- Жить будешь.
- Как я ненавижу его! Как ненавижу! Из-за него затянулся этот развод, из-за него мы торчим здесь! И он ударил меня, ударил, так больно и подло! – донна Анна говорила это быстро, словно опасаясь, что рыдания, душившие ее, не дадут закончить речь. Вильям Уилфрид похлопал ее по руке:
- Успокойся, ничего, все пройдет. Я пойду к Катрин, покажусь ей, а то она волнуется, - с этими словами он поднялся и вышел. Анна вытерла лицо и глубоко вздохнула. За это время Вильям стал настоящим мужчиной, в нем уже чувствовалась уверенность, сила, он даже стал шире и мощнее, исчезла юношеская безалаберность в походке и движениях. Как же, наверно, изменилась она, если беспечный Вильям так повзрослел… Облизнув пересохшие губы, она поднялась и медленно подошла к пленнику. Он лежал не двигаясь, поглядывая на нее одним глазом. Она смочила снова тряпку в воде и начала обтирать его, чтобы осмотреть раны. Когда она умыла его лицо и начала расстегивать его одежду, он схватил ее за запястье.
- Спокойно, - заговорила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более дружелюбно. Она знала, что он не поймет ее, поэтому старалась показать ему, что он в безопасности. – Я не причиню вам вреда. Я лишь хочу осмотреть вас. Позвольте мне, - с этими словами она начала разжимать его пальцы на своем запястье. Но пленник все так же безмолвно держал ее, напряженно глядя ей в глаза. Чувствуя себя крайне неловко, она улыбнулась, но тут же бессознательно схватилась за щеку – кожа еще была крайне чувствительна после удара.
- Сделайте вот так, - она согнула и разогнула руку, поиграла пальцами. Пленник отпустил ее и исполнил движение. Знаком она показала ему сделать то же самое другой рукой. Потом он согнул и разогнул ноги.
- Удивительно, - поразилась она, - вы ничего не повредили себе. Это хорошо, вы быстро поправитесь.
«Для чего хорошо? – вдруг подумала она. – Все равно его убьют эти ненормальные».
Она собралась было идти, но остановилась возле входа и обернулась на пленника. Постояв, вернулась и, налив в кубок воды, подала ее пленнику, тот жадно выпил и протянул ей, прося налить еще. Она вновь наполнила кубок. Он пил жадно, потом выхватил у нее из рук кувшин и опустошил его, проливая воду на шею и подбородок.
- Донна Анна, - заглянул в шатер де Базен, - я привел охрану.
- А переводчик придет? – спросила донна.
- Да, позже, вместе с королем, они сейчас расставляют гарнизоны и прибудут к нам. По реке подошли галеры, у нас пополнились запасы продуктов, сегодня будем праздновать.
- Хорошо, тогда мне лучше переодеться, не хочу предстать перед королем в таком виде, - донна Анна указала на кровавые и пыльные разводы на платье.
Оставив де Базена и стражу с пленником, она отправилась в шатер Уилфрида.
- Да мне уже намного лучше, - говорила Катя, - я через два дня уже помогать смогу с ранеными. И так уже залежалась я здесь.
- Мы скоро перейдем в город, после того, как обследуем его, - сказал Вадик, - сделаем зачистку, тогда вы поживете в более человеческих условиях.
- Де Базен сказал, что до нас дошли галеры с провизией, - сказала я, подбирая с пола лежащего Синтаксиса. – Может, уедем на них в Дамьетту?
- Да, теперь, когда графиня Артуасская стала вдовой, у тебя, Вадик, появился шанс, - Катя сказала это без иронии и сарказма, очень просто и легко.
- Вряд ли у нас будет время на флирт, - возразил Вадик, - ведь, добравшись до Дамьетты, мы отправимся в Неаполь. Герцог д'Эсте…
- Герцог не приедет за нами, - спокойно сказала Катя. – Они никогда не вернут нас в Москву. Мы обречены жить в этом веке.
Катя наконец озвучила то, что мы боялись сказать друг другу на протяжении нескольких месяцев. О возвращении Герцога и Августа мы говорили, опуская глаза, чтобы не видеть, что все знают: они не вернутся. Настало время поднять глаза. Мы смотрели друг на друга открыто и никогда еще не понимали так явно, как сейчас, что наши жизни связаны неразрывно, и это крепкая связь времен, чьи цепи приковали нас навеки к Средневековью. У д'Эсте было достаточно времени, чтобы раз двадцать съездить туда и обратно. Либо они испугались, что не смогут вернуть нас, либо они погибли. Больше ничего мы предположить не могли.
- И что же теперь? – спросил Вадик после траурного молчания, во время которого мы мужественно прощались с надеждой вернуться домой.
- Ничего, - вздохнула Катя. – Ты можешь продолжить свой роман с графиней, я присмотрюсь к какому-нибудь рыцарю, а Ольга, если получится, выйдет замуж за герцога Бургундского.
- Почему это? – спросила я и очень удивилась, ощутив, что Катино предложение мне очень даже нравится. Так странно забилось сердце, а в груди приятно закололо тысячами горячих иголок, словно я прыгнула с высоты в воду.
- Ну, или же оставить надежду о разводе и жить с Висконти. Не думаю, что у тебя есть иной выход.
Развод с Висконти вернул меня с небес на землю. Я вспомнила про архиепископа де Бове, и гнев волной накрыл меня.
- Архиепископ… - начала я, но Катя прервала меня.
- Он приходил ко мне сегодня.
- Вот как? И что еще придумал этот негодяй? Что еще он хочет от меня? Я уже и так подписала бумаги, по которым отдам ему половину своего имущества, после того, как он объявит о разводе.
- Как же ты не поймешь! Он же ненавидит тебя! Ему все равно, сколько он выжмет из тебя денег, ему нужно, чтобы ты никогда не попадалась больше ему на глаза. Он обеспокоен тем, что ты все больше влияешь на короля и рыцарей, что твой авторитет растет. Подумай только, к донне за помощью обращаются чаще, чем к остальным врачам. Она добрая, нежная, общительная, к ней тянутся все. К тому же, если учесть, что дам в лагере можно пересчитать по пальцам одной руки, то для них мы все просто красавицы писанные. Учитывая все это, архиепископ просто ревнует к донне.
- Так что он тебе сказал? – прервал Вадик поток Катиного сознания. – Ближе к телу.
- Он сказал, что легат от имени папы решил разрешить донне развестись с Висконти. И что как только архиепископ объявит об этом, донна Анна перестанет быть супругой Висконти.
- Так чего же он ждет? – прорычала я, вцепившись крепко в шерсть Синтаксиса, так что кот жалобно замяукал.
- Оставь его в покое! – Катя сердито вылезла из одеяла и забрала у меня кота. – Вот котище! Морду какую откормил!
- Он на речку рыбачить бегает, - заявил Вадик.
- Его же крокодилы могут съесть, - почесывая кошачий подбородок, так что Синтаксис от удовольствия вытянул шею, заметила Катя.
Я не выдержала:
- Так что он сказал тебе?!
- Не кричи, - заметила Катя, продолжая издеваться, - видишь, как кот испуганно уши закладывает? Для него же твой голос в десятки раз громче звучит.
Я что-то прошипела, угрожающе сжимая кулаки.
- Ему нужно, чтобы ты исчезла из жизни Франции, чтобы твое имя было забыто. Ему все равно, пойдешь ли ты в монастырь, или просто скроешься от всех. Он не хочет видеть тебя или слышать о тебе. Тебе останется только решить, что делать дальше.
- Я разведусь с Висконти любой ценой и как можно скорее. Если для этого надо будет сплясать канкан на столе архиепископа, я сделаю и это. Висконти меня достал. И Анвуайе. Да все они.
- Так, - поднимаясь с кресла, сказал Вадик, - опять стали мужикам кости перемывать. Давайте, переодевайтесь, пойдем к королю. Он уж наверно прибыл. Долго не копайтесь, а то все расползутся.
- Кать, ты что, собралась идти? – я обеспокоено потрогала ее лоб.
- Да в порядке я. Неужели ты думала, что я пропущу праздник? Сегодня ведь и еду привезли, и два сражения выиграны. А завтра я тебе помогу с ранеными. Хватит уже лежать.
За французской армией осталась вся слава этих дней, три победы над сильным врагом - но выгоды, увы, достались только мусульманам, так как христианская армия, несмотря на свои победы, не могла продолжать своего наступления на Каир. За все эти славные деяния была заплачена большая цена, они стоили одного поражения.
Король, конечно, пытался приободрить своих воинов, произнеся речь, в которой сказал, что все они обязаны Богу за то, что на этой неделе «Он дважды ниспослал нам честь — во вторник, накануне поста, мы изгнали врагов из лагеря, где мы расположились, и сегодня мы, пешие, победили их, конных».
Слишком много мы потеряли. Многих уже не было с нами, это придавало празднику печальную ноту. Да и потом, начался пост, мяса на столах не было, лично мне, не склонной к вегетарианству или строгим постам, его не хватало.
Привели пленника. Он двигался спокойно, немного прихрамывая, отек на лице опал, и стали более явными красивые черты его благородного лица. У него были карие, с влажным блеском, большие глаза, вокруг них лежали синеватые тени, словно он не спал несколько дней, от них глаза казались еще больше. Нос был тонким прямым, длинным, чувственные губы были видны в короткой бороде, что придавало ему сладострастный вид сатира. Когда он улыбнулся, то короткая верхняя губа обнажила ровные белые зубы, и в неровном свете факелов казалось, что он смеется над рыцарями. Королю пришлось дважды сдерживать рыцарей, которые стремились отплатить ему за насмешку, хватаясь за мечи. Донна Анна нервничала из-за этих вспышек гнева среди крестоносцев. Ей казалось позорным, если они унизятся до того, что убьют пленника, и она не замедлила об этом сказать.
- Донна Анна, - поспешил успокоить ее король, - никто не станет его трогать. Вам не из-за чего волноваться.
- Я очень хочу верить в порядочность рыцарей, сир, - отвечала донна. – Для меня было бы невыразимо больно, если бы они запятнали свою честь подобным низким поступком.
- Как зовут тебя? – обратился король к пленнику через Ива Шатрского.
- Что тебе от моего имени, король? – последовал ответ.
- Мы могли бы вернуть тебя в обмен на своих пленных воинов.
- Ты думаешь, они еще живы, король? – улыбнувшись, спросил пленник.
Снова королю пришлось прикрикнуть на крестоносцев, рвущихся к бою.
- Ты назовешь мне свое имя?
- Мой отец теперь беднее самого бедного из смертных, король. Что тебе до моего имени… За него тебе не заплатят монетой и не вернут погибших воинов.
- Те, кто взяли тебя в плен, утверждают, что ты руководил отрядами и был богато одет.
- Они не лгут тебе, король. Но, видишь ли, я лишь заменял одного знатного и сильного человека, поскольку он не может своей светлой персоной ослепить своих воинов. Он послал меня вместо себя, мне пришлось надеть его одежды и сесть на его коня.
- Ты говоришь о султане? – спросил король.
- Да, вернее, о его наследнике. Поскольку султан умер, и теперь правит Туран-шейх.
- Не захочет ли Туран-шейх выкупить тебя у нас?
Снова насмешка обнажила зубы пленника:
- Нет. Таких, как я, у него сотни.
- И все же, как тебя зовут?
- Расул. На моем языке это значит «посланник». Сложи оружие, король, ведь ты проиграл.
- Я прикончу тебя, мерзавец! – Анвуайе бросился с воплем на пленника, держа в руках кинжал, донна Анна встала между ним и Расулом.
- Вернитесь назад, сир Анвуайе! – на этот раз, это был приказ Карла Анжуйского. Стража оттолкнула Селира в толпу, пленник же, нисколько не волнуясь, хладнокровно наблюдал эту сцену.
- Разве вы не видите, ваше величество, что пленника нужно скорее охранять от рыцарей, чем из опасения, что он сбежит! – сказала донна.
- Этот человек знает гораздо больше, чем говорит, - заметил граф Пуатьерский. – Предлагаю понаблюдать за ним, чтобы убедиться, что он не представляет для нас ценности. Возможно, мусульмане первые спросят про пленника, и мы узнаем его настоящее имя.
- Хорошо, - согласился король, - пусть пока посидит под стражей.
И неожиданно для всех добавил:
- Донна Анна, могу я поговорить с вами?
Донна Анна прошла вслед за Людовиком в палатку. Повернувшись к нему и оказавшись ближе, чем за все эти дни, полные испытаний, она с тревогой заметила, какой он бледный и худой, увидела его красные воспаленные глаза, потрескавшиеся губы.
- Ваше Величество, как вы себя чувствуете? – спросила она, вглядываясь в его лицо.
- Все хорошо, с Божьей помощью, - ответил ей король. Но донне так не казалось. Что будет с ними, если король, держащий своей персоной всю армию под единым началом, заболеет?
- Ваше Величество, мне кажется, вы нездоровы… - робко заметила Анна.
- Это усталость. Донна, я хотел бы попросить вас присмотреть за пленником.
- Я сделаю все, что в моих силах, сир.
Донне показалось, что король подразумевал нечто более важное. Он словно говорил: «Попробуйте узнать, кто он на самом деле».
- Я знаю, что вы проявляете заботу о раненых, и вижу, каков результат ваших трудов, донна, - продолжал король, - но некоторые считают, что быстрота, с которой вылечиваются больные, прошедшие через ваши руки, неестественна. Может, вам стоит прекратить лечить рыцарей?
- То есть вы хотите, чтобы они страдали от ран дольше? Не проще ли посоветовать тому, кто недоволен мною, радоваться, что столько рыцарей скорее вылечиваются и встают в строй?
- Я доволен тем, что вы помогаете им, донна. Но поймите, я обеспокоен за вас, меня страшит то, что есть люди, которым кажется подозрительным ваш дар. Я не смогу защитить вас, если вы попадете в беду. Подумайте, быть может…
- Да, так будет проще, Ваше Величество, - прервала его донна. – Я прекращу лечить раненых, отступлю, уйду в тень, но ведь вы и рыцари помогаете мне, защищаете меня и моих друзей. Я хочу лишь отблагодарить вас, помочь так, как я могу. Если бы я была мужчиной, я бы взяла в руки меч, но я женщина и помочь могу только слабым и больным.
Она вдруг устало опустилась на стул с ножками х-образной формы и положила руки на подлокотники.
- Это не моя война, это ваша война. Война рыцарей и сарацин. Франции и Востока. Христианства и мусульманства. Я не принимала крест, я оказалась здесь по стечению обстоятельств. Пусть я христианка, пусть люблю Францию всем сердцем, но это не значит, что я могу спокойно смотреть на то, как тысячи мужчин, которые могли жить счастливо, работать, процветать у себя дома, глотают пыль, истекают кровью и терпят лишения ради идеи. Я знаю, вы скажете мне про веру. Но я… смотрю каждый день на кровь, ожоги, переломы, открытые раны, гной, ампутации, смерть, страдания, боль, в ушах у меня вопли и стоны, последний хрип и бессвязные слова. Я вижу отчаяние и страх в их глазах. Я веду войну со смертью. Не во имя религии, страны, идеи. Я борюсь за жизнь. Я выбираю жизнь. Вот моя война, Ваше Величество. Вот моя настоящая битва. Это мой выбор, мое решение, - она помолчала, словно переводя дух, ее пальцы вцепились в подлокотники так, что костяшки побелели. Руки нежной дамы, которые ежедневно латали, перебинтовывали, утешали, закрывали глаза его рыцарям. Людовик кивнул, сел напротив нее.
- Это мой долг, я хочу помогать, это все, что я могу сделать для вас, - продолжила она. - Разве вы не сделали бы то же самое? Разве не остановились бы и не помогли раненому и истекающему кровью? Тот, кто хочет, чтобы я остановилась, напоминает мне бессердечного священника, что прошел мимо умоляющего о помощи человека в притче. Я не хочу так поступать. Это было бы жестоко и неблагодарно с моей стороны. Все, кого я лечила, могут подтвердить, что я не колдую и не заговариваю раны. Мне некого бояться, я смогу защитить себя в случае необходимости.
- Как я ненавижу его! Как ненавижу! Из-за него затянулся этот развод, из-за него мы торчим здесь! И он ударил меня, ударил, так больно и подло! – донна Анна говорила это быстро, словно опасаясь, что рыдания, душившие ее, не дадут закончить речь. Вильям Уилфрид похлопал ее по руке:
- Успокойся, ничего, все пройдет. Я пойду к Катрин, покажусь ей, а то она волнуется, - с этими словами он поднялся и вышел. Анна вытерла лицо и глубоко вздохнула. За это время Вильям стал настоящим мужчиной, в нем уже чувствовалась уверенность, сила, он даже стал шире и мощнее, исчезла юношеская безалаберность в походке и движениях. Как же, наверно, изменилась она, если беспечный Вильям так повзрослел… Облизнув пересохшие губы, она поднялась и медленно подошла к пленнику. Он лежал не двигаясь, поглядывая на нее одним глазом. Она смочила снова тряпку в воде и начала обтирать его, чтобы осмотреть раны. Когда она умыла его лицо и начала расстегивать его одежду, он схватил ее за запястье.
- Спокойно, - заговорила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более дружелюбно. Она знала, что он не поймет ее, поэтому старалась показать ему, что он в безопасности. – Я не причиню вам вреда. Я лишь хочу осмотреть вас. Позвольте мне, - с этими словами она начала разжимать его пальцы на своем запястье. Но пленник все так же безмолвно держал ее, напряженно глядя ей в глаза. Чувствуя себя крайне неловко, она улыбнулась, но тут же бессознательно схватилась за щеку – кожа еще была крайне чувствительна после удара.
- Сделайте вот так, - она согнула и разогнула руку, поиграла пальцами. Пленник отпустил ее и исполнил движение. Знаком она показала ему сделать то же самое другой рукой. Потом он согнул и разогнул ноги.
- Удивительно, - поразилась она, - вы ничего не повредили себе. Это хорошо, вы быстро поправитесь.
«Для чего хорошо? – вдруг подумала она. – Все равно его убьют эти ненормальные».
Она собралась было идти, но остановилась возле входа и обернулась на пленника. Постояв, вернулась и, налив в кубок воды, подала ее пленнику, тот жадно выпил и протянул ей, прося налить еще. Она вновь наполнила кубок. Он пил жадно, потом выхватил у нее из рук кувшин и опустошил его, проливая воду на шею и подбородок.
- Донна Анна, - заглянул в шатер де Базен, - я привел охрану.
- А переводчик придет? – спросила донна.
- Да, позже, вместе с королем, они сейчас расставляют гарнизоны и прибудут к нам. По реке подошли галеры, у нас пополнились запасы продуктов, сегодня будем праздновать.
- Хорошо, тогда мне лучше переодеться, не хочу предстать перед королем в таком виде, - донна Анна указала на кровавые и пыльные разводы на платье.
Оставив де Базена и стражу с пленником, она отправилась в шатер Уилфрида.
- Да мне уже намного лучше, - говорила Катя, - я через два дня уже помогать смогу с ранеными. И так уже залежалась я здесь.
- Мы скоро перейдем в город, после того, как обследуем его, - сказал Вадик, - сделаем зачистку, тогда вы поживете в более человеческих условиях.
- Де Базен сказал, что до нас дошли галеры с провизией, - сказала я, подбирая с пола лежащего Синтаксиса. – Может, уедем на них в Дамьетту?
- Да, теперь, когда графиня Артуасская стала вдовой, у тебя, Вадик, появился шанс, - Катя сказала это без иронии и сарказма, очень просто и легко.
- Вряд ли у нас будет время на флирт, - возразил Вадик, - ведь, добравшись до Дамьетты, мы отправимся в Неаполь. Герцог д'Эсте…
- Герцог не приедет за нами, - спокойно сказала Катя. – Они никогда не вернут нас в Москву. Мы обречены жить в этом веке.
Катя наконец озвучила то, что мы боялись сказать друг другу на протяжении нескольких месяцев. О возвращении Герцога и Августа мы говорили, опуская глаза, чтобы не видеть, что все знают: они не вернутся. Настало время поднять глаза. Мы смотрели друг на друга открыто и никогда еще не понимали так явно, как сейчас, что наши жизни связаны неразрывно, и это крепкая связь времен, чьи цепи приковали нас навеки к Средневековью. У д'Эсте было достаточно времени, чтобы раз двадцать съездить туда и обратно. Либо они испугались, что не смогут вернуть нас, либо они погибли. Больше ничего мы предположить не могли.
- И что же теперь? – спросил Вадик после траурного молчания, во время которого мы мужественно прощались с надеждой вернуться домой.
- Ничего, - вздохнула Катя. – Ты можешь продолжить свой роман с графиней, я присмотрюсь к какому-нибудь рыцарю, а Ольга, если получится, выйдет замуж за герцога Бургундского.
- Почему это? – спросила я и очень удивилась, ощутив, что Катино предложение мне очень даже нравится. Так странно забилось сердце, а в груди приятно закололо тысячами горячих иголок, словно я прыгнула с высоты в воду.
- Ну, или же оставить надежду о разводе и жить с Висконти. Не думаю, что у тебя есть иной выход.
Развод с Висконти вернул меня с небес на землю. Я вспомнила про архиепископа де Бове, и гнев волной накрыл меня.
- Архиепископ… - начала я, но Катя прервала меня.
- Он приходил ко мне сегодня.
- Вот как? И что еще придумал этот негодяй? Что еще он хочет от меня? Я уже и так подписала бумаги, по которым отдам ему половину своего имущества, после того, как он объявит о разводе.
- Как же ты не поймешь! Он же ненавидит тебя! Ему все равно, сколько он выжмет из тебя денег, ему нужно, чтобы ты никогда не попадалась больше ему на глаза. Он обеспокоен тем, что ты все больше влияешь на короля и рыцарей, что твой авторитет растет. Подумай только, к донне за помощью обращаются чаще, чем к остальным врачам. Она добрая, нежная, общительная, к ней тянутся все. К тому же, если учесть, что дам в лагере можно пересчитать по пальцам одной руки, то для них мы все просто красавицы писанные. Учитывая все это, архиепископ просто ревнует к донне.
- Так что он тебе сказал? – прервал Вадик поток Катиного сознания. – Ближе к телу.
- Он сказал, что легат от имени папы решил разрешить донне развестись с Висконти. И что как только архиепископ объявит об этом, донна Анна перестанет быть супругой Висконти.
- Так чего же он ждет? – прорычала я, вцепившись крепко в шерсть Синтаксиса, так что кот жалобно замяукал.
- Оставь его в покое! – Катя сердито вылезла из одеяла и забрала у меня кота. – Вот котище! Морду какую откормил!
- Он на речку рыбачить бегает, - заявил Вадик.
- Его же крокодилы могут съесть, - почесывая кошачий подбородок, так что Синтаксис от удовольствия вытянул шею, заметила Катя.
Я не выдержала:
- Так что он сказал тебе?!
- Не кричи, - заметила Катя, продолжая издеваться, - видишь, как кот испуганно уши закладывает? Для него же твой голос в десятки раз громче звучит.
Я что-то прошипела, угрожающе сжимая кулаки.
- Ему нужно, чтобы ты исчезла из жизни Франции, чтобы твое имя было забыто. Ему все равно, пойдешь ли ты в монастырь, или просто скроешься от всех. Он не хочет видеть тебя или слышать о тебе. Тебе останется только решить, что делать дальше.
- Я разведусь с Висконти любой ценой и как можно скорее. Если для этого надо будет сплясать канкан на столе архиепископа, я сделаю и это. Висконти меня достал. И Анвуайе. Да все они.
- Так, - поднимаясь с кресла, сказал Вадик, - опять стали мужикам кости перемывать. Давайте, переодевайтесь, пойдем к королю. Он уж наверно прибыл. Долго не копайтесь, а то все расползутся.
- Кать, ты что, собралась идти? – я обеспокоено потрогала ее лоб.
- Да в порядке я. Неужели ты думала, что я пропущу праздник? Сегодня ведь и еду привезли, и два сражения выиграны. А завтра я тебе помогу с ранеными. Хватит уже лежать.
ГЛАВА 14.
За французской армией осталась вся слава этих дней, три победы над сильным врагом - но выгоды, увы, достались только мусульманам, так как христианская армия, несмотря на свои победы, не могла продолжать своего наступления на Каир. За все эти славные деяния была заплачена большая цена, они стоили одного поражения.
Король, конечно, пытался приободрить своих воинов, произнеся речь, в которой сказал, что все они обязаны Богу за то, что на этой неделе «Он дважды ниспослал нам честь — во вторник, накануне поста, мы изгнали врагов из лагеря, где мы расположились, и сегодня мы, пешие, победили их, конных».
Слишком много мы потеряли. Многих уже не было с нами, это придавало празднику печальную ноту. Да и потом, начался пост, мяса на столах не было, лично мне, не склонной к вегетарианству или строгим постам, его не хватало.
Привели пленника. Он двигался спокойно, немного прихрамывая, отек на лице опал, и стали более явными красивые черты его благородного лица. У него были карие, с влажным блеском, большие глаза, вокруг них лежали синеватые тени, словно он не спал несколько дней, от них глаза казались еще больше. Нос был тонким прямым, длинным, чувственные губы были видны в короткой бороде, что придавало ему сладострастный вид сатира. Когда он улыбнулся, то короткая верхняя губа обнажила ровные белые зубы, и в неровном свете факелов казалось, что он смеется над рыцарями. Королю пришлось дважды сдерживать рыцарей, которые стремились отплатить ему за насмешку, хватаясь за мечи. Донна Анна нервничала из-за этих вспышек гнева среди крестоносцев. Ей казалось позорным, если они унизятся до того, что убьют пленника, и она не замедлила об этом сказать.
- Донна Анна, - поспешил успокоить ее король, - никто не станет его трогать. Вам не из-за чего волноваться.
- Я очень хочу верить в порядочность рыцарей, сир, - отвечала донна. – Для меня было бы невыразимо больно, если бы они запятнали свою честь подобным низким поступком.
- Как зовут тебя? – обратился король к пленнику через Ива Шатрского.
- Что тебе от моего имени, король? – последовал ответ.
- Мы могли бы вернуть тебя в обмен на своих пленных воинов.
- Ты думаешь, они еще живы, король? – улыбнувшись, спросил пленник.
Снова королю пришлось прикрикнуть на крестоносцев, рвущихся к бою.
- Ты назовешь мне свое имя?
- Мой отец теперь беднее самого бедного из смертных, король. Что тебе до моего имени… За него тебе не заплатят монетой и не вернут погибших воинов.
- Те, кто взяли тебя в плен, утверждают, что ты руководил отрядами и был богато одет.
- Они не лгут тебе, король. Но, видишь ли, я лишь заменял одного знатного и сильного человека, поскольку он не может своей светлой персоной ослепить своих воинов. Он послал меня вместо себя, мне пришлось надеть его одежды и сесть на его коня.
- Ты говоришь о султане? – спросил король.
- Да, вернее, о его наследнике. Поскольку султан умер, и теперь правит Туран-шейх.
- Не захочет ли Туран-шейх выкупить тебя у нас?
Снова насмешка обнажила зубы пленника:
- Нет. Таких, как я, у него сотни.
- И все же, как тебя зовут?
- Расул. На моем языке это значит «посланник». Сложи оружие, король, ведь ты проиграл.
- Я прикончу тебя, мерзавец! – Анвуайе бросился с воплем на пленника, держа в руках кинжал, донна Анна встала между ним и Расулом.
- Вернитесь назад, сир Анвуайе! – на этот раз, это был приказ Карла Анжуйского. Стража оттолкнула Селира в толпу, пленник же, нисколько не волнуясь, хладнокровно наблюдал эту сцену.
- Разве вы не видите, ваше величество, что пленника нужно скорее охранять от рыцарей, чем из опасения, что он сбежит! – сказала донна.
- Этот человек знает гораздо больше, чем говорит, - заметил граф Пуатьерский. – Предлагаю понаблюдать за ним, чтобы убедиться, что он не представляет для нас ценности. Возможно, мусульмане первые спросят про пленника, и мы узнаем его настоящее имя.
- Хорошо, - согласился король, - пусть пока посидит под стражей.
И неожиданно для всех добавил:
- Донна Анна, могу я поговорить с вами?
Донна Анна прошла вслед за Людовиком в палатку. Повернувшись к нему и оказавшись ближе, чем за все эти дни, полные испытаний, она с тревогой заметила, какой он бледный и худой, увидела его красные воспаленные глаза, потрескавшиеся губы.
- Ваше Величество, как вы себя чувствуете? – спросила она, вглядываясь в его лицо.
- Все хорошо, с Божьей помощью, - ответил ей король. Но донне так не казалось. Что будет с ними, если король, держащий своей персоной всю армию под единым началом, заболеет?
- Ваше Величество, мне кажется, вы нездоровы… - робко заметила Анна.
- Это усталость. Донна, я хотел бы попросить вас присмотреть за пленником.
- Я сделаю все, что в моих силах, сир.
Донне показалось, что король подразумевал нечто более важное. Он словно говорил: «Попробуйте узнать, кто он на самом деле».
- Я знаю, что вы проявляете заботу о раненых, и вижу, каков результат ваших трудов, донна, - продолжал король, - но некоторые считают, что быстрота, с которой вылечиваются больные, прошедшие через ваши руки, неестественна. Может, вам стоит прекратить лечить рыцарей?
- То есть вы хотите, чтобы они страдали от ран дольше? Не проще ли посоветовать тому, кто недоволен мною, радоваться, что столько рыцарей скорее вылечиваются и встают в строй?
- Я доволен тем, что вы помогаете им, донна. Но поймите, я обеспокоен за вас, меня страшит то, что есть люди, которым кажется подозрительным ваш дар. Я не смогу защитить вас, если вы попадете в беду. Подумайте, быть может…
- Да, так будет проще, Ваше Величество, - прервала его донна. – Я прекращу лечить раненых, отступлю, уйду в тень, но ведь вы и рыцари помогаете мне, защищаете меня и моих друзей. Я хочу лишь отблагодарить вас, помочь так, как я могу. Если бы я была мужчиной, я бы взяла в руки меч, но я женщина и помочь могу только слабым и больным.
Она вдруг устало опустилась на стул с ножками х-образной формы и положила руки на подлокотники.
- Это не моя война, это ваша война. Война рыцарей и сарацин. Франции и Востока. Христианства и мусульманства. Я не принимала крест, я оказалась здесь по стечению обстоятельств. Пусть я христианка, пусть люблю Францию всем сердцем, но это не значит, что я могу спокойно смотреть на то, как тысячи мужчин, которые могли жить счастливо, работать, процветать у себя дома, глотают пыль, истекают кровью и терпят лишения ради идеи. Я знаю, вы скажете мне про веру. Но я… смотрю каждый день на кровь, ожоги, переломы, открытые раны, гной, ампутации, смерть, страдания, боль, в ушах у меня вопли и стоны, последний хрип и бессвязные слова. Я вижу отчаяние и страх в их глазах. Я веду войну со смертью. Не во имя религии, страны, идеи. Я борюсь за жизнь. Я выбираю жизнь. Вот моя война, Ваше Величество. Вот моя настоящая битва. Это мой выбор, мое решение, - она помолчала, словно переводя дух, ее пальцы вцепились в подлокотники так, что костяшки побелели. Руки нежной дамы, которые ежедневно латали, перебинтовывали, утешали, закрывали глаза его рыцарям. Людовик кивнул, сел напротив нее.
- Это мой долг, я хочу помогать, это все, что я могу сделать для вас, - продолжила она. - Разве вы не сделали бы то же самое? Разве не остановились бы и не помогли раненому и истекающему кровью? Тот, кто хочет, чтобы я остановилась, напоминает мне бессердечного священника, что прошел мимо умоляющего о помощи человека в притче. Я не хочу так поступать. Это было бы жестоко и неблагодарно с моей стороны. Все, кого я лечила, могут подтвердить, что я не колдую и не заговариваю раны. Мне некого бояться, я смогу защитить себя в случае необходимости.
