотавшегося в Париже русского князя. И тут же в свою очередь попытался обналичить билеты через своего агента в Петербурге. Тут-то и выяснилось, что это никак невозможно из-за совершенно секретного решения российского правительства.
Однако, если бы барон Ротшильд отступал перед столь незначительными трудностями, как воля русского царя, он бы вряд ли стал бароном Ротшильдом. Тем более, что Николя Первому, как обычно, в очередной раз, очень нужен был кредит на Западе.
Так что Его Величество Император Джеме Ротшильд написал своему представителю в Петербурге Карлу Гассеру с наказом показать письмо русскому канцлеру Нессельроде.
А писал Император Ротшильд, что он знать не хочет, кому принадлежали билеты, что он их купил и требует оплаты или ясных объяснений отказа, но очень советует подумать о последствиях, учитывая хлопоты русского правительства о новом займе. И обещал всем раструбить о некредитоспособности этого самого русского купца 1-й гильдии по прозванию «Николай Павлович».
Сделал оное Его Величество Ротшильд, конечно, не бесплатно, а за пять процентов от суммы сделки. Александр Иванович и на 10-15 был готов согласиться. Однако для порядка выторговал еще процент.
И через месяц или полтора тугой на уплату петербургский купец Николай Романов выплатил незаконно удержанные деньги с процентами и процентами на проценты.
