— Подумаю.
— Боюсь, не дадут тебе медициной заниматься, — сказал Константин Николаевич. — Остальным еще куда ни шло.
Тень от дворца дотянулась до деревьев, полностью накрыв цветник. Стало прохладнее.
В дверях на террасу появилась тетя Санни в шорохе шелков и благоухании духов, очевидно, с берегов Сены.
— Саша, а ты не нарисуешь мне круг для спиритизма? — сказала она грудным голосом и протянула ему альбом примерно книжного формата.
— Только папа не говорите, хорошо?
— Не скажу, — шепнула тетя Санни.
Пока рисовал круг с буквами и писал пояснения, вроде "нужно блюдце из тонкого фарфора, погреть на свечке, число участников от двух до пяти", он совершенно четко вспомнил, что в подобные альбомчики дамам положено писать стихи. И завис капитально.
Что тут написать, чтобы и тете Санни понравилось и с дядей Костей не поссориться?
Из Серебряного века что ли?
Королева играла — в башне замка — Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж...
Ну, нет! Тете Санни, может, и понравится, а вот дяде Косте — не факт.
Любить иных — тяжелый крест,
А ты прекрасна без извилин...
Это сразу вызов на дуэль. Интересно, возможны ли дуэли между великими князьями?
Саше вспомнился пошлый анекдот про то, что у женщины одна извилина (известно где), а у прапорщика — тоже одна: от фуражки.
Ладно! Будем проще.
И он написал:
Никогда я не был на Босфоре,
Ты меня не спрашивай о нем.
Я в твоих глазах увидел море,
Полыхающее голубым огнем...
Хотя, честно говоря, в прошлой жизни он на Босфоре был.
Расставил «еры» и протянул альбом Константину Николаевичу.
— Я тут написал тете Санни. Все нормально? Если где-то перешел границы — извиняюсь заранее.
Дядя Костя прочитал, улыбнулся и сказал:
— Не-ет.
И вернул альбом Александре Иосифовне.
Тетя Санни сказала:
— Ах!
Закрыла альбом и прижала к груди.
И вовремя, потому что от дверей в столовую шел папa.
Дойти папa не успел, потому что из столовой позади него послышался шум, смех и истошный лай Моксика.
И все поспешили в дом.
Собственно, Никола и Володя устроили сражение на пряниках. Вова был старше, сильнее и прицеливался лучше. Зато верткий кузен успешно прятался от «снарядов» за стульями.
Мамa безуспешно пыталась их урезонить.
Пол был засыпан крошками чуть менее, чем полностью.
— Прекратить! — скомандовал папa.
На Вовку подействовало, однако Никола явно придерживался принципа «Вассал моего вассала — не мой вассал» и ожидал того же от папa.
Так что кузен успешно прятался под столом, пока его оттуда не вытащил Константин Николаевич.
— Кто это начал? — спросил папa.
— Никола, — моментально ответил Володя.
— Кукса! — парировал Никола.
Царь вопросительно посмотрел на жену.
— Никола, — вздохнула она.
— Я с тобой дома поговорю! — пригрозил сыну Константин Николаевич.
Неизвестно, о чем дядя Костя в Стрельне говорил с Николой, но Володьке не было вообще ничего, кроме выговора от папa прямо на месте.
Вечером Саше принесли очередную посылку от аптекаря. Испытание шампуня оставило его почти довольным. Не "Шварцкопф", конечно, но уже вполне пригодно для использования.
За завтраком Гогель объявил, что его воспитанника производят в штабс-капитаны.
Саша тут же осознал, что это вместо отдельной комнаты, гитары, микроскопа и свободной переписки. На фоне запрета на оружие смотрелось особенно издевательски.
— Саблю мне хотя бы вернут, Григорий Федорович? — спросил Саша.
— Государь объявит о производстве в чин завтра во время обеда в честь именин государыни. Я за то, чтобы вернуть. Но последнее слово за Его Величеством.
— Понятно, — вздохнул Саша.
Гогель запустил руку в карман мундира и извлек на свет божий пять голубоватых бумажек с черным двуглавым орлом и синими завитушками. По обе стороны от двуглавого орла красовались здоровые цифры "5", а под ними надпись: "Государственный кредитный билет" и обещание немедленного обмена сего билета на пять рублей серебром или золотом. «Кредитные билеты» были раза в три крупнее привычных Саше бумажных денег.
Двадцать пять рублей в месяц...
— Григорий Федорович, это много или мало? — спросил Саша, хрустя ассигнациями в процессе подсчета.
— Некоторые в год столько получают, — заметил Гогель.
Это обнадеживало.
— А кто получает примерно столько же в месяц? — поинтересовался Саша.
— Титулярный советник.
Из великой русской литературы Саша смутно припоминал, что титулярный советник — это такое чмо, которое получило с этим чином личное дворянство, и больше ему до гроба ничего не светит.
Впрочем, если на шинель, жратву и дрова не тратиться, то может и ничего.
— Но это не значит, что их можно мотать на выпивку, — заметил Гогель.
В свете планов позакрывать в России кабаки звучало особенно прикольно.
— Да я квас люблю, Григорий Федорович, — усмехнулся Саша.
— Про табак я не говорю, — сказал Гогель.
— Разве что вам в подарок, но не надейтесь: это все равно, что лауданум дарить.
Гогель, кажется, хотел сказать что-то еще, но, видимо, решил, что лучше не давать подопечному лишней инфы.
— Обычно карманные деньги выдают только с 16-ти лет, — заметил он.
— У Никсы есть.
— Он цесаревич. У него через год совершеннолетие.
— Завидую, — сказал Саша. — Второму. Первому сочувствую.
Никса стоял перед мольбертом и писал с натуры Фермерский дворец. Саша заглянул в его работу и обалдел: акварель была совершенно профессиональной. И гамма, и рисунок, и настроение.
— Ну, ты даешь! — искренне восхитился Саша.
— Ну, если твой учитель академик Тихобразов, — скромно заметил Никса.
— Я тоже так до болезни рисовал?
— Нет, ты рисовал вполне по-детски. Хотя бывали отдельные удачи.
— Мне сейчас точно так не нарисовать.
— Это мамa на именины, — пояснил Никса. — В подарок.
Ах, да! Именины же. Ну, и что делать?
Шампунь же!
Только оформление пакетиков из аптеки — никак не подарочное.
— Никса, а во сколько мамa дарят подарки?
— Матушка просыпается в девять. Так что, думаю часам к десяти уже все соберутся.
— Слушай, мне нужно письмо написать… можно у тебя в Сосновом доме?
— Конечно, иди.
«Любезный Илья Андреевич! — начал Саша. — Пишу Вам сам, потому что срочно. Последний вариант шампуня вполне хорош. У мамa завтра именины. Не могли бы вы сделать подарочный вариант: то есть завернуть порошок в красивую бумагу, красиво написать на пакетиках: «Шампунь — средство для мытья волос», положить все это в красивую коробочку и перевязать розовой ленточкой. Крайний срок — завтра в девять утра. Я пришлю лакея.
Думаю, Вам не надо объяснять, насколько это важно для продвижения продукта.
Это наш шанс!
Если мамa понравится, я постараюсь через папa пробить для нас привилегию через Государственный Совет.
Предлагаю: 50 на 50. Идея моя, рекламная кампания — моя, административный ресурс — мой, но что бы я без Вас делал!
Ваш Великий князь Александр Александрович».
И отослал письмо в Петергофскую аптеку с лакеем Никсы.
И только тогда вспомнил, что папa как бы не одобряет переписку черт знает, с кем. Ничего: оправдание железное. Подарок для мамa.
Брат дописывал пейзаж.
— Слушай, Никса! А академик Тихобразов нам рекламу не нарисует? — задумчиво спросил Саша.
И рассказал про шампунь.
— Я у него спрошу, — пообещал Никса.
— Нужна красивая девушка с очень пышными волосами. Лучше всего на розовом фоне.
После обеда Саше передали брошюрку от Константина Николаевича.
Брошюрка называлась: «Взгляд на настоящие отношения между помещиками и их крепостными людьми». Автором был некий Токарев.
«Милый Саша! — писал дядя Костя в сопутствующем письме. — Несмотря на верноподданнейшее начало и лояльный конец, это аргументы, скорее, наших оппонентов. Но цифры вполне реалистичны. Надеюсь, что эта книжка не покажется для тебя слишком трудной».
На последнюю фразу дяди Кости можно было бы и обидеться, но Саша решил этого не делать, потому как неконструктивно.
«По мановению благодатного Царя нашего и сочувствию к Его великодушным и прекрасным намерениям…» — начиналась брошюра.
«Современное образование, потребности народные, общее благо государства, законы нравственности и, наконец, самые, надлежащим образом понимаемые правила святой Веры нашей вызвали безотлагательное принятие надлежащих мер к упразднению крепостного права», — заканчивалась она.
А между началом и концом автор утверждал, что отношения между помещиками и крестьянами прекрасные: благородные помещики о крестьянах заботятся, обеспечивают работой и всем необходимым, не дают им легкомысленным пойти по миру и умереть с голоду, так что грех жаловаться. Да в общем и не жалуются мирные поселяне, ну, за исключением отдельных отщепенцев.
А потом шел скрупулезный подсчет с цифирками и оказывалась, что нанять вольных хлебопашцев для обработки родной земли за реальную денежку будет минимум на треть дороже, чем согнать для этого крепостных.
В общем, и разорительно, и совершенно непонятно зачем оно вообще. И так пастораль.
Ну, разве что вера православная того требует. Если, конечно, ее правильно понять. Ну, или неправильно.
Циферки были еще интереснее. Оказывается, за 10 копеек можно нанять работницу, чтобы обмолотить полкопны. А за пятьдесят копеек — косца на треть десятины. Саша смутно помнил, что десятина — это где-то гектар.
Со своими двадцатью пятью карманными рублями на месяц он остро почувствовал себя мироедом, олигархом и представителем эксплуататорского класса.
Кроме расчетов книжечка содержала выжимку из основных законов о крепостном праве, за что дяде Косте надо было сказать отдельное «спасибо»: не нужно самому искать.
Из законов следовало, что вся земля вообще-то помещичья, и никакой крестьянской земли в природе не существует, просто помещик может выделить крестьянину надел для прокорма — за отработку на барщине или за оброк. Больше всего Сашу поразил тот факт, что все крестьянские постройки тоже считаются собственностью помещика. Со всеми вытекающими.
То есть построил крестьянин дом своими руками, а он не его, а принадлежит помещику с момента постройки.
Стиль брошюры был отвратный, с кучей лишних слов, огромными абзацами и множеством терминов, смысла которых Саша не понимал, ибо встречал только в русской классической литературе.
У Гогеля что ли спросить?
Саше не хотелось встретить его несчастный сочувственный взгляд. С другой стороны, должен ли Великий князь знать это?
Лучше минута позора, чем годы неведения.
— Григорий Федорович, а что такое «рига», «овин» и «гумно»? — спросил Саша.
Гогель даже не очень расстроился.
— Рига — это такая изба с печью, в ней сушат и обмолачивают снопы. Овин — почти тоже самое, но там снопы только сушат, а не обмолачивают. А гумно — это все вместе: рига с овином. Но гумно может быть без навеса.
— Позвольте, я запишу, — попросил Саша.
И записал на одну из закладок, которые уже густо торчали из книжки.
«Любезный дядя Костя! — написал Саша в ответ. — Спасибо Вам огромное за брошюру. Я ее уже прочитал. Стиль, конечно, тяжеловат (ну, как можно столько воды налить!), но продраться возможно. А нет ли у Вас «Путешествия из Петербурга в Москву» господина Радищева для уравновешивания впечатления? Если только оно не запрещено».
И отослав, обратился к Гогелю:
— Григорий Федорович, у меня к вам просьба: можете мне составить табличку основных цен? Продукты питания, мыло, бумага, письменные принадлежности, одежда, основные услуги, парикмахер там, извозчик, репетитор, почта, развлечения? И кто сколько зарабатывает. Хорошо?
Гогель кивнул.
— У меня теперь есть деньги, и я хочу понять, на что их может хватить, — пояснил Саша.
К вечеру он начал беспокоится, успеет ли шампунь вовремя. Подстраховаться надо.
— Григорий Федорович, можно мне в библиотеку? — спросил он. — Мне нужен рояль.
Нарисовать, как Никсе, ему, конечно, слабо, зато он может сыграть. И заодно потянуть время.
Ему тут же пришло в голову обыграть матушкино имя. «Аве Мария» Шуберта? Ноты, конечно, достать можно, ибо Шуберт, но не разучить за вечер. Да и голос у него не как у Робертино Лоретти. Ломается, мать его! Да, видимо, никогда и не был ангельским. И итальянские слова он не помнит от слова «совсем».
Да и гимн католический. Кто их знает, как воспримут.
И он вспомнил другую музыку. Сложность была в том, что она для гитары. С гитарой бы вообще без проблем, а для пианино надо подбирать. А для этого нужно время.
Подобрать вроде смог. Если и ошибся — никто не заметит.
А после ужина пришла очередная записка от дяди Кости:
«Милый Саша! Конечно запрещено. Посылаю тебе первое издание. Их по всей России около дюжины штук. Отцу не особенно показывай, а твои гувернеры, скорее всего, не поймут, что это. Знаешь-то откуда, Сен-Жюст? Статью Пушкина читал в прошлом году?
Кстати, Александр Сергеевич совершенно прав: стиль у Радищева ужасный. Но ты сам напросился.
Жинка моя всем хвастается твоим стихотворением. Хотя, по-моему, перебой ритма в последней строке все портит.
Твой дядя Костя».
Письмо было написано по-английски (ну, кроме слова «жинка»). Причем даже без ошибок.
Ну, подумал Саша, не один же я такой умный!
К письму прилагался средней толщины том в простой бумажной обложке. Год издания: 1790.
В девятом классе «Путешествием» он благополучно манкировал. Учителя и не давили особенно. Текст 18-го века! Нервы нужны железные, чтобы такое читать.
И Саше живо вспомнилось стихотворение Окуджавы:
Пройдут недолгие века — напишут школьники в тетрадке
все то, что нам не позволяет писать дрожащая рука...
И у каждого века свои запрещенные шедевры, а разрешают их только тогда, когда они теряют актуальность. А что-то другое, злободневное, интересное и волнующее — уже вновь запрещено.
Саша ответил на том же языке.
«Дорогой дядя Костя!
Нет, статью Пушкина о Радищеве я не читал. Было бы интересно, но я хочу сначала составить свое мнение, иначе Александр Сергеевич задавит меня своим авторитетом.
За книгу спасибо огромное!
Можно мне этот раритет с карандашом прочитать? Я знаю, что рукописи не горят, но все равно боюсь испортить.
Если нас раскроют, надо ли мне молчать, как в подвалах святейшей инквизиции или я могу назвать твое имя?
Можно ли потом дать это почитать Никсе?
Твой Саша».
Ответ пришел только на следующий день, около восьми утра.
«Рукописи горят, Саша, — писал Константин Николаевич. — Еще как горят!
Но я, конечно, понял, о чем ты.
Читай с карандашом. Не думаю, что автор мечтал о том, чтобы его книга стояла на библиотечной полке, горничные сдували с нее пыль, и никто не смел ее даже ногтями почеркать. Это по сути публицистика.
Имя мое называй, если папa спросит. Я сам с ним объяснюсь. Ты будешь помощником старшему брату, и тебе надо знать реальную ситуацию в стране.
Никсе не можно, а нужно это прочитать, если, конечно, он сам захочет.
Твой дядя Костя».
«Путешествие» Саша начал читать еще накануне и ответил тут же:
«Стиль Радищева совсем не плох, просто текст надо разбить на абзацы, и записать диалог в столбик — тогда он будет гораздо лучше читаться. Александр Сергеевич несправедлив.
А фраза: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала» — просто гениальна, хотя и старомодна. Думаю, еще пару веков будут цитировать.
Дядя Костя, а действительно помещик
— Боюсь, не дадут тебе медициной заниматься, — сказал Константин Николаевич. — Остальным еще куда ни шло.
Тень от дворца дотянулась до деревьев, полностью накрыв цветник. Стало прохладнее.
В дверях на террасу появилась тетя Санни в шорохе шелков и благоухании духов, очевидно, с берегов Сены.
— Саша, а ты не нарисуешь мне круг для спиритизма? — сказала она грудным голосом и протянула ему альбом примерно книжного формата.
— Только папа не говорите, хорошо?
— Не скажу, — шепнула тетя Санни.
Пока рисовал круг с буквами и писал пояснения, вроде "нужно блюдце из тонкого фарфора, погреть на свечке, число участников от двух до пяти", он совершенно четко вспомнил, что в подобные альбомчики дамам положено писать стихи. И завис капитально.
Что тут написать, чтобы и тете Санни понравилось и с дядей Костей не поссориться?
Из Серебряного века что ли?
Королева играла — в башне замка — Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж...
Ну, нет! Тете Санни, может, и понравится, а вот дяде Косте — не факт.
Любить иных — тяжелый крест,
А ты прекрасна без извилин...
Это сразу вызов на дуэль. Интересно, возможны ли дуэли между великими князьями?
Саше вспомнился пошлый анекдот про то, что у женщины одна извилина (известно где), а у прапорщика — тоже одна: от фуражки.
Ладно! Будем проще.
И он написал:
Никогда я не был на Босфоре,
Ты меня не спрашивай о нем.
Я в твоих глазах увидел море,
Полыхающее голубым огнем...
Хотя, честно говоря, в прошлой жизни он на Босфоре был.
Расставил «еры» и протянул альбом Константину Николаевичу.
— Я тут написал тете Санни. Все нормально? Если где-то перешел границы — извиняюсь заранее.
Дядя Костя прочитал, улыбнулся и сказал:
— Не-ет.
И вернул альбом Александре Иосифовне.
Тетя Санни сказала:
— Ах!
Закрыла альбом и прижала к груди.
И вовремя, потому что от дверей в столовую шел папa.
Глава 21
Дойти папa не успел, потому что из столовой позади него послышался шум, смех и истошный лай Моксика.
И все поспешили в дом.
Собственно, Никола и Володя устроили сражение на пряниках. Вова был старше, сильнее и прицеливался лучше. Зато верткий кузен успешно прятался от «снарядов» за стульями.
Мамa безуспешно пыталась их урезонить.
Пол был засыпан крошками чуть менее, чем полностью.
— Прекратить! — скомандовал папa.
На Вовку подействовало, однако Никола явно придерживался принципа «Вассал моего вассала — не мой вассал» и ожидал того же от папa.
Так что кузен успешно прятался под столом, пока его оттуда не вытащил Константин Николаевич.
— Кто это начал? — спросил папa.
— Никола, — моментально ответил Володя.
— Кукса! — парировал Никола.
Царь вопросительно посмотрел на жену.
— Никола, — вздохнула она.
— Я с тобой дома поговорю! — пригрозил сыну Константин Николаевич.
Неизвестно, о чем дядя Костя в Стрельне говорил с Николой, но Володьке не было вообще ничего, кроме выговора от папa прямо на месте.
Вечером Саше принесли очередную посылку от аптекаря. Испытание шампуня оставило его почти довольным. Не "Шварцкопф", конечно, но уже вполне пригодно для использования.
За завтраком Гогель объявил, что его воспитанника производят в штабс-капитаны.
Саша тут же осознал, что это вместо отдельной комнаты, гитары, микроскопа и свободной переписки. На фоне запрета на оружие смотрелось особенно издевательски.
— Саблю мне хотя бы вернут, Григорий Федорович? — спросил Саша.
— Государь объявит о производстве в чин завтра во время обеда в честь именин государыни. Я за то, чтобы вернуть. Но последнее слово за Его Величеством.
— Понятно, — вздохнул Саша.
Гогель запустил руку в карман мундира и извлек на свет божий пять голубоватых бумажек с черным двуглавым орлом и синими завитушками. По обе стороны от двуглавого орла красовались здоровые цифры "5", а под ними надпись: "Государственный кредитный билет" и обещание немедленного обмена сего билета на пять рублей серебром или золотом. «Кредитные билеты» были раза в три крупнее привычных Саше бумажных денег.
Двадцать пять рублей в месяц...
— Григорий Федорович, это много или мало? — спросил Саша, хрустя ассигнациями в процессе подсчета.
— Некоторые в год столько получают, — заметил Гогель.
Это обнадеживало.
— А кто получает примерно столько же в месяц? — поинтересовался Саша.
— Титулярный советник.
Из великой русской литературы Саша смутно припоминал, что титулярный советник — это такое чмо, которое получило с этим чином личное дворянство, и больше ему до гроба ничего не светит.
Впрочем, если на шинель, жратву и дрова не тратиться, то может и ничего.
— Но это не значит, что их можно мотать на выпивку, — заметил Гогель.
В свете планов позакрывать в России кабаки звучало особенно прикольно.
— Да я квас люблю, Григорий Федорович, — усмехнулся Саша.
— Про табак я не говорю, — сказал Гогель.
— Разве что вам в подарок, но не надейтесь: это все равно, что лауданум дарить.
Гогель, кажется, хотел сказать что-то еще, но, видимо, решил, что лучше не давать подопечному лишней инфы.
— Обычно карманные деньги выдают только с 16-ти лет, — заметил он.
— У Никсы есть.
— Он цесаревич. У него через год совершеннолетие.
— Завидую, — сказал Саша. — Второму. Первому сочувствую.
Никса стоял перед мольбертом и писал с натуры Фермерский дворец. Саша заглянул в его работу и обалдел: акварель была совершенно профессиональной. И гамма, и рисунок, и настроение.
— Ну, ты даешь! — искренне восхитился Саша.
— Ну, если твой учитель академик Тихобразов, — скромно заметил Никса.
— Я тоже так до болезни рисовал?
— Нет, ты рисовал вполне по-детски. Хотя бывали отдельные удачи.
— Мне сейчас точно так не нарисовать.
— Это мамa на именины, — пояснил Никса. — В подарок.
Ах, да! Именины же. Ну, и что делать?
Шампунь же!
Только оформление пакетиков из аптеки — никак не подарочное.
— Никса, а во сколько мамa дарят подарки?
— Матушка просыпается в девять. Так что, думаю часам к десяти уже все соберутся.
— Слушай, мне нужно письмо написать… можно у тебя в Сосновом доме?
— Конечно, иди.
«Любезный Илья Андреевич! — начал Саша. — Пишу Вам сам, потому что срочно. Последний вариант шампуня вполне хорош. У мамa завтра именины. Не могли бы вы сделать подарочный вариант: то есть завернуть порошок в красивую бумагу, красиво написать на пакетиках: «Шампунь — средство для мытья волос», положить все это в красивую коробочку и перевязать розовой ленточкой. Крайний срок — завтра в девять утра. Я пришлю лакея.
Думаю, Вам не надо объяснять, насколько это важно для продвижения продукта.
Это наш шанс!
Если мамa понравится, я постараюсь через папa пробить для нас привилегию через Государственный Совет.
Предлагаю: 50 на 50. Идея моя, рекламная кампания — моя, административный ресурс — мой, но что бы я без Вас делал!
Ваш Великий князь Александр Александрович».
И отослал письмо в Петергофскую аптеку с лакеем Никсы.
И только тогда вспомнил, что папa как бы не одобряет переписку черт знает, с кем. Ничего: оправдание железное. Подарок для мамa.
Брат дописывал пейзаж.
— Слушай, Никса! А академик Тихобразов нам рекламу не нарисует? — задумчиво спросил Саша.
И рассказал про шампунь.
— Я у него спрошу, — пообещал Никса.
— Нужна красивая девушка с очень пышными волосами. Лучше всего на розовом фоне.
После обеда Саше передали брошюрку от Константина Николаевича.
Брошюрка называлась: «Взгляд на настоящие отношения между помещиками и их крепостными людьми». Автором был некий Токарев.
«Милый Саша! — писал дядя Костя в сопутствующем письме. — Несмотря на верноподданнейшее начало и лояльный конец, это аргументы, скорее, наших оппонентов. Но цифры вполне реалистичны. Надеюсь, что эта книжка не покажется для тебя слишком трудной».
На последнюю фразу дяди Кости можно было бы и обидеться, но Саша решил этого не делать, потому как неконструктивно.
«По мановению благодатного Царя нашего и сочувствию к Его великодушным и прекрасным намерениям…» — начиналась брошюра.
«Современное образование, потребности народные, общее благо государства, законы нравственности и, наконец, самые, надлежащим образом понимаемые правила святой Веры нашей вызвали безотлагательное принятие надлежащих мер к упразднению крепостного права», — заканчивалась она.
А между началом и концом автор утверждал, что отношения между помещиками и крестьянами прекрасные: благородные помещики о крестьянах заботятся, обеспечивают работой и всем необходимым, не дают им легкомысленным пойти по миру и умереть с голоду, так что грех жаловаться. Да в общем и не жалуются мирные поселяне, ну, за исключением отдельных отщепенцев.
А потом шел скрупулезный подсчет с цифирками и оказывалась, что нанять вольных хлебопашцев для обработки родной земли за реальную денежку будет минимум на треть дороже, чем согнать для этого крепостных.
В общем, и разорительно, и совершенно непонятно зачем оно вообще. И так пастораль.
Ну, разве что вера православная того требует. Если, конечно, ее правильно понять. Ну, или неправильно.
Циферки были еще интереснее. Оказывается, за 10 копеек можно нанять работницу, чтобы обмолотить полкопны. А за пятьдесят копеек — косца на треть десятины. Саша смутно помнил, что десятина — это где-то гектар.
Со своими двадцатью пятью карманными рублями на месяц он остро почувствовал себя мироедом, олигархом и представителем эксплуататорского класса.
Кроме расчетов книжечка содержала выжимку из основных законов о крепостном праве, за что дяде Косте надо было сказать отдельное «спасибо»: не нужно самому искать.
Из законов следовало, что вся земля вообще-то помещичья, и никакой крестьянской земли в природе не существует, просто помещик может выделить крестьянину надел для прокорма — за отработку на барщине или за оброк. Больше всего Сашу поразил тот факт, что все крестьянские постройки тоже считаются собственностью помещика. Со всеми вытекающими.
То есть построил крестьянин дом своими руками, а он не его, а принадлежит помещику с момента постройки.
Стиль брошюры был отвратный, с кучей лишних слов, огромными абзацами и множеством терминов, смысла которых Саша не понимал, ибо встречал только в русской классической литературе.
У Гогеля что ли спросить?
Саше не хотелось встретить его несчастный сочувственный взгляд. С другой стороны, должен ли Великий князь знать это?
Лучше минута позора, чем годы неведения.
— Григорий Федорович, а что такое «рига», «овин» и «гумно»? — спросил Саша.
Гогель даже не очень расстроился.
— Рига — это такая изба с печью, в ней сушат и обмолачивают снопы. Овин — почти тоже самое, но там снопы только сушат, а не обмолачивают. А гумно — это все вместе: рига с овином. Но гумно может быть без навеса.
— Позвольте, я запишу, — попросил Саша.
И записал на одну из закладок, которые уже густо торчали из книжки.
«Любезный дядя Костя! — написал Саша в ответ. — Спасибо Вам огромное за брошюру. Я ее уже прочитал. Стиль, конечно, тяжеловат (ну, как можно столько воды налить!), но продраться возможно. А нет ли у Вас «Путешествия из Петербурга в Москву» господина Радищева для уравновешивания впечатления? Если только оно не запрещено».
И отослав, обратился к Гогелю:
— Григорий Федорович, у меня к вам просьба: можете мне составить табличку основных цен? Продукты питания, мыло, бумага, письменные принадлежности, одежда, основные услуги, парикмахер там, извозчик, репетитор, почта, развлечения? И кто сколько зарабатывает. Хорошо?
Гогель кивнул.
— У меня теперь есть деньги, и я хочу понять, на что их может хватить, — пояснил Саша.
К вечеру он начал беспокоится, успеет ли шампунь вовремя. Подстраховаться надо.
— Григорий Федорович, можно мне в библиотеку? — спросил он. — Мне нужен рояль.
Нарисовать, как Никсе, ему, конечно, слабо, зато он может сыграть. И заодно потянуть время.
Ему тут же пришло в голову обыграть матушкино имя. «Аве Мария» Шуберта? Ноты, конечно, достать можно, ибо Шуберт, но не разучить за вечер. Да и голос у него не как у Робертино Лоретти. Ломается, мать его! Да, видимо, никогда и не был ангельским. И итальянские слова он не помнит от слова «совсем».
Да и гимн католический. Кто их знает, как воспримут.
И он вспомнил другую музыку. Сложность была в том, что она для гитары. С гитарой бы вообще без проблем, а для пианино надо подбирать. А для этого нужно время.
Подобрать вроде смог. Если и ошибся — никто не заметит.
А после ужина пришла очередная записка от дяди Кости:
«Милый Саша! Конечно запрещено. Посылаю тебе первое издание. Их по всей России около дюжины штук. Отцу не особенно показывай, а твои гувернеры, скорее всего, не поймут, что это. Знаешь-то откуда, Сен-Жюст? Статью Пушкина читал в прошлом году?
Кстати, Александр Сергеевич совершенно прав: стиль у Радищева ужасный. Но ты сам напросился.
Жинка моя всем хвастается твоим стихотворением. Хотя, по-моему, перебой ритма в последней строке все портит.
Твой дядя Костя».
Письмо было написано по-английски (ну, кроме слова «жинка»). Причем даже без ошибок.
Ну, подумал Саша, не один же я такой умный!
К письму прилагался средней толщины том в простой бумажной обложке. Год издания: 1790.
В девятом классе «Путешествием» он благополучно манкировал. Учителя и не давили особенно. Текст 18-го века! Нервы нужны железные, чтобы такое читать.
И Саше живо вспомнилось стихотворение Окуджавы:
Пройдут недолгие века — напишут школьники в тетрадке
все то, что нам не позволяет писать дрожащая рука...
И у каждого века свои запрещенные шедевры, а разрешают их только тогда, когда они теряют актуальность. А что-то другое, злободневное, интересное и волнующее — уже вновь запрещено.
Саша ответил на том же языке.
«Дорогой дядя Костя!
Нет, статью Пушкина о Радищеве я не читал. Было бы интересно, но я хочу сначала составить свое мнение, иначе Александр Сергеевич задавит меня своим авторитетом.
За книгу спасибо огромное!
Можно мне этот раритет с карандашом прочитать? Я знаю, что рукописи не горят, но все равно боюсь испортить.
Если нас раскроют, надо ли мне молчать, как в подвалах святейшей инквизиции или я могу назвать твое имя?
Можно ли потом дать это почитать Никсе?
Твой Саша».
Ответ пришел только на следующий день, около восьми утра.
«Рукописи горят, Саша, — писал Константин Николаевич. — Еще как горят!
Но я, конечно, понял, о чем ты.
Читай с карандашом. Не думаю, что автор мечтал о том, чтобы его книга стояла на библиотечной полке, горничные сдували с нее пыль, и никто не смел ее даже ногтями почеркать. Это по сути публицистика.
Имя мое называй, если папa спросит. Я сам с ним объяснюсь. Ты будешь помощником старшему брату, и тебе надо знать реальную ситуацию в стране.
Никсе не можно, а нужно это прочитать, если, конечно, он сам захочет.
Твой дядя Костя».
«Путешествие» Саша начал читать еще накануне и ответил тут же:
«Стиль Радищева совсем не плох, просто текст надо разбить на абзацы, и записать диалог в столбик — тогда он будет гораздо лучше читаться. Александр Сергеевич несправедлив.
А фраза: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала» — просто гениальна, хотя и старомодна. Думаю, еще пару веков будут цитировать.
Дядя Костя, а действительно помещик
