— Это не по правилам, — отрезал отец.
— Микроскоп тоже нельзя? — спросил Саша.
— Ты что в ученые собрался? — вздохнул папa.
— Просто интересно. У Мадам Мишель наверняка есть.
— Да, — кивнула мамa.
— Тогда я у нее попрошу.
— А уж переписка с кем угодно… — поморщился царь.
— Екатерина Великая переписывалась с Вольтером и Дидро, Елена Павловна — с Жоржем Кювье. А с кем переписывался Петр Великий — подумать страшно. Разве я так уж много хочу?
— Тебе рано, — отрезал царь. — Попроси что-нибудь другое.
— Я просто сделал то, что должен был сделать. И зря стал о чем-то просить. Извините. Ничего не надо.
Глаза мамa наполнились слезами.
— Я подумаю, — сказал папa.
С улицы послышался цокот копыт и скрип экипажа. Из коридора шаги, шуршание шелков и голоса. В столовую вошел лакей и объявил…
— Великий князь Константин Николаевич с супругой Великой княгиней Александрой Иосифовной и сыном Великим князем Николаем Константиновичем, — доложил лакей.
Этого Николая Константиновича, по-домашнему, Николу, Саша помнил по родословному древу, нарисованному Никсой. Около имени «Никола» имелась надпись: «шкодливейшее существо».
Шкодливейший оказался хорошеньким мальчиком лет восьми. С озорными глазками и в белой рубашечке.
А дядю Костю Саша узнал сразу. Он был слишком непохож на папa: ниже царя на полторы головы, полный, в пенсне и в штатском: сюртук, жилет, брюки.
Тетя Санни (которая Александра Иосифовна) оказалась стройной красавицей под тридцать с голубыми глазами и роскошными золотисто-рыжими локонами. Вот, кто будет главным рекламным агентом его шампуня!
Папa обнялся с родственниками и пригласил всех к столу.
Вместе с гостями в столовую проник Моксик и устроился под столом.
Предательская собака!
Разговор сначала прочно встал на светские рельсы, а именно тетя Санни болтала о всякой ерунде, произнося все с немецким акцентом, низким с хрипотцой голосом, а дядя Коко влюбленно смотрел на нее.
Саша заскучал.
Ну, блин! И ради этого надо было Робеспьера приглашать?
Володька смачно уплетал все сладкое, что было в его досягаемости, и после бисквита облизал пальцы, чем вызвал суровый взгляд мамa, и поверг в ужас Сашу, который до одури боялся вилку-то взять не в ту руку.
Он живо вспомнил старый советский мультфильм, где мама приглашает к сыну учительницу хороших манер, потому что мечтает для него о всемирной славе пианиста, и ужасно боится, чтобы он не оплошал на каком-нибудь приеме.
Этот старый плебейский страх несколько утих за тридцать лет постсоветской жизни, но сейчас грозил возродиться с новой силой.
«Все-таки не зря этого поросенка спасал! — подумал Саша, придя в себя. — Все не так страшно!»
Шкодливейший Никола пальцев не облизывал, зато смотрел уж очень задорно, видимо, обдумывая, что бы такое выкинуть.
Наконец, тетя Санни перешла от сплетен к театру и музыке.
— Саша, я выучила первую часть твоей прелестной пьесы, — сказала она.
— Моей? Тетя Санни, она не моя.
— Ну, если тебе угодно говорить, что это Бетховен, пусть будет Бетховен. Давай после чая сыграем вместе. Я начну, а ты продолжишь.
— Конечно, тетя Санни.
Дядя Коко воспользовался образовавшейся паузой и сказал, обращаясь к папa:
— Все-таки мне кажется, что новые рескрипты об улучшении крестьянского быта…
— Костя! — оборвал папa. — Мы договорились.
— Хорошо, хорошо, — сказал так называемый «Робеспьер».
После обеда Саша сел с тетей Санни за рояль, а Никола занялся кормлением Моксика пирожным и был временно нейтрализован. Может, сегодня обойдется?
Александра Иосифовна играла вполне себе. Потом ее сменил дядя Коко, который, оказывается, тоже выучил первую часть.
— Дядя Костя, что вы хотели сказать про крестьянский быт? — тихо спросил Саша, когда эстафета «К Элизе» перешла к нему.
— Улучшение крестьянского быта, — еще тише сказал Константин Николаевич. — Эмансипация.
— Эмансипация?
— Освобождение крестьян. Ты не помнишь этого слова?
— Помню, конечно…
— И давай на «ты». Всегда же на «ты» были.
— Я папa «вы» говорю, — заметил Саша.
— Он государь. Хотя он был на «ты» с твоим дедом.
— Дядя Костя, а что не так с рескриптами?
— Давай потом там поговорим, — и Константин Николаевич указал глазами на террасу.
Доиграв, Саша с дядей Костей вышли на террасу. А Никса увязался следом.
Солнце клонилось к закату, уходя на запад, за дворец, и погружая в тень сад.
Константинович Николаевич оперся на балюстраду и закурил сигарету.
— Понимаешь, Саша, — начал он. — Сначала эмансипацией занимался Ланской Сергей Степанович, который подготовил свой проект. Потом Саша (твой папa) ввел туда Якова Ростовцева, человека безусловно честного, но первоначально противника реформы.
— Того Ростовцева, который донес дедушке на декабристов? — спросил Саша.
— Да-а. Который донес папa, но никого не назвал. И одновременно поставил в известность об этом своего друга Рылеева.
— И Ростовцев был противником реформы?
— До поры до времени, потом передумал. Ланской, кстати, тоже был в «Союзе благоденствия», но вовремя вышел. Ну, кто из их поколения там не был? Даже дядя Мишель шутил, что еще немного, и они бы и его втянули.
— Михаил Павлович?
— Совершенно точно. Михаил Павлович. Так вот Ростовцев предлагает, чтобы помещики выделяли земли крестьянам по своему усмотрению.
— Так нельзя! — тихо сказал Саша. — Будет произвол. Они же заинтересованные лица.
Дядя Костя повернулся к нему и посмотрел очень внимательно.
— Вот и я так считаю, — еще тише сказал он. — И оброк по этому проекту остается, хотя и облегченный. И барщина остается, хотя и законодательно ограниченная. И община остается, потому что разрушать общину — это мера насильственная. И круговая порука.
— В чем же освобождение?
— Продать или купить крестьянина будет уже нельзя, высечь или сослать без суда — тоже. И власть помещика переходит на сельское общество, а не на каждого крестьянина, как вещь.
— А Ланского совсем отстранили? — спросил Саша.
— Ланской — министр внутренних дел, — вмешался Никса.
— Вот именно, — сказал дядя Костя. — Но был создан Главный комитет по крестьянскому делу во главе с твоим папa и поставлен выше министерства, так что Ланской теперь ему подчиняется. А еще созданы Редакционные комиссии, которые подчиняются только твоему папa, и которые возглавил Ростовцев.
Саша несколько подвис от такой бюрократической загогулины.
— Честно говоря, мне хочется схему всего этого нарисовать, чтобы понять, кто кому подчиняется.
— Я тебе нарисую, — небрежно бросил дядя Костя.
— Вам можно писать?
— «Тебе», Саша, «тебе». Пиши, конечно.
Саша кивнул.
— Спасибо!
— Но не так плохи Редакционные комиссии, как губернские комитеты, — продолжил Константин Николаевич. — Там сначала шла речь о выкупе крестьянами самих себя, как личностей, потом об освобождении без земли, потом об ограничении крестьянских наделов. И у либералов в комитетах меньшинство. Причем повсеместно.
— В России у либералов всегда меньшинство, — хмыкнул Саша.
Дядя Коко посмотрел еще внимательнее.
— А кто входит в губернские комитеты? — спросил Саша.
— Выборные от дворянства, — пояснил Константин Николаевич.
— Тогда трудно ожидать от них другой позиции, — заметил Саша. — Если бы там были крестьяне, расклад бы радикально изменился.
— Ты считаешь, что нужно ввести в комитеты крестьян?
— По-моему, это логично, — сказал Саша. — Они же заинтересованная сторона.
— Саша, знаешь, как тебя за глаза прозвали? — поинтересовался дядя Костя.
— Бульдожка, Мака, — поморщился Саша. — Но не надо! Мне эти собачьи клички не нравятся.
Дядя Костя хмыкнул.
— Как бы ни так! Это все в прошлом. Ты теперь у нас Сен-Жюст.
— И когда я удостоился?
— После разговора с Тютчевой.
Саша повернулся к дворцу и окинул его взглядом.
— Дядя Костя, у него точно стены не стеклянные?
— Стеклянные, не сомневайся, — без тени улыбки сказал Константин Николаевич.
— Вообще, это несправедливо, — заметил Саша. — Я противник смертной казни.
— Наслышан, — сказал Константин Николаевич. — Так и Сен-Жюст с этого начинал.
— Не знал.
— Теперь знаешь. Гюго начитался? «Последний день приговоренного к смерти»?
— На русском или на французском? — спросил Саша.
— Его, по-моему, нет на русском.
— У меня с французским пока не блестяще. Наберу словарный запас — обязательно прочитаю.
— Наслышан про карточки. Это даже эпичнее, чем спасение Володи.
— Семь подвигов Геракла, — усмехнулся Саша.
— Пока два.
— Откуда об этом известно? Телеграф?
— Лакеи куда болтливее, — усмехнулся Константин Николаевич. — А по поводу смертной казни, Саша, это что-то вроде введения всеобщего образования. Пока не для нас.
— Елизавета Петровна как-то обходилась.
— Елизавета Петровна не освобождала крестьян!
— У нее были свои проблемы.
— Саша, ты не понимаешь, в какой стране живешь! Мы с твоим папa тоже не вполне понимали. Во время подготовки реформы начали собирать статистику по волостям. Помещики должны были отчитаться, сколько у них грамотных крестьян. И что ты думаешь? Пришли нам в основном точечки. Но бывало и похуже: за помещицу такую-то (неграмотную) расписался такой-то.
— Помещица неграмотная? — опешил Саша. — Не может быть!
— В этой стране все может быть, — философски заметил дядя Костя. — А ты: всеобщее образование! Тут бы хоть помещики расписываться умели.
— Значит, всеобщее образование более, чем актуально, — сказал Саша.
— Ну, ты упрям! Никса, когда ты будешь этого прожектера в Сибирь ссылать генерал-губернатором, сразу готовь деньги на сеть сибирских университетов.
— Он мне самому пригодится, — сказал Никса.
— Ну, мучайся, — вздохнул дядя Костя и затянулся полу-сгоревшей сигаретой.
— Насчет сибирских университетов — блестящая идея, — отреагировал Саша. — Учту обязательно. Что там? Томск, Омск…
— Ладно, оставим университеты, — сказал Константин Николаевич. — Вернемся на землю. Общинную. Которую ты собираешься в свободную продажу пустить. Ты хоть понимаешь, к чему это приведет?
— К падению цен.
— Ну, допустим.
— И крепкие хозяева смогут докупать землю и богатеть.
— Угу, а слабые продавать и идти по миру. Сколько бродяг ты готов повесить, противник смертной казни?
— Дядя Костя, вы передергиваете! Это не английские огораживания. Я никого не собираюсь насильно сгонять с земли. А эта идея о том, что можно кого-то облагодетельствовать, отняв у него свободу, — чисто рабовладельческая!
— «Ты». Скажи еще плантаторская. Герцен любит это слово. Он, кстати, за общину.
— Это характеризует его не с лучшей стороны. Для социалистов у меня вообще нет других слов, кроме тех, за которые мне выговаривает Гогель.
— Саш, ты не уходи от ответа. Так как насчет числа виселиц?
— Не будет никаких виселиц! Крестьяне, продавшие землю, получат начальный капитал для того, чтобы устроиться в городе, и станут торговцами, ремесленниками или наемными работниками. В промышленности понадобятся рабочие руки. А за строительство жилья, школ и больниц для рабочих надо давать налоговые льготы.
— Саш, ну, какой начальный капитал! Пропьют все! Ты этот народ не знаешь!
— То есть надо ограничить свободу трезвых и сознательных, чтобы защитить бездельников и пьяниц?
— То есть последних тебе не жаль?
— Жаль. Но их не на этом этапе надо защищать! Не ценой чужой свободы!
— А на каком этапе?
И дядя Костя затянулся.
— Я обдумаю, — сказал Саша. — Но кабаки надо позакрывать.
— Все позакрывать?
— Нет, тогда точно будет революция.
И Саша живо вспомнил двух энтузиастов антиалкогольных кампаний: Николая Второго и Горбачева Михаила Сергеевича. Первый ввел сухой закон, второй вырубал виноградники.
Когда русский народ трезвеет, он вдруг осознает, что обирающая его власть не так прекрасна, как кажется с большого бодуна. И сносит ее на хрен.
— Ну, хоть это ты понимаешь! — расхохотался дядя Костя.
— Папa считает, что я ничего не понимаю. Готов согласиться. Но это не значит, что я буду оставаться в неведении. Дядя Костя… ты не мог бы помочь мне с информацией? Статистика (которая есть), проекты, рескрипты, записки…
— Ты готов читать статистические справочники?
— Да.
— Ты раньше книги боялся, как огня. Любой!
— Я изменился.
— Никса! Когда какой-нибудь Наполеон Третий будет пытаться всучить тебе Новую Каледонию в обмен на этого паршивца — ты не иди на поводу, прогадаешь.
— Я его и за Париж не отдам, — сказал Никса.
— Да, ты тоже не дурак, — констатировал дядя Костя. — Хоть и меньше болтаешь.
Потушил бычок прямо о перила и бросил на дорожку возле террасы.
И закурил новую сигарету.
А Саша задумался, с какой кампании лучше начать: с антиалкогольной, или с антитабачной.
— Никса и должен быть над схваткой, — сказал он.
— Пожалуй… — проговорил дядя Костя.
— Зря Александр Павлович Сперанского Бонапарту за королевство не отдал, — заметил Саша. — Все равно ведь сослал: ни себе, ни людям.
— Да? — переспросил Константин Николаевич. — Готов поверить, что ты не вылезаешь из библиотеки.
— Именно так. Из бабушкиной, в Коттедже.
— Ты раньше говорил: «бабинька», — заметил дядя Костя.
— Теперь мне кажется, что это слишком по-детски. Хотя, мило. Может быть, вернусь.
— Давай, ей нравится.
— Как бы она меня не выгнала, когда вернется. Я там поселился и полностью оккупировал пианино.
— А ты ей «К Элизе» сыграй. Не то, что не выгонит. Не отпустит!
— Спасибо за совет.
— А ты Штрауса не играешь? А то Санни очень любит.
— Которого?
— Младшего.
— Вальс «Голубой Дунай». Но я его наизусть не помню. Ноты нужны.
— «Голубой Дунай»? Никогда не слышал.
— Ну, может быть, я что-то путаю.
— Никогда ты ничего не путаешь! — сказал дядя Костя и затянулся. — На сон-то времени хватает?
— Революционер отдыхает только в могиле.
— Сен-Жюста цитируешь?
— Надо же поддерживать репутацию.
— Саше... твоему папa сейчас очень нужна поддержка, — сказал дядя Костя. — Так что мы все готовы замолчать, лишь бы дело делалось. И не только я. Что я? Даже Герцен. Читал в февральском номере статью: "Ты победил, Галилеянин"?
— «Колокол» вообще нет. Хотя мне все уши прожужжали и пару раз обвинили в том, что я его цитирую.
Дядя Костя хмыкнул.
— Не поделитесь? — спросил Саша.
— У меня есть, — сказал Никса, — Я тебе дам.
— Твой брат, революционер, Саша, всегда делает одну и ту же ошибку, — заметил дядя Костя. — Вы все считаете, что ваши прогрессивные устремления поддерживают буквально все. Как там пишет твой лондонский единомышленник: «и образованное меньшинство, и весь народ, и общественное мнение». А те, кто не поддерживает, — это тупые консерваторы, на чей вой можно не обращать внимания. Реальность куда печальней, Саша. И консерваторы не только выть умеют, у них еще зубы есть.
— В губернских комитетах меньшинство. Помню. А Герцен мне не единомышленник, он за общину.
— Говорить с тобой стало одно удовольствие. Как губка все впитываешь. Раньше ворон ловил. И сбежал бы после первой фразы на эту тему.
— Расту.
— Удивительно быстро… Саш, а ты можешь для меня записать твою историю про 47 самураев? В «Морском сборнике» напечатаем.
— Без проблем.
— А не хочешь ли ты поучиться морскому делу?
— Меня интересует медицина, право и естественные науки, — сказал Саша. — А морское дело… романтично, конечно. Но я не такой уж неисправимый романтик.
— Будешь под моим началом, — пообещал дядя Костя.
— Микроскоп тоже нельзя? — спросил Саша.
— Ты что в ученые собрался? — вздохнул папa.
— Просто интересно. У Мадам Мишель наверняка есть.
— Да, — кивнула мамa.
— Тогда я у нее попрошу.
— А уж переписка с кем угодно… — поморщился царь.
— Екатерина Великая переписывалась с Вольтером и Дидро, Елена Павловна — с Жоржем Кювье. А с кем переписывался Петр Великий — подумать страшно. Разве я так уж много хочу?
— Тебе рано, — отрезал царь. — Попроси что-нибудь другое.
— Я просто сделал то, что должен был сделать. И зря стал о чем-то просить. Извините. Ничего не надо.
Глаза мамa наполнились слезами.
— Я подумаю, — сказал папa.
С улицы послышался цокот копыт и скрип экипажа. Из коридора шаги, шуршание шелков и голоса. В столовую вошел лакей и объявил…
Глава 20
— Великий князь Константин Николаевич с супругой Великой княгиней Александрой Иосифовной и сыном Великим князем Николаем Константиновичем, — доложил лакей.
Этого Николая Константиновича, по-домашнему, Николу, Саша помнил по родословному древу, нарисованному Никсой. Около имени «Никола» имелась надпись: «шкодливейшее существо».
Шкодливейший оказался хорошеньким мальчиком лет восьми. С озорными глазками и в белой рубашечке.
А дядю Костю Саша узнал сразу. Он был слишком непохож на папa: ниже царя на полторы головы, полный, в пенсне и в штатском: сюртук, жилет, брюки.
Тетя Санни (которая Александра Иосифовна) оказалась стройной красавицей под тридцать с голубыми глазами и роскошными золотисто-рыжими локонами. Вот, кто будет главным рекламным агентом его шампуня!
Папa обнялся с родственниками и пригласил всех к столу.
Вместе с гостями в столовую проник Моксик и устроился под столом.
Предательская собака!
Разговор сначала прочно встал на светские рельсы, а именно тетя Санни болтала о всякой ерунде, произнося все с немецким акцентом, низким с хрипотцой голосом, а дядя Коко влюбленно смотрел на нее.
Саша заскучал.
Ну, блин! И ради этого надо было Робеспьера приглашать?
Володька смачно уплетал все сладкое, что было в его досягаемости, и после бисквита облизал пальцы, чем вызвал суровый взгляд мамa, и поверг в ужас Сашу, который до одури боялся вилку-то взять не в ту руку.
Он живо вспомнил старый советский мультфильм, где мама приглашает к сыну учительницу хороших манер, потому что мечтает для него о всемирной славе пианиста, и ужасно боится, чтобы он не оплошал на каком-нибудь приеме.
Этот старый плебейский страх несколько утих за тридцать лет постсоветской жизни, но сейчас грозил возродиться с новой силой.
«Все-таки не зря этого поросенка спасал! — подумал Саша, придя в себя. — Все не так страшно!»
Шкодливейший Никола пальцев не облизывал, зато смотрел уж очень задорно, видимо, обдумывая, что бы такое выкинуть.
Наконец, тетя Санни перешла от сплетен к театру и музыке.
— Саша, я выучила первую часть твоей прелестной пьесы, — сказала она.
— Моей? Тетя Санни, она не моя.
— Ну, если тебе угодно говорить, что это Бетховен, пусть будет Бетховен. Давай после чая сыграем вместе. Я начну, а ты продолжишь.
— Конечно, тетя Санни.
Дядя Коко воспользовался образовавшейся паузой и сказал, обращаясь к папa:
— Все-таки мне кажется, что новые рескрипты об улучшении крестьянского быта…
— Костя! — оборвал папa. — Мы договорились.
— Хорошо, хорошо, — сказал так называемый «Робеспьер».
После обеда Саша сел с тетей Санни за рояль, а Никола занялся кормлением Моксика пирожным и был временно нейтрализован. Может, сегодня обойдется?
Александра Иосифовна играла вполне себе. Потом ее сменил дядя Коко, который, оказывается, тоже выучил первую часть.
— Дядя Костя, что вы хотели сказать про крестьянский быт? — тихо спросил Саша, когда эстафета «К Элизе» перешла к нему.
— Улучшение крестьянского быта, — еще тише сказал Константин Николаевич. — Эмансипация.
— Эмансипация?
— Освобождение крестьян. Ты не помнишь этого слова?
— Помню, конечно…
— И давай на «ты». Всегда же на «ты» были.
— Я папa «вы» говорю, — заметил Саша.
— Он государь. Хотя он был на «ты» с твоим дедом.
— Дядя Костя, а что не так с рескриптами?
— Давай потом там поговорим, — и Константин Николаевич указал глазами на террасу.
Доиграв, Саша с дядей Костей вышли на террасу. А Никса увязался следом.
Солнце клонилось к закату, уходя на запад, за дворец, и погружая в тень сад.
Константинович Николаевич оперся на балюстраду и закурил сигарету.
— Понимаешь, Саша, — начал он. — Сначала эмансипацией занимался Ланской Сергей Степанович, который подготовил свой проект. Потом Саша (твой папa) ввел туда Якова Ростовцева, человека безусловно честного, но первоначально противника реформы.
— Того Ростовцева, который донес дедушке на декабристов? — спросил Саша.
— Да-а. Который донес папa, но никого не назвал. И одновременно поставил в известность об этом своего друга Рылеева.
— И Ростовцев был противником реформы?
— До поры до времени, потом передумал. Ланской, кстати, тоже был в «Союзе благоденствия», но вовремя вышел. Ну, кто из их поколения там не был? Даже дядя Мишель шутил, что еще немного, и они бы и его втянули.
— Михаил Павлович?
— Совершенно точно. Михаил Павлович. Так вот Ростовцев предлагает, чтобы помещики выделяли земли крестьянам по своему усмотрению.
— Так нельзя! — тихо сказал Саша. — Будет произвол. Они же заинтересованные лица.
Дядя Костя повернулся к нему и посмотрел очень внимательно.
— Вот и я так считаю, — еще тише сказал он. — И оброк по этому проекту остается, хотя и облегченный. И барщина остается, хотя и законодательно ограниченная. И община остается, потому что разрушать общину — это мера насильственная. И круговая порука.
— В чем же освобождение?
— Продать или купить крестьянина будет уже нельзя, высечь или сослать без суда — тоже. И власть помещика переходит на сельское общество, а не на каждого крестьянина, как вещь.
— А Ланского совсем отстранили? — спросил Саша.
— Ланской — министр внутренних дел, — вмешался Никса.
— Вот именно, — сказал дядя Костя. — Но был создан Главный комитет по крестьянскому делу во главе с твоим папa и поставлен выше министерства, так что Ланской теперь ему подчиняется. А еще созданы Редакционные комиссии, которые подчиняются только твоему папa, и которые возглавил Ростовцев.
Саша несколько подвис от такой бюрократической загогулины.
— Честно говоря, мне хочется схему всего этого нарисовать, чтобы понять, кто кому подчиняется.
— Я тебе нарисую, — небрежно бросил дядя Костя.
— Вам можно писать?
— «Тебе», Саша, «тебе». Пиши, конечно.
Саша кивнул.
— Спасибо!
— Но не так плохи Редакционные комиссии, как губернские комитеты, — продолжил Константин Николаевич. — Там сначала шла речь о выкупе крестьянами самих себя, как личностей, потом об освобождении без земли, потом об ограничении крестьянских наделов. И у либералов в комитетах меньшинство. Причем повсеместно.
— В России у либералов всегда меньшинство, — хмыкнул Саша.
Дядя Коко посмотрел еще внимательнее.
— А кто входит в губернские комитеты? — спросил Саша.
— Выборные от дворянства, — пояснил Константин Николаевич.
— Тогда трудно ожидать от них другой позиции, — заметил Саша. — Если бы там были крестьяне, расклад бы радикально изменился.
— Ты считаешь, что нужно ввести в комитеты крестьян?
— По-моему, это логично, — сказал Саша. — Они же заинтересованная сторона.
— Саша, знаешь, как тебя за глаза прозвали? — поинтересовался дядя Костя.
— Бульдожка, Мака, — поморщился Саша. — Но не надо! Мне эти собачьи клички не нравятся.
Дядя Костя хмыкнул.
— Как бы ни так! Это все в прошлом. Ты теперь у нас Сен-Жюст.
— И когда я удостоился?
— После разговора с Тютчевой.
Саша повернулся к дворцу и окинул его взглядом.
— Дядя Костя, у него точно стены не стеклянные?
— Стеклянные, не сомневайся, — без тени улыбки сказал Константин Николаевич.
— Вообще, это несправедливо, — заметил Саша. — Я противник смертной казни.
— Наслышан, — сказал Константин Николаевич. — Так и Сен-Жюст с этого начинал.
— Не знал.
— Теперь знаешь. Гюго начитался? «Последний день приговоренного к смерти»?
— На русском или на французском? — спросил Саша.
— Его, по-моему, нет на русском.
— У меня с французским пока не блестяще. Наберу словарный запас — обязательно прочитаю.
— Наслышан про карточки. Это даже эпичнее, чем спасение Володи.
— Семь подвигов Геракла, — усмехнулся Саша.
— Пока два.
— Откуда об этом известно? Телеграф?
— Лакеи куда болтливее, — усмехнулся Константин Николаевич. — А по поводу смертной казни, Саша, это что-то вроде введения всеобщего образования. Пока не для нас.
— Елизавета Петровна как-то обходилась.
— Елизавета Петровна не освобождала крестьян!
— У нее были свои проблемы.
— Саша, ты не понимаешь, в какой стране живешь! Мы с твоим папa тоже не вполне понимали. Во время подготовки реформы начали собирать статистику по волостям. Помещики должны были отчитаться, сколько у них грамотных крестьян. И что ты думаешь? Пришли нам в основном точечки. Но бывало и похуже: за помещицу такую-то (неграмотную) расписался такой-то.
— Помещица неграмотная? — опешил Саша. — Не может быть!
— В этой стране все может быть, — философски заметил дядя Костя. — А ты: всеобщее образование! Тут бы хоть помещики расписываться умели.
— Значит, всеобщее образование более, чем актуально, — сказал Саша.
— Ну, ты упрям! Никса, когда ты будешь этого прожектера в Сибирь ссылать генерал-губернатором, сразу готовь деньги на сеть сибирских университетов.
— Он мне самому пригодится, — сказал Никса.
— Ну, мучайся, — вздохнул дядя Костя и затянулся полу-сгоревшей сигаретой.
— Насчет сибирских университетов — блестящая идея, — отреагировал Саша. — Учту обязательно. Что там? Томск, Омск…
— Ладно, оставим университеты, — сказал Константин Николаевич. — Вернемся на землю. Общинную. Которую ты собираешься в свободную продажу пустить. Ты хоть понимаешь, к чему это приведет?
— К падению цен.
— Ну, допустим.
— И крепкие хозяева смогут докупать землю и богатеть.
— Угу, а слабые продавать и идти по миру. Сколько бродяг ты готов повесить, противник смертной казни?
— Дядя Костя, вы передергиваете! Это не английские огораживания. Я никого не собираюсь насильно сгонять с земли. А эта идея о том, что можно кого-то облагодетельствовать, отняв у него свободу, — чисто рабовладельческая!
— «Ты». Скажи еще плантаторская. Герцен любит это слово. Он, кстати, за общину.
— Это характеризует его не с лучшей стороны. Для социалистов у меня вообще нет других слов, кроме тех, за которые мне выговаривает Гогель.
— Саш, ты не уходи от ответа. Так как насчет числа виселиц?
— Не будет никаких виселиц! Крестьяне, продавшие землю, получат начальный капитал для того, чтобы устроиться в городе, и станут торговцами, ремесленниками или наемными работниками. В промышленности понадобятся рабочие руки. А за строительство жилья, школ и больниц для рабочих надо давать налоговые льготы.
— Саш, ну, какой начальный капитал! Пропьют все! Ты этот народ не знаешь!
— То есть надо ограничить свободу трезвых и сознательных, чтобы защитить бездельников и пьяниц?
— То есть последних тебе не жаль?
— Жаль. Но их не на этом этапе надо защищать! Не ценой чужой свободы!
— А на каком этапе?
И дядя Костя затянулся.
— Я обдумаю, — сказал Саша. — Но кабаки надо позакрывать.
— Все позакрывать?
— Нет, тогда точно будет революция.
И Саша живо вспомнил двух энтузиастов антиалкогольных кампаний: Николая Второго и Горбачева Михаила Сергеевича. Первый ввел сухой закон, второй вырубал виноградники.
Когда русский народ трезвеет, он вдруг осознает, что обирающая его власть не так прекрасна, как кажется с большого бодуна. И сносит ее на хрен.
— Ну, хоть это ты понимаешь! — расхохотался дядя Костя.
— Папa считает, что я ничего не понимаю. Готов согласиться. Но это не значит, что я буду оставаться в неведении. Дядя Костя… ты не мог бы помочь мне с информацией? Статистика (которая есть), проекты, рескрипты, записки…
— Ты готов читать статистические справочники?
— Да.
— Ты раньше книги боялся, как огня. Любой!
— Я изменился.
— Никса! Когда какой-нибудь Наполеон Третий будет пытаться всучить тебе Новую Каледонию в обмен на этого паршивца — ты не иди на поводу, прогадаешь.
— Я его и за Париж не отдам, — сказал Никса.
— Да, ты тоже не дурак, — констатировал дядя Костя. — Хоть и меньше болтаешь.
Потушил бычок прямо о перила и бросил на дорожку возле террасы.
И закурил новую сигарету.
А Саша задумался, с какой кампании лучше начать: с антиалкогольной, или с антитабачной.
— Никса и должен быть над схваткой, — сказал он.
— Пожалуй… — проговорил дядя Костя.
— Зря Александр Павлович Сперанского Бонапарту за королевство не отдал, — заметил Саша. — Все равно ведь сослал: ни себе, ни людям.
— Да? — переспросил Константин Николаевич. — Готов поверить, что ты не вылезаешь из библиотеки.
— Именно так. Из бабушкиной, в Коттедже.
— Ты раньше говорил: «бабинька», — заметил дядя Костя.
— Теперь мне кажется, что это слишком по-детски. Хотя, мило. Может быть, вернусь.
— Давай, ей нравится.
— Как бы она меня не выгнала, когда вернется. Я там поселился и полностью оккупировал пианино.
— А ты ей «К Элизе» сыграй. Не то, что не выгонит. Не отпустит!
— Спасибо за совет.
— А ты Штрауса не играешь? А то Санни очень любит.
— Которого?
— Младшего.
— Вальс «Голубой Дунай». Но я его наизусть не помню. Ноты нужны.
— «Голубой Дунай»? Никогда не слышал.
— Ну, может быть, я что-то путаю.
— Никогда ты ничего не путаешь! — сказал дядя Костя и затянулся. — На сон-то времени хватает?
— Революционер отдыхает только в могиле.
— Сен-Жюста цитируешь?
— Надо же поддерживать репутацию.
— Саше... твоему папa сейчас очень нужна поддержка, — сказал дядя Костя. — Так что мы все готовы замолчать, лишь бы дело делалось. И не только я. Что я? Даже Герцен. Читал в февральском номере статью: "Ты победил, Галилеянин"?
— «Колокол» вообще нет. Хотя мне все уши прожужжали и пару раз обвинили в том, что я его цитирую.
Дядя Костя хмыкнул.
— Не поделитесь? — спросил Саша.
— У меня есть, — сказал Никса, — Я тебе дам.
— Твой брат, революционер, Саша, всегда делает одну и ту же ошибку, — заметил дядя Костя. — Вы все считаете, что ваши прогрессивные устремления поддерживают буквально все. Как там пишет твой лондонский единомышленник: «и образованное меньшинство, и весь народ, и общественное мнение». А те, кто не поддерживает, — это тупые консерваторы, на чей вой можно не обращать внимания. Реальность куда печальней, Саша. И консерваторы не только выть умеют, у них еще зубы есть.
— В губернских комитетах меньшинство. Помню. А Герцен мне не единомышленник, он за общину.
— Говорить с тобой стало одно удовольствие. Как губка все впитываешь. Раньше ворон ловил. И сбежал бы после первой фразы на эту тему.
— Расту.
— Удивительно быстро… Саш, а ты можешь для меня записать твою историю про 47 самураев? В «Морском сборнике» напечатаем.
— Без проблем.
— А не хочешь ли ты поучиться морскому делу?
— Меня интересует медицина, право и естественные науки, — сказал Саша. — А морское дело… романтично, конечно. Но я не такой уж неисправимый романтик.
— Будешь под моим началом, — пообещал дядя Костя.
