— А ты не знаешь, чем кончится Кавказская война?
— За что мы там воюем?
— За Чечню и Дагестан.
— Победим. Но Чечня так и останется незаживающей раной, так и будет рваться на свободу вплоть до конца двадцатого века. В Дагестане будет спокойнее.
— Что станет с имамом Шамилем?
— Мы возьмем его в плен, — сказал Саша.
— Когда? — спросил Александр Николаевич.
— Не знаю.
— Мы победим в Средней Азии?
— Что мы хотим покорить?
— Царства Хивинское и Бухарское.
— Бухара будет завоевана, — сказал Саша. — Пока не отложится в конце двадцатого века.
— А Хива?
— Плохо понимаю, что это. Может быть, есть другое название?
— Хорезм.
— Будет наш, — кивнул Саша. — Пока не отложится в конце двадцатого века.
Царь взял из пепельницы недокуренную сигару и затянулся.
— Саша, что там в конце двадцатого века? — спросил он.
— Четвертая русская революция, — ответил Саша.
— Четвертая… — повторил царь. — Хоть последняя?
— Не знаю. Но думаю, что нет.
— Империя полностью распадется?
— Чечня и Дагестан останутся. На моей памяти.
— А Польша? — спросил царь.
— Отложится еще после третьей, семьюдесятью годами раньше. Впрочем, не все почитают эту третью революцией. Некоторые называют Октябрьским переворотом. И я, в общем с ними. Самая разрушительная. По крайней мере, по числу жертв.
— Эта та, по сравнению с которой весь якобинский террор — милый пикник утонченных интеллигентов? — вмешался Никса.
— Да, — сказал Саша.
— Никса, это Саша так сказал? Про пикник?
Никса кивнул.
— Будет больше жертв, чем во Франции? — спросил Александр Николаевич.
— Намного, — сказал Саша.
— Никса, что он еще наговорил? — спросил император.
И в его объятиях стало как-то неуютно.
— Что всю семью последнего русского императора расстреляют вместе со слугами и лейб-медиком, — сказал Никса. — Что этого царя будут звать Николай Второй, но что это не я, потому что я не буду править.
— Саша, это так? — спросил государь.
— Да. Но я не фаталист. Не зря же мне это показали. Возможно, удастся предотвратить. Мне кажется, что история — это такое железнодорожное полотно с развилками. На развилке можно перевести стрелку и пустить поезд в другом направлении. Эти развилки называются «точками бифуркации» — моменты крайней нестабильности. Что бы было, если бы Юлий Цезарь не пошел в тот день в Сенат?
— Саша еще предсказал твою смерть, папa, — добавил Никса.
— Когда? — спросил император.
— Примерно лет через двадцать, если ничего не удастся изменить, — сказал Саша.
— Убьют? — спросил Александр Николаевич.
— Да, террористы. Бросят бомбу.
— Как в Наполеона Третьего? — спросил царь.
— Примерно.
— Но он спасся.
— Это будет не первое покушение, — заметил Саша.
— Какое по счету? — поинтересовался император.
И снова затянулся.
— Не знаю, — сказал Саша. — Вначале будут пытаться застрелить. Но не получится.
— Наполеона тоже убьют?
— Нет. Он попадет в плен и будет низложен.
— Когда?
— Не помню. Мне кажется до 1870-го года. Или вскоре после него.
— И что будет после Наполеона?
— Республика. Впрочем, не уверен. Французы изобретательны.
— А после русских революций?
— После первой: умеренно конституционная монархия. С парламентом и некоторыми гражданскими свободами. Но элементы самодержавия останутся, так что у меня компетентности не хватает на то, чтобы правильно это назвать. Но царь будет распускать одну Думу за другой, и этого ему не простят. И не только этого. Экономические проблемы не будут решены, и поражение в войне станет детонатором новой революции. В нестабильной ситуации лучше не ввязываться в войны. Первая революция тоже будет после поражения в войне.
— С кем?
— С Японией.
— Мы проиграем войну дикой Японии?
— Я бы не стал над ними надмеваться. У них тоже будет революция, но гораздо раньше, чем у нас. Как ни странно, целью и результатом революции будет свержение сёгуната и восстановление власти императора. И это им на пользу пойдет.
— Может и в Китае будет революция?
— Да. Свергнут цинскую династию. Последний император отречется от престола. Это будет между нашей первой и нашей второй. Ни одна абсолютная монархия не переживет ближайшие 60 лет. По крайней мере, в Европе.
Император затянулся еще раз, и огонь сигары опасно близко подобрался к пальцам.
— Никса, — сказал он. — Выйди. Подожди в коридоре.
И убрал руку с его плеча.
Никса покорно встал, но был крайне расстроен.
— Папa! — сказал Саша. — Мне кажется, Никса тоже должен знать.
— Саша, здесь я решаю, кто, что должен знать, — отрезал император.
Никса вышел и закрыл за собой дверь.
Небо за левым окном стало совсем багровым. Кабинет окутали сумерки.
Царь позвонил в колокольчик, и в комнату вошел лакей.
— Свечи зажги, — приказал император.
Он молча курил, пока слуга зажигал свечи в подсвечниках на ближайшем письменном столе, по пять на каждом.
— В Европе останутся монархии? — спросил царь, когда лакей ушел.
— Да, конституционные. Дания, Швеция, Норвегия, Нидерланды, Бельгия, Великобритания. Но у них все супер замечательно. Верхние строчки во всех рейтингах из серии «Лучшие страны мира». Не уверен, что это связано с монархией. Финляндия там же, однако парламентская республика.
— Та-ак, — протянул царь.
Попытался докурить остаток сигары, но обжег пальцы, поморщился и бросил его в пепельницу.
— Сиди, — бросил Саше.
Отошел к письменному столу и вернулся с большой золотой шкатулкой божественной красоты: бриллианты по периметру, бриллиантовый вензель в центре и два выпуклых золотых грифона по обе стороны от вензеля.
В шкатулке оказались сигары.
Взял одну, прикурил от вполне современного вида спички.
— Когда Финляндия отложится? — спросил он.
— После третьей революции, примерно тогда же, когда и Польша, — сказал Саша. — Ее потом попытаются вернуть, но безуспешно. Финны отобьются.
— Что будет после первой революции, я понял. Саша, что будет после второй?
— Очень короткий период с временным правительством и выборами в Учредительное собрание.
— Что решит Учредительное собрание?
— Ничего. Его разгонят сразу после Октябрьского переворота.
— Это который третья революция?
— Да.
— После нее будет республика?
— Не совсем, точнее одно название. Будет тоталитарная диктатура с полным запретом частной собственности, предпринимательства и отсутствием каких-либо гражданских свобод.
— На чем же она будет держаться?
— Сначала на массовом терроре, потом — на массовом воровстве и теневой экономике. Четвертая революция ее свергнет, но приведет к распаду той части страны, которая еще сохранит единство. Отложится вся Прибалтика, Украина, Белоруссия, Грузия, большая часть Кавказа и Средняя Азия.
— Почему ты считаешь, что будет пятая революция?
— Потому что там снова диктатура и тотальная власть спецслужб. Это, как если бы сейчас Россией управляло Третье Отделение.
— В этом что-то есть, — заметил царь.
— Ничего хорошего, — поморщился Саша. — К тому же они просто фанатично повторяют все ошибки, которые привели к первым двум русским революциям.
— Саша, почему Никса не будет править?
— Не знаю. Николай Второй — это не он. Ни время, ни внешность не совпадает.
— Не доживет?
— Теоретически может, но ему будет за семьдесят. Последнему русскому царю будет около пятидесяти, а наследнику — тринадцать.
— Они расстреляют тринадцатилетнего мальчика?
— Да. И девочек немногим старше.
Император снова затянулся и выдохнул сигарный дым.
— У Никсы язвы на шее, — сказал Саша. — Я хочу понять, что это.
— Золотуха.
— Я хочу понять, что такое золотуха.
— От этого не умирают.
— Здесь очень низкий уровень медицины, — заметил Саша. — Даже я, дилетант, знаю больше.
Царь усмехнулся.
— Давайте я вам все это на бумаге изложу? — сказал Саша. — События, даты, если знаю, точки бифуркации, где я думаю, что можно что-то изменить. Если ничего не исполнится — так и слава Богу — значит, бред. Может, это поможет мне сохранить разум. А вот, если начнет исполняться, значит, мы на этом дурном пути.
— Хорошо. Только дай мне слово, что никому больше об этом не скажешь.
— Об этом не скажу. Но я не всегда понимаю, где прошлое, а где будущее. Я Зиновьеву рассказал про Болгарию совсем не потому, что хотел продемонстрировать мой пророческий дар. Просто он упомянул Русско-турецкую войну, в которой участвовал. А я помнил, что война, вернувшая независимость Болгарии, называлась Русско-турецкой. Вот и предположил, что Болгария свободна.
— Знаешь, Саша, это все слишком безумно для бреда, — сказал император и затянулся. — И говоришь ты не как тринадцатилетний мальчик. Я совсем тебя не узнаю.
— Мне снилось, что я прожил в будущем 50 с лишним лет.
— Похоже, — вздохнул царь.
— Есть еще один способ проверить, бред это или не бред. Я Никсе упомянул про роман Чернышевского «Что делать?» Вы тоже никогда о нем не слышали?
— Об этом персонаже слышал, — поморщился Александр Николаевич. — О романе — нет.
— Я думаю, что эта книга еще не написана, если конечно я не выдумал ее в своих снах. Я могу составить список произведений 19 века, которые трудно не заметить. Я не помню ни годов их написания, ни годов выхода. Так что там будут вперемежку и вышедшие, и еще не написанные. Если это не бред, они будут постепенно появляться. Даже не знаю, что раньше сработает: события или книги.
— Или ничего.
— Или ничего. Конечно.
— Хорошо, пиши.
Государь встал, и Саша понял, что аудиенция окончена.
Резко поднялся вслед за ним. Может быть, слишком резко.
Голова закружилась, и Саша рухнул на диван и потерял сознание.
Пришел в себя от запаха нашатырного спирта.
— Барышня! — прокомментировал царь, бросая на столик, смоченный нашатырем платок.
— Переоценил свои силы, — сказал Саша. — Простите.
— Это я переоценил твои силы, — возразил император.
Он встал, подошел к двери в коридор и позвал:
— Никса!
Тот вернулся в кабинет.
— Проводи брата! — приказал царь. — Он еще не настолько здоров, как мы надеялись.
И обнял обоих сыновей на прощание.
Когда они шли по коридору, за окном догорал закат. Под окном был зажжен фонарь, и светил каким-то непривычным неровным светом.
— Газовый? — спросил Саша.
— Конечно, — кивнул Никса. — По лестнице подняться сможешь?
— Есть альтернатива?
— Конечно, матушкин лифт.
Под той самой дубовой лестницей, по которой они спускались сегодня к царю, располагались деревянные двери, действительно похожие на двери лифта.
Саша поискал глазами кнопку, даже на всякий случай пощупал деревянную панель рядом с дверями, но безуспешно.
Николай открыл двери, и они оказались в плетеной кабине.
Здесь на стене висел колокольчик со шнурком.
Никса позвонил.
— Какая интересная система, — заметил Саша.
Лифт заскрипел и медленно пополз вверх.
— А, как это устроено? — проговорил Саша. — Он на паровой или на электрической тяге?
— На ручной, — сказал Никса. — В подвале сидят двое рабочих и крутят колесо.
— Понятно. Холопы.
Лифт достиг второго этажа и со скрежетом остановился. Двери, естественно, надо было открывать вручную.
— Признаться, у меня была мысль объявить забастовку и больше ничего ему не рассказывать после того, как он тебя выставил, — сказал Саша, когда они вышли из лифта. — Но смалодушничал.
— Ты обязан был все ему рассказать, выгнал он меня или нет.
— На самом деле, добавились только детали.
— На самом деле, после болезни у тебя образовалась изрядная каша в голове, — заметил Никса.
— До болезни было лучше?
— До болезни было пусто. У меня для тебя тоже будет must read, и попробуй только не прочитать.
— Я люблю читать, Никса.
— Раньше это относилось только к приключенческим романам.
— Расту. Я, кстати, смалодушничал еще в одном…
— Ну, кайся.
— У вас вообще знают, что курить как бы не очень полезно?
— Нет. А что такое?
— Обструктивная болезнь легких, рак и много чего еще. Такими темами папa скурит себе легкие лет за десять. Я не решился ему сказать.
— Он бы тебя не послушал, даже, если это правда. Наши эскулапы молчат.
— Надо с этим что-то делать, — сказал Саша. — Честно говоря, здесь много с чем надо что-то делать.
— Хочешь на своем горбу перетащить страну стразу из 19-го века в 21-й?
— Моего горба не хватит. Мне и так в какой-то момент показалось, что я оттуда не выйду.
— У нас не расстреливают тринадцатилетних мальчиков, — заметил Никса.
— Ты что подслушивал?
— Специально нет. Это у нас двери такие, — Николай пожал плечами. — Папa приказал ждать в коридоре — я ждал в коридоре.
— Угу! Лучший способ игнорирования приказов — это их доскональное исполнение, — хмыкнул Саша.
— А ты как-то неровно дышишь по отношению к четвертой революции.
— Четвертая революция — самая правильная. После четвертой революции смогли перезахоронить останки семьи последнего императора: из общей могилы — в Петропавловскую крепость. А те, кто выжил, хоть смогли приезжать.
— Но была республика?
— Республика продержалась где-то лет восемь. Потом плавно перетекла в диктатуру. Причем так плавно, что народ почти не заметил. Точнее интеллигенция, народу было глубоко по фиг.
— У тебя что-то лично связано с четвертой революцией?
— Я в ней участвовал.
Никса рассмеялся.
— Я ждал чего-то подобного.
— Четвертая революция, Никса, вернула частную собственность и свободу предпринимательства. Экономика, наконец, начала развиваться нормально, и этого даже диктатура не смогла уничтожить. Экономические итоги революций всегда более стойки, чем политические. Читай Карлейля: «История Французской революции». Мастрид, если что.
— Угу! И после четвертой революции все распалось окончательно!
— Скорее во время. И отчасти даже до. Империи разрушают не революции, Никса, их растаскивают региональные элиты, как только слабеет центральная власть.
— А центральная власть слабеет во время революций.
— Да, поэтому революции лучше делать сверху. По возможности.
— Папa говорил нечто подобное. Крестьян лучше освободить сверху, потому что иначе они сами освободят себя снизу.
— Молодец папa! Только этого мало, я чувствую здесь сверху донизу надо все перестраивать.
— А тебя перевоспитывать. Может и спасем твою грешную душу.
— Меня хрен уже перевоспитаешь!
— А мы попробуем. У нас, кроме Зиновьева еще двое воспитателей: Гогель и Казнаков. Познакомишься.
— Тоже генералы?
— Гогель — генерал-майор. Казнаков — полковник.
— О! Полковники — это как раз самая революционная среда.
— Все-таки каждый разговор с тобой сначала балансирует на грани, а потом резко уходит за грань, — заметил Никса.
— А, что ты хотел от революционера? Радовался бы, что у тебя появился свой Лагарп ! Что плохо воспитал царя сей швейцарский республиканец? Характера Александру Павловичу немного не хватило, но это уже не вина воспитателей. Будем закалять: спать на гвоздях, плавать в проруби, питаться акридами, учить французский по карточкам.
— Посмотрим, что у тебя получится.
— На самом деле, у папa с моей стороны такой кредит доверия, что надо очень постараться, чтобы его растранжирить.
— Хотелось бы верить.
Они дошли до Сашиной комнаты, где уже ждал Кошев, и обнялись на прощание.
Количество обнимашек здесь зашкаливало, не то, что в холодном 21-м веке, где руки-то жмут не всем и каждому. Теплая ламповая российская монархия Саше, пожалуй, нравилось, хотя он и подозревал, то с точки зрения среднего крепостного она вовсе не такая теплая и ламповая.
— За что мы там воюем?
— За Чечню и Дагестан.
— Победим. Но Чечня так и останется незаживающей раной, так и будет рваться на свободу вплоть до конца двадцатого века. В Дагестане будет спокойнее.
— Что станет с имамом Шамилем?
— Мы возьмем его в плен, — сказал Саша.
— Когда? — спросил Александр Николаевич.
— Не знаю.
— Мы победим в Средней Азии?
— Что мы хотим покорить?
— Царства Хивинское и Бухарское.
— Бухара будет завоевана, — сказал Саша. — Пока не отложится в конце двадцатого века.
— А Хива?
— Плохо понимаю, что это. Может быть, есть другое название?
— Хорезм.
— Будет наш, — кивнул Саша. — Пока не отложится в конце двадцатого века.
Царь взял из пепельницы недокуренную сигару и затянулся.
— Саша, что там в конце двадцатого века? — спросил он.
— Четвертая русская революция, — ответил Саша.
— Четвертая… — повторил царь. — Хоть последняя?
— Не знаю. Но думаю, что нет.
— Империя полностью распадется?
— Чечня и Дагестан останутся. На моей памяти.
— А Польша? — спросил царь.
— Отложится еще после третьей, семьюдесятью годами раньше. Впрочем, не все почитают эту третью революцией. Некоторые называют Октябрьским переворотом. И я, в общем с ними. Самая разрушительная. По крайней мере, по числу жертв.
— Эта та, по сравнению с которой весь якобинский террор — милый пикник утонченных интеллигентов? — вмешался Никса.
— Да, — сказал Саша.
— Никса, это Саша так сказал? Про пикник?
Никса кивнул.
— Будет больше жертв, чем во Франции? — спросил Александр Николаевич.
— Намного, — сказал Саша.
— Никса, что он еще наговорил? — спросил император.
И в его объятиях стало как-то неуютно.
— Что всю семью последнего русского императора расстреляют вместе со слугами и лейб-медиком, — сказал Никса. — Что этого царя будут звать Николай Второй, но что это не я, потому что я не буду править.
— Саша, это так? — спросил государь.
— Да. Но я не фаталист. Не зря же мне это показали. Возможно, удастся предотвратить. Мне кажется, что история — это такое железнодорожное полотно с развилками. На развилке можно перевести стрелку и пустить поезд в другом направлении. Эти развилки называются «точками бифуркации» — моменты крайней нестабильности. Что бы было, если бы Юлий Цезарь не пошел в тот день в Сенат?
— Саша еще предсказал твою смерть, папa, — добавил Никса.
— Когда? — спросил император.
— Примерно лет через двадцать, если ничего не удастся изменить, — сказал Саша.
— Убьют? — спросил Александр Николаевич.
— Да, террористы. Бросят бомбу.
— Как в Наполеона Третьего? — спросил царь.
— Примерно.
— Но он спасся.
— Это будет не первое покушение, — заметил Саша.
— Какое по счету? — поинтересовался император.
И снова затянулся.
— Не знаю, — сказал Саша. — Вначале будут пытаться застрелить. Но не получится.
— Наполеона тоже убьют?
— Нет. Он попадет в плен и будет низложен.
— Когда?
— Не помню. Мне кажется до 1870-го года. Или вскоре после него.
— И что будет после Наполеона?
— Республика. Впрочем, не уверен. Французы изобретательны.
— А после русских революций?
— После первой: умеренно конституционная монархия. С парламентом и некоторыми гражданскими свободами. Но элементы самодержавия останутся, так что у меня компетентности не хватает на то, чтобы правильно это назвать. Но царь будет распускать одну Думу за другой, и этого ему не простят. И не только этого. Экономические проблемы не будут решены, и поражение в войне станет детонатором новой революции. В нестабильной ситуации лучше не ввязываться в войны. Первая революция тоже будет после поражения в войне.
— С кем?
— С Японией.
— Мы проиграем войну дикой Японии?
— Я бы не стал над ними надмеваться. У них тоже будет революция, но гораздо раньше, чем у нас. Как ни странно, целью и результатом революции будет свержение сёгуната и восстановление власти императора. И это им на пользу пойдет.
— Может и в Китае будет революция?
— Да. Свергнут цинскую династию. Последний император отречется от престола. Это будет между нашей первой и нашей второй. Ни одна абсолютная монархия не переживет ближайшие 60 лет. По крайней мере, в Европе.
Император затянулся еще раз, и огонь сигары опасно близко подобрался к пальцам.
— Никса, — сказал он. — Выйди. Подожди в коридоре.
И убрал руку с его плеча.
Никса покорно встал, но был крайне расстроен.
— Папa! — сказал Саша. — Мне кажется, Никса тоже должен знать.
— Саша, здесь я решаю, кто, что должен знать, — отрезал император.
Никса вышел и закрыл за собой дверь.
Небо за левым окном стало совсем багровым. Кабинет окутали сумерки.
Царь позвонил в колокольчик, и в комнату вошел лакей.
— Свечи зажги, — приказал император.
Он молча курил, пока слуга зажигал свечи в подсвечниках на ближайшем письменном столе, по пять на каждом.
— В Европе останутся монархии? — спросил царь, когда лакей ушел.
— Да, конституционные. Дания, Швеция, Норвегия, Нидерланды, Бельгия, Великобритания. Но у них все супер замечательно. Верхние строчки во всех рейтингах из серии «Лучшие страны мира». Не уверен, что это связано с монархией. Финляндия там же, однако парламентская республика.
— Та-ак, — протянул царь.
Попытался докурить остаток сигары, но обжег пальцы, поморщился и бросил его в пепельницу.
— Сиди, — бросил Саше.
Отошел к письменному столу и вернулся с большой золотой шкатулкой божественной красоты: бриллианты по периметру, бриллиантовый вензель в центре и два выпуклых золотых грифона по обе стороны от вензеля.
В шкатулке оказались сигары.
Взял одну, прикурил от вполне современного вида спички.
— Когда Финляндия отложится? — спросил он.
— После третьей революции, примерно тогда же, когда и Польша, — сказал Саша. — Ее потом попытаются вернуть, но безуспешно. Финны отобьются.
— Что будет после первой революции, я понял. Саша, что будет после второй?
— Очень короткий период с временным правительством и выборами в Учредительное собрание.
— Что решит Учредительное собрание?
— Ничего. Его разгонят сразу после Октябрьского переворота.
— Это который третья революция?
— Да.
— После нее будет республика?
— Не совсем, точнее одно название. Будет тоталитарная диктатура с полным запретом частной собственности, предпринимательства и отсутствием каких-либо гражданских свобод.
— На чем же она будет держаться?
— Сначала на массовом терроре, потом — на массовом воровстве и теневой экономике. Четвертая революция ее свергнет, но приведет к распаду той части страны, которая еще сохранит единство. Отложится вся Прибалтика, Украина, Белоруссия, Грузия, большая часть Кавказа и Средняя Азия.
— Почему ты считаешь, что будет пятая революция?
— Потому что там снова диктатура и тотальная власть спецслужб. Это, как если бы сейчас Россией управляло Третье Отделение.
— В этом что-то есть, — заметил царь.
— Ничего хорошего, — поморщился Саша. — К тому же они просто фанатично повторяют все ошибки, которые привели к первым двум русским революциям.
— Саша, почему Никса не будет править?
— Не знаю. Николай Второй — это не он. Ни время, ни внешность не совпадает.
— Не доживет?
— Теоретически может, но ему будет за семьдесят. Последнему русскому царю будет около пятидесяти, а наследнику — тринадцать.
— Они расстреляют тринадцатилетнего мальчика?
— Да. И девочек немногим старше.
Император снова затянулся и выдохнул сигарный дым.
— У Никсы язвы на шее, — сказал Саша. — Я хочу понять, что это.
— Золотуха.
— Я хочу понять, что такое золотуха.
— От этого не умирают.
— Здесь очень низкий уровень медицины, — заметил Саша. — Даже я, дилетант, знаю больше.
Царь усмехнулся.
— Давайте я вам все это на бумаге изложу? — сказал Саша. — События, даты, если знаю, точки бифуркации, где я думаю, что можно что-то изменить. Если ничего не исполнится — так и слава Богу — значит, бред. Может, это поможет мне сохранить разум. А вот, если начнет исполняться, значит, мы на этом дурном пути.
— Хорошо. Только дай мне слово, что никому больше об этом не скажешь.
— Об этом не скажу. Но я не всегда понимаю, где прошлое, а где будущее. Я Зиновьеву рассказал про Болгарию совсем не потому, что хотел продемонстрировать мой пророческий дар. Просто он упомянул Русско-турецкую войну, в которой участвовал. А я помнил, что война, вернувшая независимость Болгарии, называлась Русско-турецкой. Вот и предположил, что Болгария свободна.
— Знаешь, Саша, это все слишком безумно для бреда, — сказал император и затянулся. — И говоришь ты не как тринадцатилетний мальчик. Я совсем тебя не узнаю.
— Мне снилось, что я прожил в будущем 50 с лишним лет.
— Похоже, — вздохнул царь.
— Есть еще один способ проверить, бред это или не бред. Я Никсе упомянул про роман Чернышевского «Что делать?» Вы тоже никогда о нем не слышали?
— Об этом персонаже слышал, — поморщился Александр Николаевич. — О романе — нет.
— Я думаю, что эта книга еще не написана, если конечно я не выдумал ее в своих снах. Я могу составить список произведений 19 века, которые трудно не заметить. Я не помню ни годов их написания, ни годов выхода. Так что там будут вперемежку и вышедшие, и еще не написанные. Если это не бред, они будут постепенно появляться. Даже не знаю, что раньше сработает: события или книги.
— Или ничего.
— Или ничего. Конечно.
— Хорошо, пиши.
Государь встал, и Саша понял, что аудиенция окончена.
Резко поднялся вслед за ним. Может быть, слишком резко.
Голова закружилась, и Саша рухнул на диван и потерял сознание.
Пришел в себя от запаха нашатырного спирта.
— Барышня! — прокомментировал царь, бросая на столик, смоченный нашатырем платок.
— Переоценил свои силы, — сказал Саша. — Простите.
— Это я переоценил твои силы, — возразил император.
Он встал, подошел к двери в коридор и позвал:
— Никса!
Тот вернулся в кабинет.
— Проводи брата! — приказал царь. — Он еще не настолько здоров, как мы надеялись.
И обнял обоих сыновей на прощание.
Когда они шли по коридору, за окном догорал закат. Под окном был зажжен фонарь, и светил каким-то непривычным неровным светом.
— Газовый? — спросил Саша.
— Конечно, — кивнул Никса. — По лестнице подняться сможешь?
— Есть альтернатива?
— Конечно, матушкин лифт.
Под той самой дубовой лестницей, по которой они спускались сегодня к царю, располагались деревянные двери, действительно похожие на двери лифта.
Саша поискал глазами кнопку, даже на всякий случай пощупал деревянную панель рядом с дверями, но безуспешно.
Николай открыл двери, и они оказались в плетеной кабине.
Здесь на стене висел колокольчик со шнурком.
Никса позвонил.
— Какая интересная система, — заметил Саша.
Лифт заскрипел и медленно пополз вверх.
— А, как это устроено? — проговорил Саша. — Он на паровой или на электрической тяге?
— На ручной, — сказал Никса. — В подвале сидят двое рабочих и крутят колесо.
— Понятно. Холопы.
Лифт достиг второго этажа и со скрежетом остановился. Двери, естественно, надо было открывать вручную.
— Признаться, у меня была мысль объявить забастовку и больше ничего ему не рассказывать после того, как он тебя выставил, — сказал Саша, когда они вышли из лифта. — Но смалодушничал.
— Ты обязан был все ему рассказать, выгнал он меня или нет.
— На самом деле, добавились только детали.
— На самом деле, после болезни у тебя образовалась изрядная каша в голове, — заметил Никса.
— До болезни было лучше?
— До болезни было пусто. У меня для тебя тоже будет must read, и попробуй только не прочитать.
— Я люблю читать, Никса.
— Раньше это относилось только к приключенческим романам.
— Расту. Я, кстати, смалодушничал еще в одном…
— Ну, кайся.
— У вас вообще знают, что курить как бы не очень полезно?
— Нет. А что такое?
— Обструктивная болезнь легких, рак и много чего еще. Такими темами папa скурит себе легкие лет за десять. Я не решился ему сказать.
— Он бы тебя не послушал, даже, если это правда. Наши эскулапы молчат.
— Надо с этим что-то делать, — сказал Саша. — Честно говоря, здесь много с чем надо что-то делать.
— Хочешь на своем горбу перетащить страну стразу из 19-го века в 21-й?
— Моего горба не хватит. Мне и так в какой-то момент показалось, что я оттуда не выйду.
— У нас не расстреливают тринадцатилетних мальчиков, — заметил Никса.
— Ты что подслушивал?
— Специально нет. Это у нас двери такие, — Николай пожал плечами. — Папa приказал ждать в коридоре — я ждал в коридоре.
— Угу! Лучший способ игнорирования приказов — это их доскональное исполнение, — хмыкнул Саша.
— А ты как-то неровно дышишь по отношению к четвертой революции.
— Четвертая революция — самая правильная. После четвертой революции смогли перезахоронить останки семьи последнего императора: из общей могилы — в Петропавловскую крепость. А те, кто выжил, хоть смогли приезжать.
— Но была республика?
— Республика продержалась где-то лет восемь. Потом плавно перетекла в диктатуру. Причем так плавно, что народ почти не заметил. Точнее интеллигенция, народу было глубоко по фиг.
— У тебя что-то лично связано с четвертой революцией?
— Я в ней участвовал.
Никса рассмеялся.
— Я ждал чего-то подобного.
— Четвертая революция, Никса, вернула частную собственность и свободу предпринимательства. Экономика, наконец, начала развиваться нормально, и этого даже диктатура не смогла уничтожить. Экономические итоги революций всегда более стойки, чем политические. Читай Карлейля: «История Французской революции». Мастрид, если что.
— Угу! И после четвертой революции все распалось окончательно!
— Скорее во время. И отчасти даже до. Империи разрушают не революции, Никса, их растаскивают региональные элиты, как только слабеет центральная власть.
— А центральная власть слабеет во время революций.
— Да, поэтому революции лучше делать сверху. По возможности.
— Папa говорил нечто подобное. Крестьян лучше освободить сверху, потому что иначе они сами освободят себя снизу.
— Молодец папa! Только этого мало, я чувствую здесь сверху донизу надо все перестраивать.
— А тебя перевоспитывать. Может и спасем твою грешную душу.
— Меня хрен уже перевоспитаешь!
— А мы попробуем. У нас, кроме Зиновьева еще двое воспитателей: Гогель и Казнаков. Познакомишься.
— Тоже генералы?
— Гогель — генерал-майор. Казнаков — полковник.
— О! Полковники — это как раз самая революционная среда.
— Все-таки каждый разговор с тобой сначала балансирует на грани, а потом резко уходит за грань, — заметил Никса.
— А, что ты хотел от революционера? Радовался бы, что у тебя появился свой Лагарп ! Что плохо воспитал царя сей швейцарский республиканец? Характера Александру Павловичу немного не хватило, но это уже не вина воспитателей. Будем закалять: спать на гвоздях, плавать в проруби, питаться акридами, учить французский по карточкам.
— Посмотрим, что у тебя получится.
— На самом деле, у папa с моей стороны такой кредит доверия, что надо очень постараться, чтобы его растранжирить.
— Хотелось бы верить.
Они дошли до Сашиной комнаты, где уже ждал Кошев, и обнялись на прощание.
Количество обнимашек здесь зашкаливало, не то, что в холодном 21-м веке, где руки-то жмут не всем и каждому. Теплая ламповая российская монархия Саше, пожалуй, нравилось, хотя он и подозревал, то с точки зрения среднего крепостного она вовсе не такая теплая и ламповая.
