Чувствовал он себя почти хорошо. Спустился вниз по лестнице в сопровождении камердинера и вышел, наконец, на улицу. Было жарко, солнце в три часа пополудни жгло как надо, несмотря на высокую широту.
У дверей стоял открытый четырехместный экипаж, похожий на те, на которых цыгане катают туристов по всей Европе: от Вены до Варны. Высокие колеса с тонкими спицами, обитые кожей сиденья, пара гнедых лошадок с черными хвостами, легкий запах навоза, и кучер на козлах, только в одежде лакея, а не цыганском расшитом жилете.
У экипажа стоял Никса в такой же гусарской одежде, как у Саши, и раскрывал объятия. Про безопасную дистанцию Саша вспомнил только, когда в них оказался. Ладно! На все эти карантинные церемонии явно придется забить, если их все равно никто не соблюдает.
В бричке (а Саша смутно припоминал, что такая штука называется, вроде, «бричка»), спиной по ходу движения, уже сидел Зиновьев, что, честно говоря, не порадовало: с Никсой хотелось поговорить наедине.
Экипаж тронулся и довольно резво поехал по засыпанным битым кирпичом аллеям парка.
Пассажиров обдувало ветром, и бричка то и дело ныряла в тень, но для тридцатиградусной жары гусарская венгерка подходила плохо. И Саша начал расстегивать верхнюю пуговицу.
— Александр Александрович, что вы делаете? — поинтересовался Зиновьев.
— Очень жарко, Николай Васильевич, — объяснил Саша.
— Прекратите, это неприлично!
— Да, ладно! — пожал плечами Саша. — Я бы ее вообще снял.
И поймал насмешливый взгляд застегнутого, как на параде, Никсы.
— Александр Александрович, при Николае Павловиче со службы выгоняли за одну расстегнутую пуговицу, — сказал Зиновьев.
— А, теперь понятно, почему мы проиграли Крымскую войну, — усмехнулся Саша.
У Зиновьева сделался такой вид, словно он хотел залепить пощечину, но сдержался.
— Вам еще рано судить о том, почему мы ее проиграли, — отрезал Зиновьев.
— В мои года не должно сметь свое суждение иметь? — поинтересовался Саша.
— Да, вы еще мало знаете, — сказал Николай Васильевич. — Строгость была необходима, чтобы наладить дисциплину в армии. К концу царствования Александра Павловича офицер мог полком командовать, набросив шинель поверх фрака.
— Но Александр Павлович выигрывал войны, а Николай Павлович — как мы знаем… — заметил Саша.
— Только последнюю, — поправил Зиновьев.
— Угу! Когда дисциплина была полностью восстановлена, — сказал Саша.
— Не в этом дело! Александр Александрович, застегнитесь!
— Нет, — сказал Саша.
— Тогда я буду вынужден доложить об этом государю.
— Это ваше право, — пожал плечами Саша. — И, наверное, даже обязанность.
Ситуация конфликта Саше не нравилась, особенно учитывая шаткость и неопределенность положения. Надо признать, что эту породу людей он знал плохо. Один из его подзащитных, выпускник истфака МГУ, из старой московской интеллигенции, политический, оказался на спецблоке «Матросской тишины» в одной камере с тремя выпускниками кадетского корпуса. И потом со смехом рассказывал, как они ностальгически вспоминали о том, как кадетами разглаживали простыни на кроватях с помощью перевернутой табуретки.
Этой табуреточной аккуратности Саша никогда понять не мог.
А ведь за обедом все казалось совсем хорошо: контакт установлен, и собеседник полностью покорен воспоминаниями про Болгарию и вполне православными планами ее освобождения. А вот — на тебе!
— Николай Васильевич, свобода — не такая плохая штука, — примирительно сказал Саша. — Если не давать ее хотя бы немного, хотя бы в мелочах, человек, который рано или поздно все равно ее обретет, просто не сможет себя контролировать, опьянеет и потеряет голову, потому что не научился властвовать даже собой.
Зиновьев отвернулся и не ответил.
Экипаж остановился возле готического здания вокзала.
Рядом стояло еще несколько конных экипажей. И ни одного автомобиля! Более того, на дороге не было никаких признаков асфальта. Брусчатка, как на Красной площади. Возле станции!
— Никса, здесь, что все на бричках ездят? — спросил Саша.
— Саша, у нас ландо, — поправил брат.
— Ландо? — слово было смутно знакомым. — Хорошо, запомнил.
Публики было не очень много, но одеты были все соответствующе: сюртуки с шейными платками у мужчин и кринолины — у дам. И вся одежда с длинными рукавами.
Они вошли в здание вокзала, и поднялись на платформу.
Модные пристрастия публики не изменились. «Да, — подумал Саша, — пожалуй, слишком много массовки для одного меня».
Подошел к краю платформы. Пути имели вид вполне обычный: черные шпалы, рельсы, щебенка, трава между путями. Он посмотрел вдаль. Потом обернулся и взглянул в противоположную сторону. Светофоров не было! Ни там, ни там.
Как же они обходятся?
Зиновьев вынул трубку и закурил. Его табак был явно заграничного происхождения и никак не заслуживал наименования «смердящего зелья», однако Саша не стерпел.
— Николай Васильевич, если вы курите, вы не могли бы немного отойти, я совершено не переношу запаха табачного дыма.
— Да? — вопросил Зиновьев. — С каких это пор?
— После болезни.
— При дедушке курить в городе было строжайше запрещено, — медовым голосом заметил Никса.
— Это из-за пожарной безопасности, Николай Александрович, — парировал Зиновьев.
— Так и здесь фонари газовые, — сказал Никса.
Боже мой! Газовые!
Саша взглянул на кованые столбы и шестигранники фонарей. Интересно, как же они горят?
Зиновьев все-таки отошел шагов на десять, но трубки не затушил.
— Дедушка не курил? — тихо спросил Саша.
— Не помнишь? На дух не переносил! Ты мне сейчас очень его напомнил. Даже интонация та же.
— Да? Чем больше узнаю о Николае Павловиче, тем лучше к нему отношусь.
Послышался звук далекого гудка. Слабенького, больше напоминающего «Ку-ку», чем «Ту-ту». Вдали появился еле различимый силуэт поезда.
Зашуршали рельсы.
Паровоз, черный с высокой прямой трубой, извергающей густой дым, подкатил к платформе, остановился и выпустил пар из-под колес.
Из единственного двухэтажного вагона высыпала та же сюртучно-кринолиновая публика с зонтиками и тросточками. В цилиндрах, котелках или дамских шляпках с цветами и лентами.
«А, что ты хотел здесь увидеть? — спросил себя Саша. — Электричку?»
И напросился сюда только для того, чтобы окончательно убедиться в реальности происходящего.
Отошел от платформы и сел на лавочку, сцепив перед собой руки.
Никса изящно опустился рядом.
— Саша, что с тобой?
— Все хорошо. У вас все поезда такие?
— Ну-у, есть еще английские паровозы, у них труба другая, с широким раструбом наверху.
— Понятно.
— Что тебя так удивляет? Это просто паровоз. Я даже могу объяснить, как он работает.
— Я прекрасно знаю, как он работает!
— В чем дело тогда?
— В 21-м веке нет паровозов, — очень тихо сказал Саша. — Точнее они есть, но стоят на приколе в музеях. В крайнем случае на них устраивают костюмированные развлекательные поездки для туристов. Я потому и спросил, все ли поезда такие.
— Все. А, на чем они ездят в 21-м веке, если не на пару?
— Ну, на электричестве естественно.
— Я что-то слышал об электродвигателях, — сказал Никса. — По-моему, их изобрел академик Якоби. Но пока не применяют. Дедушка очень увлекался всякими электрическими штуками.
— Здесь очень жарко. Можно что-нибудь попить? Газировку какую-нибудь?
— Содовую?
— «Содовая» называется? Ну, что-нибудь холодное. Что у вас тут водится: лимонад, квас?
Никса поднялся с лавочки и коснулся его плеча.
— Сейчас.
Он подошел к Зиновьеву и спросил:
— Николай Васильевич, можем мы с Сашей пойти купить квасу? Саше нехорошо.
Зиновьев кивнул.
— Ладно, идите.
У конца платформы стояла бочка с квасом, причем деревянная, желтого окраса, с краником. Что-то похожее Саша видел на фотографиях советского периода. Квас разливала румяная девушка в длинном клетчатом платье. В глиняные кружки, похожие на пивные.
Саша улыбнулся барышне.
Девушка с поклоном вручила Никсе его кружку с холмом пахнущей хлебом пены.
— Берите, Ваше Высочество! — прокомментировала она.
Никса расплатился монетами, на которых Саша заметил императорскую корону.
— И вы, Ваше Высочество! — сказала девушка.
Саше досталась такая же кружка.
В ларьке они купили картонную коробочку с орешками в сахаре.
И сели на соседнюю лавочку.
Саша с сомнением взглянул на свою кружку.
— Они хоть их моют?
— Надеюсь, — хмыкнул Никса.
Зиновьев направился, было, за ними, но, видимо, встретил знакомого. Так что его кто-то остановил и отвлек разговором. Воспитатель периодически озабоченно поглядывал в их сторону, но слышать явно ничего не мог.
— Мы, что на каждый чих разрешение должны спрашивать? — поинтересовался Саша.
— Ну, в общем, да, — усмехнулся Никса.
— Как ты так живешь?
— Привык.
— А во что может обойтись бунт против Зиновьева?
— Не проверял.
— Экий ты ленивый и нелюбопытный!
— Проверишь?
— Так уже начал. Насколько он способен отцу донести?
— Обязан, — сказал Никса. — Ты все правильно понял. Он чуть не ежедневно отчитывается письменно об успехах нашего воспитания.
— Ясно. А какой у него вообще набор санкций? Чем это может грозить?
— Выговором от папa.
— Только и всего?
— Не сказать, чтобы это приятно.
— Переживем. Так, по нарастающей, что еще?
— Ну, без ужина оставят.
— Отлично! — сказал Саша. — А то я уже боялся разожраться на борщах.
— Не надейся. Кормят и не гоняют тебя только из-за болезни. А то строевая подготовка, фехтование, гимнастика и верховая езда.
— Последнего совсем не умею.
— У тебя и раньше плохо получалось, — заметил Никса.
— У нас что программа кадетского корпуса?
— Примерно. У меня немного больше.
— А, да… Мальчика для битья у нас нет?
— Нет, — усмехнулся «брат».
— Слава Богу! А то, если бы на моих глазах выпороли Митьку, мне бы пришлось до конца жизни ходить застегнутым на все пуговицы.
— Он же тебе не нравится.
— Мало ли, что мне не нравится.
— Саша, тебя что-то еще ужасно удивило, когда мы покупали квас…
— Они, что знают, кто мы? — поразился Саша.
— Конечно. А что в этом странного? Узнают по гусарским курточкам.
— То есть, ты хочешь сказать, что царские дети гуляют по железнодорожной станции под своими именами и без охраны, с одним Зиновьевым, и покупают квас черт знает у кого?
— А что? Отравят?
— Да, что угодно!
— Александр Павлович любил гулять по дворцовой набережной, и никто ни разу не поднял руку.
— Угу! При том, что господа декабристы спали и видели, как бы его прирезать. Безумству храбрых поем мы песню! Папa тоже ходит без охраны?
— Конечно. Ну, кроме торжественных случаев.
— Надо бы его предупредить…
— Саша, охрана не нужна. Посмотри на этих людей! — и он указал рукой на толпу на платформе. — Они все — наша охрана.
— Ты идеалист, Никса.
— Понимаешь, ну, какой ты государь, если тебе нужна охрана от собственного народа?
— Не обязательно тиран, уверяю тебя. Какое бы решение ты не принял, обязательно найдутся люди, которым это не понравится.
— Это не значит, что они станут последователями Орсини.
— Кто это?
— Террорист, который покушался на Наполеона Третьего в начале года.
— «Молодая Италия»?
— Да.
— Кажется, что-то припоминаю.
— В нашем народе, Саша, слишком крепка вера, чтобы такие вещи были возможны. Что ты ухмыляешься?
— Вспоминаю о будущем. Эпидемии терроризма, повальном атеизме и всех четырех революциях.
— Мрачные у тебя пророчества!
— Зато верные.
— Надеюсь, что у нас это будет не так кроваво, как во Франции? — спросил Никса.
— С чего это ты надеешься? Страна огромная, народ нищий, аристократия не любит себя ничем ограничивать. Где будет больше жертв и разрушений: если упадет маленькая Франция или если рухнет такая махина, как Россия?
— Насколько?
— Самой разрушительной из революций будет третья. И настолько, что весь якобинский террор покажется милым пикничком утонченных интеллигентов.
— Два миллиона голов — пикничек?
— А десять не хочешь? Это если голод и болезни не считать. И будет это не пару лет, а сорок, а потом — еще тридцать — террор лайт на фоне загибающейся, так называемой "социалистической" экономики. И расстреливать будут не за вину, хотя бы воображаемую, а просто за принадлежность к дворянству, священству или политической оппозиции.
— Все-таки ты сумасшедший, — сказал Никса.
— Тебя предупредили, да?
— Да, — вздохнул он.
— Ну, не верь. Будешь крепче спать.
— В Вандее, кажется, было что-то в этом роде...
— Молодец. Кое-что знаешь. А теперь сравни Вандею и Украину, скажем. Сколько Вандей уместится на территории Украины?
— Навскидку не скажу.
— А сколько Украин уместится в России?
— Я понял. Саша, а царя казнят?
— Почему же только царя?
Никса хмыкнул.
— Со всей семьей, как мечтали господа декабристы?
— Ну, почему же только с семьей? Еще слуги есть. И лейб-медик.
— Декабристы до такого не додумались.
— Ну, так! Они были аристократы. А царскую семью расстреляет полуграмотный мастеровой.
— Ты знаешь имя расстрелянного императора?
— Николай Второй.
Никса помрачнел еще больше.
— Это не ты, — сказал Саша. — Если бы это был ты, может быть, ничего бы и не случилось.
— Почему?
— Потому что ты умнее.
Никса усмехнулся.
— Ошибок наделает?
— Не то слово! И не он первый.
— Папa?
— Думаю, что и не он первый. Но, наверное, еще можно что-то исправить, если я здесь.
— Саша, ты помнишь, что было 10 июля?
— Этого года?
— Да.
— Совсем не помню.
— Мы уже вернулись из Финляндии, ты еще неплохо себя чувствовал, и, кажется, не был болен. А 10 июля был спиритический сеанс.
— Духов вызывали? — усмехнулся Саша.
— Дух дедушки.
— Мы присутствовали?
— Нет, детей не пустили. Хотя мне было очень любопытно. Но нам рассказывали. Сеанс проводил английский столовращатель Дэниел Юм. В Большом Дворце. Были папa, мамa, бабушка, дядя Константин, поэт Алексей Толстой, дочка поэта Тютчева — мамина фрейлина Анна Федоровна, принц Вюртембергский и еще несколько человек…
— Явился Николай Павлович?
— Не смейся, явился. Все положили руки на стол, и тогда в разных углах комнаты раздались стуки, а стол поднялся на пол аршина над полом и стал наклоняться из стороны в сторону. На нем стояла масляная лампа, и она не упала, а пламя не потухло. Начались вопросы, и духи стали отвечать стуком, соответствующим буквам алфавита. Бабушка почувствовала, как кто-то коснулся ее платья, потом руки, и снял с нее обручальное кольцо. Потом эта рука взяла колокольчик из папиной руки, перенесла по воздуху и отдала принцу Вюртембергскому.
— Знатный фокусник этот ваш Юм.
— Думаешь, он мошенник?
— С рукой и колокольчиком — точно. Шоу для развлечения публики. Со стуками может быть добросовестное заблуждение.
— Почему ты считаешь, что только твои пророчества верны?
— Потому что я не беру за это денег.
— Он тоже не берет!
— Значит, как-то иначе получает награду свою: подарки, связи…
— Ну, может быть.
— И что напророчествовал?
— Молчат все.
— Ага! — усмехнулся Саша.
— Духи сказали, что слишком много народа. Им трудно так отвечать. Пришлось удались несколько человек.
— Угу! Скептиков!
— Да-а. Анну Федоровну в том числе. Тютчев занимается спиритизмом, вызывает дух князя Черкасского. Она говорит, что пророчества духа, как две капли воды похожи на мысли ее отца. И даже стиль ответов похож.
Саша хмыкнул.
— И что предсказал дух?
У дверей стоял открытый четырехместный экипаж, похожий на те, на которых цыгане катают туристов по всей Европе: от Вены до Варны. Высокие колеса с тонкими спицами, обитые кожей сиденья, пара гнедых лошадок с черными хвостами, легкий запах навоза, и кучер на козлах, только в одежде лакея, а не цыганском расшитом жилете.
У экипажа стоял Никса в такой же гусарской одежде, как у Саши, и раскрывал объятия. Про безопасную дистанцию Саша вспомнил только, когда в них оказался. Ладно! На все эти карантинные церемонии явно придется забить, если их все равно никто не соблюдает.
В бричке (а Саша смутно припоминал, что такая штука называется, вроде, «бричка»), спиной по ходу движения, уже сидел Зиновьев, что, честно говоря, не порадовало: с Никсой хотелось поговорить наедине.
Экипаж тронулся и довольно резво поехал по засыпанным битым кирпичом аллеям парка.
Пассажиров обдувало ветром, и бричка то и дело ныряла в тень, но для тридцатиградусной жары гусарская венгерка подходила плохо. И Саша начал расстегивать верхнюю пуговицу.
— Александр Александрович, что вы делаете? — поинтересовался Зиновьев.
— Очень жарко, Николай Васильевич, — объяснил Саша.
— Прекратите, это неприлично!
— Да, ладно! — пожал плечами Саша. — Я бы ее вообще снял.
И поймал насмешливый взгляд застегнутого, как на параде, Никсы.
— Александр Александрович, при Николае Павловиче со службы выгоняли за одну расстегнутую пуговицу, — сказал Зиновьев.
— А, теперь понятно, почему мы проиграли Крымскую войну, — усмехнулся Саша.
У Зиновьева сделался такой вид, словно он хотел залепить пощечину, но сдержался.
— Вам еще рано судить о том, почему мы ее проиграли, — отрезал Зиновьев.
— В мои года не должно сметь свое суждение иметь? — поинтересовался Саша.
— Да, вы еще мало знаете, — сказал Николай Васильевич. — Строгость была необходима, чтобы наладить дисциплину в армии. К концу царствования Александра Павловича офицер мог полком командовать, набросив шинель поверх фрака.
— Но Александр Павлович выигрывал войны, а Николай Павлович — как мы знаем… — заметил Саша.
— Только последнюю, — поправил Зиновьев.
— Угу! Когда дисциплина была полностью восстановлена, — сказал Саша.
— Не в этом дело! Александр Александрович, застегнитесь!
— Нет, — сказал Саша.
— Тогда я буду вынужден доложить об этом государю.
— Это ваше право, — пожал плечами Саша. — И, наверное, даже обязанность.
Ситуация конфликта Саше не нравилась, особенно учитывая шаткость и неопределенность положения. Надо признать, что эту породу людей он знал плохо. Один из его подзащитных, выпускник истфака МГУ, из старой московской интеллигенции, политический, оказался на спецблоке «Матросской тишины» в одной камере с тремя выпускниками кадетского корпуса. И потом со смехом рассказывал, как они ностальгически вспоминали о том, как кадетами разглаживали простыни на кроватях с помощью перевернутой табуретки.
Этой табуреточной аккуратности Саша никогда понять не мог.
А ведь за обедом все казалось совсем хорошо: контакт установлен, и собеседник полностью покорен воспоминаниями про Болгарию и вполне православными планами ее освобождения. А вот — на тебе!
— Николай Васильевич, свобода — не такая плохая штука, — примирительно сказал Саша. — Если не давать ее хотя бы немного, хотя бы в мелочах, человек, который рано или поздно все равно ее обретет, просто не сможет себя контролировать, опьянеет и потеряет голову, потому что не научился властвовать даже собой.
Зиновьев отвернулся и не ответил.
Экипаж остановился возле готического здания вокзала.
Рядом стояло еще несколько конных экипажей. И ни одного автомобиля! Более того, на дороге не было никаких признаков асфальта. Брусчатка, как на Красной площади. Возле станции!
— Никса, здесь, что все на бричках ездят? — спросил Саша.
— Саша, у нас ландо, — поправил брат.
— Ландо? — слово было смутно знакомым. — Хорошо, запомнил.
Публики было не очень много, но одеты были все соответствующе: сюртуки с шейными платками у мужчин и кринолины — у дам. И вся одежда с длинными рукавами.
Они вошли в здание вокзала, и поднялись на платформу.
Модные пристрастия публики не изменились. «Да, — подумал Саша, — пожалуй, слишком много массовки для одного меня».
Подошел к краю платформы. Пути имели вид вполне обычный: черные шпалы, рельсы, щебенка, трава между путями. Он посмотрел вдаль. Потом обернулся и взглянул в противоположную сторону. Светофоров не было! Ни там, ни там.
Как же они обходятся?
Зиновьев вынул трубку и закурил. Его табак был явно заграничного происхождения и никак не заслуживал наименования «смердящего зелья», однако Саша не стерпел.
— Николай Васильевич, если вы курите, вы не могли бы немного отойти, я совершено не переношу запаха табачного дыма.
— Да? — вопросил Зиновьев. — С каких это пор?
— После болезни.
— При дедушке курить в городе было строжайше запрещено, — медовым голосом заметил Никса.
— Это из-за пожарной безопасности, Николай Александрович, — парировал Зиновьев.
— Так и здесь фонари газовые, — сказал Никса.
Боже мой! Газовые!
Саша взглянул на кованые столбы и шестигранники фонарей. Интересно, как же они горят?
Зиновьев все-таки отошел шагов на десять, но трубки не затушил.
— Дедушка не курил? — тихо спросил Саша.
— Не помнишь? На дух не переносил! Ты мне сейчас очень его напомнил. Даже интонация та же.
— Да? Чем больше узнаю о Николае Павловиче, тем лучше к нему отношусь.
Послышался звук далекого гудка. Слабенького, больше напоминающего «Ку-ку», чем «Ту-ту». Вдали появился еле различимый силуэт поезда.
Зашуршали рельсы.
Паровоз, черный с высокой прямой трубой, извергающей густой дым, подкатил к платформе, остановился и выпустил пар из-под колес.
Из единственного двухэтажного вагона высыпала та же сюртучно-кринолиновая публика с зонтиками и тросточками. В цилиндрах, котелках или дамских шляпках с цветами и лентами.
«А, что ты хотел здесь увидеть? — спросил себя Саша. — Электричку?»
И напросился сюда только для того, чтобы окончательно убедиться в реальности происходящего.
Отошел от платформы и сел на лавочку, сцепив перед собой руки.
Никса изящно опустился рядом.
— Саша, что с тобой?
— Все хорошо. У вас все поезда такие?
— Ну-у, есть еще английские паровозы, у них труба другая, с широким раструбом наверху.
— Понятно.
— Что тебя так удивляет? Это просто паровоз. Я даже могу объяснить, как он работает.
— Я прекрасно знаю, как он работает!
— В чем дело тогда?
— В 21-м веке нет паровозов, — очень тихо сказал Саша. — Точнее они есть, но стоят на приколе в музеях. В крайнем случае на них устраивают костюмированные развлекательные поездки для туристов. Я потому и спросил, все ли поезда такие.
— Все. А, на чем они ездят в 21-м веке, если не на пару?
— Ну, на электричестве естественно.
— Я что-то слышал об электродвигателях, — сказал Никса. — По-моему, их изобрел академик Якоби. Но пока не применяют. Дедушка очень увлекался всякими электрическими штуками.
— Здесь очень жарко. Можно что-нибудь попить? Газировку какую-нибудь?
— Содовую?
— «Содовая» называется? Ну, что-нибудь холодное. Что у вас тут водится: лимонад, квас?
Никса поднялся с лавочки и коснулся его плеча.
— Сейчас.
Он подошел к Зиновьеву и спросил:
— Николай Васильевич, можем мы с Сашей пойти купить квасу? Саше нехорошо.
Зиновьев кивнул.
— Ладно, идите.
У конца платформы стояла бочка с квасом, причем деревянная, желтого окраса, с краником. Что-то похожее Саша видел на фотографиях советского периода. Квас разливала румяная девушка в длинном клетчатом платье. В глиняные кружки, похожие на пивные.
Саша улыбнулся барышне.
Девушка с поклоном вручила Никсе его кружку с холмом пахнущей хлебом пены.
— Берите, Ваше Высочество! — прокомментировала она.
Никса расплатился монетами, на которых Саша заметил императорскую корону.
— И вы, Ваше Высочество! — сказала девушка.
Саше досталась такая же кружка.
В ларьке они купили картонную коробочку с орешками в сахаре.
И сели на соседнюю лавочку.
Саша с сомнением взглянул на свою кружку.
— Они хоть их моют?
— Надеюсь, — хмыкнул Никса.
Зиновьев направился, было, за ними, но, видимо, встретил знакомого. Так что его кто-то остановил и отвлек разговором. Воспитатель периодически озабоченно поглядывал в их сторону, но слышать явно ничего не мог.
— Мы, что на каждый чих разрешение должны спрашивать? — поинтересовался Саша.
— Ну, в общем, да, — усмехнулся Никса.
— Как ты так живешь?
— Привык.
— А во что может обойтись бунт против Зиновьева?
— Не проверял.
— Экий ты ленивый и нелюбопытный!
— Проверишь?
— Так уже начал. Насколько он способен отцу донести?
— Обязан, — сказал Никса. — Ты все правильно понял. Он чуть не ежедневно отчитывается письменно об успехах нашего воспитания.
— Ясно. А какой у него вообще набор санкций? Чем это может грозить?
— Выговором от папa.
— Только и всего?
— Не сказать, чтобы это приятно.
— Переживем. Так, по нарастающей, что еще?
— Ну, без ужина оставят.
— Отлично! — сказал Саша. — А то я уже боялся разожраться на борщах.
— Не надейся. Кормят и не гоняют тебя только из-за болезни. А то строевая подготовка, фехтование, гимнастика и верховая езда.
— Последнего совсем не умею.
— У тебя и раньше плохо получалось, — заметил Никса.
— У нас что программа кадетского корпуса?
— Примерно. У меня немного больше.
— А, да… Мальчика для битья у нас нет?
— Нет, — усмехнулся «брат».
— Слава Богу! А то, если бы на моих глазах выпороли Митьку, мне бы пришлось до конца жизни ходить застегнутым на все пуговицы.
— Он же тебе не нравится.
— Мало ли, что мне не нравится.
— Саша, тебя что-то еще ужасно удивило, когда мы покупали квас…
Глава 8
— Они, что знают, кто мы? — поразился Саша.
— Конечно. А что в этом странного? Узнают по гусарским курточкам.
— То есть, ты хочешь сказать, что царские дети гуляют по железнодорожной станции под своими именами и без охраны, с одним Зиновьевым, и покупают квас черт знает у кого?
— А что? Отравят?
— Да, что угодно!
— Александр Павлович любил гулять по дворцовой набережной, и никто ни разу не поднял руку.
— Угу! При том, что господа декабристы спали и видели, как бы его прирезать. Безумству храбрых поем мы песню! Папa тоже ходит без охраны?
— Конечно. Ну, кроме торжественных случаев.
— Надо бы его предупредить…
— Саша, охрана не нужна. Посмотри на этих людей! — и он указал рукой на толпу на платформе. — Они все — наша охрана.
— Ты идеалист, Никса.
— Понимаешь, ну, какой ты государь, если тебе нужна охрана от собственного народа?
— Не обязательно тиран, уверяю тебя. Какое бы решение ты не принял, обязательно найдутся люди, которым это не понравится.
— Это не значит, что они станут последователями Орсини.
— Кто это?
— Террорист, который покушался на Наполеона Третьего в начале года.
— «Молодая Италия»?
— Да.
— Кажется, что-то припоминаю.
— В нашем народе, Саша, слишком крепка вера, чтобы такие вещи были возможны. Что ты ухмыляешься?
— Вспоминаю о будущем. Эпидемии терроризма, повальном атеизме и всех четырех революциях.
— Мрачные у тебя пророчества!
— Зато верные.
— Надеюсь, что у нас это будет не так кроваво, как во Франции? — спросил Никса.
— С чего это ты надеешься? Страна огромная, народ нищий, аристократия не любит себя ничем ограничивать. Где будет больше жертв и разрушений: если упадет маленькая Франция или если рухнет такая махина, как Россия?
— Насколько?
— Самой разрушительной из революций будет третья. И настолько, что весь якобинский террор покажется милым пикничком утонченных интеллигентов.
— Два миллиона голов — пикничек?
— А десять не хочешь? Это если голод и болезни не считать. И будет это не пару лет, а сорок, а потом — еще тридцать — террор лайт на фоне загибающейся, так называемой "социалистической" экономики. И расстреливать будут не за вину, хотя бы воображаемую, а просто за принадлежность к дворянству, священству или политической оппозиции.
— Все-таки ты сумасшедший, — сказал Никса.
— Тебя предупредили, да?
— Да, — вздохнул он.
— Ну, не верь. Будешь крепче спать.
— В Вандее, кажется, было что-то в этом роде...
— Молодец. Кое-что знаешь. А теперь сравни Вандею и Украину, скажем. Сколько Вандей уместится на территории Украины?
— Навскидку не скажу.
— А сколько Украин уместится в России?
— Я понял. Саша, а царя казнят?
— Почему же только царя?
Никса хмыкнул.
— Со всей семьей, как мечтали господа декабристы?
— Ну, почему же только с семьей? Еще слуги есть. И лейб-медик.
— Декабристы до такого не додумались.
— Ну, так! Они были аристократы. А царскую семью расстреляет полуграмотный мастеровой.
— Ты знаешь имя расстрелянного императора?
— Николай Второй.
Никса помрачнел еще больше.
— Это не ты, — сказал Саша. — Если бы это был ты, может быть, ничего бы и не случилось.
— Почему?
— Потому что ты умнее.
Никса усмехнулся.
— Ошибок наделает?
— Не то слово! И не он первый.
— Папa?
— Думаю, что и не он первый. Но, наверное, еще можно что-то исправить, если я здесь.
— Саша, ты помнишь, что было 10 июля?
— Этого года?
— Да.
— Совсем не помню.
— Мы уже вернулись из Финляндии, ты еще неплохо себя чувствовал, и, кажется, не был болен. А 10 июля был спиритический сеанс.
— Духов вызывали? — усмехнулся Саша.
— Дух дедушки.
— Мы присутствовали?
— Нет, детей не пустили. Хотя мне было очень любопытно. Но нам рассказывали. Сеанс проводил английский столовращатель Дэниел Юм. В Большом Дворце. Были папa, мамa, бабушка, дядя Константин, поэт Алексей Толстой, дочка поэта Тютчева — мамина фрейлина Анна Федоровна, принц Вюртембергский и еще несколько человек…
— Явился Николай Павлович?
— Не смейся, явился. Все положили руки на стол, и тогда в разных углах комнаты раздались стуки, а стол поднялся на пол аршина над полом и стал наклоняться из стороны в сторону. На нем стояла масляная лампа, и она не упала, а пламя не потухло. Начались вопросы, и духи стали отвечать стуком, соответствующим буквам алфавита. Бабушка почувствовала, как кто-то коснулся ее платья, потом руки, и снял с нее обручальное кольцо. Потом эта рука взяла колокольчик из папиной руки, перенесла по воздуху и отдала принцу Вюртембергскому.
— Знатный фокусник этот ваш Юм.
— Думаешь, он мошенник?
— С рукой и колокольчиком — точно. Шоу для развлечения публики. Со стуками может быть добросовестное заблуждение.
— Почему ты считаешь, что только твои пророчества верны?
— Потому что я не беру за это денег.
— Он тоже не берет!
— Значит, как-то иначе получает награду свою: подарки, связи…
— Ну, может быть.
— И что напророчествовал?
— Молчат все.
— Ага! — усмехнулся Саша.
— Духи сказали, что слишком много народа. Им трудно так отвечать. Пришлось удались несколько человек.
— Угу! Скептиков!
— Да-а. Анну Федоровну в том числе. Тютчев занимается спиритизмом, вызывает дух князя Черкасского. Она говорит, что пророчества духа, как две капли воды похожи на мысли ее отца. И даже стиль ответов похож.
Саша хмыкнул.
— И что предсказал дух?
