- Моя дорогая Анна, вы приняли крест, когда отправились в этот поход. Пусть не стояли босиком в соборе и не нашивали крест на свое платье, но вы – крестоносец. Ваше служение вере – через помощь раненым. Я видел вас там, среди них. Я очень хочу верить, что те, кто говорит о вас нелицеприятные вещи, осознают свои ошибки и умолкнут, но прошу вас, донна, не делайте ничего, что может быть истолковано не в вашу пользу.
- Я попытаюсь. Но, по-моему, любой поступок человека можно истолковать как угодно. В этом вся сила моих врагов, не правда ли? – она слабо улыбнулась, покачала головой. Король промолчал в ответ на испытующий взгляд донны. - Нет, сир. В душе моей слишком мало смирения и кротости, слишком много вопросов и сомнений. Им есть за что ухватиться.
- Бог милостив, донна.
- Бог милостив, - кивнула она, повторив его слова, словно эхо. Потом она подняла на него взгляд своих синих с серым глаз и пытливо всмотрелась в него. – Но милостив ли человек?
Людовик І? был более чем обеспокоен судьбой Анны. Он один знал, какая интрига плетется за ее спиной и в какие сети она вот-вот попадется. Чувствуя себя бессильным перед властью более могущественной, чем его, он делал все, чтобы уберечь ее от готовящегося скандала, но понимал, что не удержит Анну, и она соскользнет в пропасть, добровольно отпустив его руку. Что ж, у каждого свой обет и своя ноша. Свой крест. Свое служение вере. И вера у каждого своя. Но в ней он был уверен: сила ее веры росла с каждым испытанием, незаметно для нее самой и вне ее воли. Она сама не осознавала, ни силу своего влияния, ни власти над болью и страданиями. Ни опасности, в которую погружалась. И еще одно сильно беспокоило Людовика: личность Последнего Рыцаря. Это с его помощью он узнал о том, что турки собираются начать контратаку на следующий день после первого сражения, и только благодаря ему оба лагеря оказались готовыми к бою. Этот «человек без лица» предстал перед королем накануне, проскользнув мимо бдительной охраны и не разбудив даже верного слугу короля, всегда спящего у него в ногах. Король еще не спал, когда черная тень склонилась над ним, и Людовик услышал голос с сильным акцентом, немного хрипловатый и очень тихий:
- Мой король, я – Последний Рыцарь.
Людовик приподнялся на локтях, без страха взирая на темную фигуру, тщетно пытаясь рассмотреть его лицо.
- Завтра мусульмане придут на равнину, чтобы попробовать отвоевать захваченный лагерь. Второе войско нападет на ваш прежний лагерь, но это лишь предположение.
- Кто вы? – прошептал король.
- Человек, - последовал суровый ответ.
- Почему не хотите открыто служить мне, рыцарь?
- Я не достоин этой чести, сир.
И он растворился во мраке, так что король не видел, как он вышел из палатки, Рыцарь словно слился с ночным мраком, из которого вышел. Проснувшись утром, король даже не был уверен, было ли это на самом деле или же то был сон. Но на всякий случай он приказал войскам быть наготове и не ошибся, поверив ночному призраку. Все неясное и мистическое пугает человека и щекочет ему нервы, поэтому король опасался Последнего Рыцаря, несмотря на то, что тот столько раз оправдывал его доверие. Ему казалось, что этот призрак – хитрый демон, который в конце концов, воспользовавшись доверчивостью короля, подведет его. Священнослужители разделяли опасения Людовика. «Человек без лица», крадущийся во мраке, существо без имени, наводящее страх на бедуинов и рыцарей, внушал ужас и опасения.
- Расул? – донна жестом указала на пленника. Тот кивнул.
- Анна, - сказала она, указывая на себя. – Вы говорите по-французски? по-испански? по-английски? – она спрашивала это на языках, но Расул ничего не отвечал.
Ив Шатрский, стоявший рядом с Анной, спросил пленника по-арабски:
- Донна Анна хочет знать, говоришь ли ты еще на каких языках, кроме арабского.
- Кто эта женщина? – не отвечая на вопрос, спросил Расул. – Это королева?
- Нет.
- Тогда почему она говорила с королем на равных? - удивленно спросил Расул.
- Потому что донна Анна очень известная и влиятельная дама. Это благодаря ей тебя не убили в первый день в лагере.
Расул перевел взгляд своих темных глаз на донну, бинтующую рану на его ноге. Он помнил, как она упала на него, сломленная ударом архиепископа.
- Это из-за меня ее ударил ее муж? – спросил он.
- Это был не муж, а архиепископ – служитель церкви. Так ты говоришь на других языках?
- Нет, - кладя голову на подушку, беспечно ответил пленник. Рана на его ноге опухла и вздулась, руки донны причиняли ему боль, рана под бинтами горела от мази, но он решил пустить все происходящее на волю Аллаха, впервые спокойно препоручая ему свою судьбу. Когда переводчик ушел, Расул некоторое время лежал молча, рассматривая золотистые косы донны, которые она, наклоняясь над ним, то и дело небрежно отбрасывала на спину, непослушные волосы, выбившиеся из прически на проборе, маленькие завитки волос возле лба и висков. Руки ее действовали точно и слаженно, выполняя привычные движения, она молчала, но он слышал ее дыхание.
- Пить? – предложила донна, показывая на кувшин с водой, он увидел, что у нее очень красивые светлые глаза, с загнутыми ресницами.
- Пить, - повторил он, улыбаясь, но когда она протянула ему стакан, помотал головой, - нет.
- Есть? – спросила она, жестами показывая ему, что значит слово.
- Нет, - покачал он головой. Она поднялась, чтобы уйти.
Он хотел задержать ее, но не знал как. Она вышла из палатки, но тут же послышались гневные голоса, кто-то кричал, повышая голос, донна отвечала, но ее противник говорил все громче, она умолкла. Расул напряженно вслушивался в происходящее снаружи, но больше ничего не было слышно. Через некоторое время, когда Расула повели на очередной допрос, он спросил Ива Шатрского, где та женщина, что ухаживала за ним, но переводчик не ответил пленнику. Вскоре большая часть лагеря переехала в город, где уже поселился король и легат, граф Пуатьерский и герцог Анжуйский, но за все эти дни донна Анна так и не появилась на виду у пленника.
Спустя два дня после первой битвы при Мансуре трупы воинов, что лежали на равнине и плавали в реке и возле берегов, начали разлагаться, и зловоние распространилось повсюду. Все силы были брошены на захоронение погибших. Тела христиан хоронили в больших ямах, тела сарацин сбрасывали в реку ниже по течению. Вонь стояла страшная, казалось, что разлагается все вокруг – деревья, камни, земля, вода. Король таскал тела убитых вместе с остальными, без тени брезгливости и отвращения. Запах проникал даже в дома, сводил с ума, от него тошнило и мутилось в глазах. Сарацины перекрыли сообщение с Дамьеттой, несколько галер, пытавшихся вернуться назад, были вынуждены вновь повернуть к Мансуру. Продовольствия опять стало не хватать, из-за поста французы были вынуждены питаться хищной рыбой, которая жрала трупы утопленников. От нее смердило почти так же, как и от тел убитых, ее ели, преодолевая отвращение и спазмы, сказать проще, ею давились, но ели. Рыба распухала оттого, что нажиралась человеческого мяса, на нее было противно даже смотреть.
- Какая же вонища! – метаясь из угла в угол, бормотала я. Даже здесь, в каменном сыром подвале, чувствовался запах падали. Я закрывала то и дело рот, сдерживая позывы тошноты, Вадик угрюмо стоял, прислонившись к стене, Катя сидела на соломенной подстилке. Держа руки на пояснице, я наклонилась вперед и прислонилась лбом к прохладным прутьям решетки. Холодный металл унимал жар от духоты и нездорового воздуха, перед глазами мелькали события последних дней. Мы уже второй день сидели в этой тюрьме, не понимая, за что нас сюда бросили и сколько еще намереваются держать. Меня арестовали, когда я выходила из палатки арабского пленника, тамплиеры помогли мне сесть на коня и отвезли в Мансур. Когда я вошла сюда, здесь уже была Катя, а Вадика втолкнули сюда вечером, он сопротивлялся, и поэтому сейчас одна его щека раздулась от удара, а под глазом красовался небольшой синяк. Все наши вопросы были проигнорированы, попытки связаться с друзьями закончились неудачей. Здесь был глухой подвал, только факел, горевший напротив нашей камеры, озарял красным мерцающим светом наши растерянные лица. Иногда он гас прежде, чем стражники его заменяли, и тогда мы погружались в сырой мрак.
- Почему никто не пытается найти нас? – удивлялась я.
- Возможно, их не пускают, - предположил Вадик.
- А король? Ведь он может приказать… - но тут я вспомнила слова «я не всегда смогу защитить вас» и замолчала.
- Возможно ли, - возобновила я разговор спустя некоторое время, - что король не знает о том, что мы арестованы?
- Я думаю, что, по крайней мере, герцог должен был обеспокоиться, - нарушила свое молчание Катя.
Послышался скрип дверного засова и тяжелые шаги на лестнице.
- Слава богу, - прошептала я, выпрямляясь, - он пришел к нам.
Но это был не герцог Бургундский - едва человек, шедший со стражей, оказался на свету, я увидела лицо капеллана.
- Донна Анна Висконти, - сказал он, - следуйте за нами. Церковь желает разобраться в причинах вашего ареста.
- А уж как я хочу узнать эти причины… - сказала я и улыбнулась, но он проигнорировал мое дружелюбие. Вадик и Катя тоже подошли, но капеллан поспешил сказать:
- Вы присоединитесь к донне позже. Прошу вас, донна.
Я вышла, дверь за мной захлопнулась, друзья остались позади.
Мы поднялись по каменной лестнице, вышли в мрачный коридор, еще одна лестница - и, наконец, тепло и солнечный свет приняли меня обратно в объятья. Вместе с тем удушливый запах падали усилился, защекотал ноздри, невольно приходилось прищемлять нос пальцами, словно так запах меньше чувствовался.
Вслед за капелланом я вошла в большую залу, где сидел папский легат – очень худой изнеможденный человек, напоминавший мне Дон Кихота. Вокруг него было полно священников и духовных лиц – в лиловых и красных мантиях, все словно на парад идти готовились, трудно было поверить, что весь этот карнавал собрался здесь ради меня. Архиепископ де Бове стоял близко и, казалось, был рад видеть донну. Я не могла сказать то же самое про себя, поэтому ограничилась суровым взглядом в его сторону.
- Вот, Ваше Высокопреосвященство, еще одна заблудшая овца нашего стада, - произнес архиепископ, показывая легату на меня. Я аж задохнулась от неожиданности. Ну надо же назвать меня овцой! Я не успела ничего ответить, как архиепископ продолжил:
- Донна Анна Висконти - весьма известная дама, проявляя чудеса храбрости и благородства, она спасала не раз лагерь, раненых рыцарей и даже пленников от неминуемой гибели.
- Вы сказали, чудеса? – спросил легат, нахмурившись. Все это: дифирамбы, которые мне пел архиепископ, недовольное лицо легата, торжественное молчание окружающих меня людей – казалось наигранным и фальшивым спектаклем, где актеры играют, как могут, только для одного зрителя.
- Увы, вынужден признать, что деяния донны вызывают не только восхищение, но и недоумение. Каким образом женщина, всегда тихая и домашняя, как утверждает ее супруг, могла измениться так резко и при столь странных обстоятельствах? Вот документы, в которых супруг донны описывает характер своей жены до того, как она прибыла на Кипр. Я читаю их, и донна кажется совершенно другой.
- Что вы можете сказать по этому поводу, донна Анна? – медленно спросил меня легат.
Я поняла, что надо очень хорошо подумать, прежде чем что-либо говорить.
- Ваше Высокопреосвященство, - громко и четко произнесла я. – Что бы вы сказали о человеке, который в двадцать лет вел бы себя как десятилетний ребенок?
- Отвечайте на вопрос, донна! – потребовал архиепископ. Легат проигнорировал мой вопрос, я продолжила:
- Вы бы наверняка решили, что этот человек – душевнобольной, потому что он не развивается и не растет. Меняться – это главное свойство человеческой натуры. Благодаря этой способности человек привыкает к новым обстоятельствам в жизни, подстраивается под них. Если бы бароны в походе заставляли слуг таскать за ними их обеденные дубовые столы, за которыми они привыкли есть у себя в замках, то со стороны это смотрелось бы смешно. И люди привыкают есть в походных условиях, и мы их за это не осуждаем. В чем же вы хотите обвинить меня? В том, что я изменилась после того, как на меня и сестру в лесу напали разбойники? После того, как я спрыгнула со скалы в воду, и после того, как моя сестра пыталась отравить меня, чтобы жить с моим мужем? Кто мог остаться прежним под давлением таких обстоятельств, тот сошел бы с ума. Вот и я изменилась, сама того не желая. Вы говорите, что я поступаю неправильно, влезая в дела лагеря? Но ведь я живу здесь, ведь я хочу, чтобы мы победили и вернулись домой. Я не могу строить стены или рыть каналы, но если я могу перевязать рану или подать воды больному, почему бы не сделать это. Если бы я сидела, сложа руки, тогда в вашей душе не возникло бы упрека? Скажите мне, разве не стали бы вы осуждать меня?
Легат не отвечал ничего, продолжая игнорировать все мои вопросы. А я ведь построила речь по законам риторики, старательно выстраивая аргументы от самого слабого к сильному, расширяя их примерами и апеллируя к противнику. В университете преподаватель оценил бы мою речь, а здесь… Архиепископ продолжил:
- Ваш муж утверждает, донна, что вы ведете себя странно не только со всеми, но и по отношению к тому, чей супругой вы являетесь.
«Ну, спасибо, Висконти, вот уж подсобил!» - мысленно я душила его.
- А как же еще мне вести себя с человеком, которого я давно не считаю за мужа, потому что он соблазнил мою сестру!
- Хорошо, - перекрикивая поднявшийся шум в зале, сказал архиепископ, - оставим пока ваши семейные дела. На вас есть еще несколько доносов. В одном из них утверждается, что вы, донна, разговариваете с животными, и они слушают вас.
И он рассказал про случай с коровой, крокодилами и лошадьми, с которыми я, оказывается, общалась.
- А разве рыцари не разговаривают со своими лошадьми? - спросила я, пожав плечами. – Что в этом такого? Людям хочется верить, что животные их понимают. Что же касается крокодилов, то это просто совпадение, что эти твари решили оставить преследование и уплыть, когда я бросила в них камни.
- Слишком много с вами происходит совпадений, донна, - вкрадчиво проворковал архиепископ. Он был похож на кота Матроскина – та же сытая морда и довольное мурлыканье: «Неправильно ты, дядя Федор, бутерброд ешь…»
Я начинала понимать, куда клонит мой прокурор. Меня хотят обвинить в колдовстве! Я не была уверена, что инквизиция уже существовала в Европе. Но прекрасно понимала, что ничто не мешает мне стать первым случаем расправы Церкви с колдуньей. Разве что получится высмеять все обвинения, пока им самим не покажется абсурдом то, что они говорят. Передо мной выкладывали все новые и новые доносы, многие были просто лживыми сплетнями, не имеющими под собой основания, иные - перевернутыми с ног на голову фактами, которые мне приходилось заново объяснять и оправдывать. Через три часа допроса уверенности и сил во мне поубавилось.
- Я устала, - заявила я, проигнорировав очередной вопрос. – Мы можем продолжить беседу позже?
- Может, вы хотите присесть? – предложил мне хитрый архиепископ.
- Ну что вы, разве могу я сесть, когда вокруг меня стоит столько почтенных и уважаемых людей.
- Я попытаюсь. Но, по-моему, любой поступок человека можно истолковать как угодно. В этом вся сила моих врагов, не правда ли? – она слабо улыбнулась, покачала головой. Король промолчал в ответ на испытующий взгляд донны. - Нет, сир. В душе моей слишком мало смирения и кротости, слишком много вопросов и сомнений. Им есть за что ухватиться.
- Бог милостив, донна.
- Бог милостив, - кивнула она, повторив его слова, словно эхо. Потом она подняла на него взгляд своих синих с серым глаз и пытливо всмотрелась в него. – Но милостив ли человек?
Людовик І? был более чем обеспокоен судьбой Анны. Он один знал, какая интрига плетется за ее спиной и в какие сети она вот-вот попадется. Чувствуя себя бессильным перед властью более могущественной, чем его, он делал все, чтобы уберечь ее от готовящегося скандала, но понимал, что не удержит Анну, и она соскользнет в пропасть, добровольно отпустив его руку. Что ж, у каждого свой обет и своя ноша. Свой крест. Свое служение вере. И вера у каждого своя. Но в ней он был уверен: сила ее веры росла с каждым испытанием, незаметно для нее самой и вне ее воли. Она сама не осознавала, ни силу своего влияния, ни власти над болью и страданиями. Ни опасности, в которую погружалась. И еще одно сильно беспокоило Людовика: личность Последнего Рыцаря. Это с его помощью он узнал о том, что турки собираются начать контратаку на следующий день после первого сражения, и только благодаря ему оба лагеря оказались готовыми к бою. Этот «человек без лица» предстал перед королем накануне, проскользнув мимо бдительной охраны и не разбудив даже верного слугу короля, всегда спящего у него в ногах. Король еще не спал, когда черная тень склонилась над ним, и Людовик услышал голос с сильным акцентом, немного хрипловатый и очень тихий:
- Мой король, я – Последний Рыцарь.
Людовик приподнялся на локтях, без страха взирая на темную фигуру, тщетно пытаясь рассмотреть его лицо.
- Завтра мусульмане придут на равнину, чтобы попробовать отвоевать захваченный лагерь. Второе войско нападет на ваш прежний лагерь, но это лишь предположение.
- Кто вы? – прошептал король.
- Человек, - последовал суровый ответ.
- Почему не хотите открыто служить мне, рыцарь?
- Я не достоин этой чести, сир.
И он растворился во мраке, так что король не видел, как он вышел из палатки, Рыцарь словно слился с ночным мраком, из которого вышел. Проснувшись утром, король даже не был уверен, было ли это на самом деле или же то был сон. Но на всякий случай он приказал войскам быть наготове и не ошибся, поверив ночному призраку. Все неясное и мистическое пугает человека и щекочет ему нервы, поэтому король опасался Последнего Рыцаря, несмотря на то, что тот столько раз оправдывал его доверие. Ему казалось, что этот призрак – хитрый демон, который в конце концов, воспользовавшись доверчивостью короля, подведет его. Священнослужители разделяли опасения Людовика. «Человек без лица», крадущийся во мраке, существо без имени, наводящее страх на бедуинов и рыцарей, внушал ужас и опасения.
- Расул? – донна жестом указала на пленника. Тот кивнул.
- Анна, - сказала она, указывая на себя. – Вы говорите по-французски? по-испански? по-английски? – она спрашивала это на языках, но Расул ничего не отвечал.
Ив Шатрский, стоявший рядом с Анной, спросил пленника по-арабски:
- Донна Анна хочет знать, говоришь ли ты еще на каких языках, кроме арабского.
- Кто эта женщина? – не отвечая на вопрос, спросил Расул. – Это королева?
- Нет.
- Тогда почему она говорила с королем на равных? - удивленно спросил Расул.
- Потому что донна Анна очень известная и влиятельная дама. Это благодаря ей тебя не убили в первый день в лагере.
Расул перевел взгляд своих темных глаз на донну, бинтующую рану на его ноге. Он помнил, как она упала на него, сломленная ударом архиепископа.
- Это из-за меня ее ударил ее муж? – спросил он.
- Это был не муж, а архиепископ – служитель церкви. Так ты говоришь на других языках?
- Нет, - кладя голову на подушку, беспечно ответил пленник. Рана на его ноге опухла и вздулась, руки донны причиняли ему боль, рана под бинтами горела от мази, но он решил пустить все происходящее на волю Аллаха, впервые спокойно препоручая ему свою судьбу. Когда переводчик ушел, Расул некоторое время лежал молча, рассматривая золотистые косы донны, которые она, наклоняясь над ним, то и дело небрежно отбрасывала на спину, непослушные волосы, выбившиеся из прически на проборе, маленькие завитки волос возле лба и висков. Руки ее действовали точно и слаженно, выполняя привычные движения, она молчала, но он слышал ее дыхание.
- Пить? – предложила донна, показывая на кувшин с водой, он увидел, что у нее очень красивые светлые глаза, с загнутыми ресницами.
- Пить, - повторил он, улыбаясь, но когда она протянула ему стакан, помотал головой, - нет.
- Есть? – спросила она, жестами показывая ему, что значит слово.
- Нет, - покачал он головой. Она поднялась, чтобы уйти.
Он хотел задержать ее, но не знал как. Она вышла из палатки, но тут же послышались гневные голоса, кто-то кричал, повышая голос, донна отвечала, но ее противник говорил все громче, она умолкла. Расул напряженно вслушивался в происходящее снаружи, но больше ничего не было слышно. Через некоторое время, когда Расула повели на очередной допрос, он спросил Ива Шатрского, где та женщина, что ухаживала за ним, но переводчик не ответил пленнику. Вскоре большая часть лагеря переехала в город, где уже поселился король и легат, граф Пуатьерский и герцог Анжуйский, но за все эти дни донна Анна так и не появилась на виду у пленника.
Спустя два дня после первой битвы при Мансуре трупы воинов, что лежали на равнине и плавали в реке и возле берегов, начали разлагаться, и зловоние распространилось повсюду. Все силы были брошены на захоронение погибших. Тела христиан хоронили в больших ямах, тела сарацин сбрасывали в реку ниже по течению. Вонь стояла страшная, казалось, что разлагается все вокруг – деревья, камни, земля, вода. Король таскал тела убитых вместе с остальными, без тени брезгливости и отвращения. Запах проникал даже в дома, сводил с ума, от него тошнило и мутилось в глазах. Сарацины перекрыли сообщение с Дамьеттой, несколько галер, пытавшихся вернуться назад, были вынуждены вновь повернуть к Мансуру. Продовольствия опять стало не хватать, из-за поста французы были вынуждены питаться хищной рыбой, которая жрала трупы утопленников. От нее смердило почти так же, как и от тел убитых, ее ели, преодолевая отвращение и спазмы, сказать проще, ею давились, но ели. Рыба распухала оттого, что нажиралась человеческого мяса, на нее было противно даже смотреть.
- Какая же вонища! – метаясь из угла в угол, бормотала я. Даже здесь, в каменном сыром подвале, чувствовался запах падали. Я закрывала то и дело рот, сдерживая позывы тошноты, Вадик угрюмо стоял, прислонившись к стене, Катя сидела на соломенной подстилке. Держа руки на пояснице, я наклонилась вперед и прислонилась лбом к прохладным прутьям решетки. Холодный металл унимал жар от духоты и нездорового воздуха, перед глазами мелькали события последних дней. Мы уже второй день сидели в этой тюрьме, не понимая, за что нас сюда бросили и сколько еще намереваются держать. Меня арестовали, когда я выходила из палатки арабского пленника, тамплиеры помогли мне сесть на коня и отвезли в Мансур. Когда я вошла сюда, здесь уже была Катя, а Вадика втолкнули сюда вечером, он сопротивлялся, и поэтому сейчас одна его щека раздулась от удара, а под глазом красовался небольшой синяк. Все наши вопросы были проигнорированы, попытки связаться с друзьями закончились неудачей. Здесь был глухой подвал, только факел, горевший напротив нашей камеры, озарял красным мерцающим светом наши растерянные лица. Иногда он гас прежде, чем стражники его заменяли, и тогда мы погружались в сырой мрак.
- Почему никто не пытается найти нас? – удивлялась я.
- Возможно, их не пускают, - предположил Вадик.
- А король? Ведь он может приказать… - но тут я вспомнила слова «я не всегда смогу защитить вас» и замолчала.
- Возможно ли, - возобновила я разговор спустя некоторое время, - что король не знает о том, что мы арестованы?
- Я думаю, что, по крайней мере, герцог должен был обеспокоиться, - нарушила свое молчание Катя.
Послышался скрип дверного засова и тяжелые шаги на лестнице.
- Слава богу, - прошептала я, выпрямляясь, - он пришел к нам.
Но это был не герцог Бургундский - едва человек, шедший со стражей, оказался на свету, я увидела лицо капеллана.
- Донна Анна Висконти, - сказал он, - следуйте за нами. Церковь желает разобраться в причинах вашего ареста.
- А уж как я хочу узнать эти причины… - сказала я и улыбнулась, но он проигнорировал мое дружелюбие. Вадик и Катя тоже подошли, но капеллан поспешил сказать:
- Вы присоединитесь к донне позже. Прошу вас, донна.
Я вышла, дверь за мной захлопнулась, друзья остались позади.
Мы поднялись по каменной лестнице, вышли в мрачный коридор, еще одна лестница - и, наконец, тепло и солнечный свет приняли меня обратно в объятья. Вместе с тем удушливый запах падали усилился, защекотал ноздри, невольно приходилось прищемлять нос пальцами, словно так запах меньше чувствовался.
Вслед за капелланом я вошла в большую залу, где сидел папский легат – очень худой изнеможденный человек, напоминавший мне Дон Кихота. Вокруг него было полно священников и духовных лиц – в лиловых и красных мантиях, все словно на парад идти готовились, трудно было поверить, что весь этот карнавал собрался здесь ради меня. Архиепископ де Бове стоял близко и, казалось, был рад видеть донну. Я не могла сказать то же самое про себя, поэтому ограничилась суровым взглядом в его сторону.
- Вот, Ваше Высокопреосвященство, еще одна заблудшая овца нашего стада, - произнес архиепископ, показывая легату на меня. Я аж задохнулась от неожиданности. Ну надо же назвать меня овцой! Я не успела ничего ответить, как архиепископ продолжил:
- Донна Анна Висконти - весьма известная дама, проявляя чудеса храбрости и благородства, она спасала не раз лагерь, раненых рыцарей и даже пленников от неминуемой гибели.
- Вы сказали, чудеса? – спросил легат, нахмурившись. Все это: дифирамбы, которые мне пел архиепископ, недовольное лицо легата, торжественное молчание окружающих меня людей – казалось наигранным и фальшивым спектаклем, где актеры играют, как могут, только для одного зрителя.
- Увы, вынужден признать, что деяния донны вызывают не только восхищение, но и недоумение. Каким образом женщина, всегда тихая и домашняя, как утверждает ее супруг, могла измениться так резко и при столь странных обстоятельствах? Вот документы, в которых супруг донны описывает характер своей жены до того, как она прибыла на Кипр. Я читаю их, и донна кажется совершенно другой.
- Что вы можете сказать по этому поводу, донна Анна? – медленно спросил меня легат.
Я поняла, что надо очень хорошо подумать, прежде чем что-либо говорить.
- Ваше Высокопреосвященство, - громко и четко произнесла я. – Что бы вы сказали о человеке, который в двадцать лет вел бы себя как десятилетний ребенок?
- Отвечайте на вопрос, донна! – потребовал архиепископ. Легат проигнорировал мой вопрос, я продолжила:
- Вы бы наверняка решили, что этот человек – душевнобольной, потому что он не развивается и не растет. Меняться – это главное свойство человеческой натуры. Благодаря этой способности человек привыкает к новым обстоятельствам в жизни, подстраивается под них. Если бы бароны в походе заставляли слуг таскать за ними их обеденные дубовые столы, за которыми они привыкли есть у себя в замках, то со стороны это смотрелось бы смешно. И люди привыкают есть в походных условиях, и мы их за это не осуждаем. В чем же вы хотите обвинить меня? В том, что я изменилась после того, как на меня и сестру в лесу напали разбойники? После того, как я спрыгнула со скалы в воду, и после того, как моя сестра пыталась отравить меня, чтобы жить с моим мужем? Кто мог остаться прежним под давлением таких обстоятельств, тот сошел бы с ума. Вот и я изменилась, сама того не желая. Вы говорите, что я поступаю неправильно, влезая в дела лагеря? Но ведь я живу здесь, ведь я хочу, чтобы мы победили и вернулись домой. Я не могу строить стены или рыть каналы, но если я могу перевязать рану или подать воды больному, почему бы не сделать это. Если бы я сидела, сложа руки, тогда в вашей душе не возникло бы упрека? Скажите мне, разве не стали бы вы осуждать меня?
Легат не отвечал ничего, продолжая игнорировать все мои вопросы. А я ведь построила речь по законам риторики, старательно выстраивая аргументы от самого слабого к сильному, расширяя их примерами и апеллируя к противнику. В университете преподаватель оценил бы мою речь, а здесь… Архиепископ продолжил:
- Ваш муж утверждает, донна, что вы ведете себя странно не только со всеми, но и по отношению к тому, чей супругой вы являетесь.
«Ну, спасибо, Висконти, вот уж подсобил!» - мысленно я душила его.
- А как же еще мне вести себя с человеком, которого я давно не считаю за мужа, потому что он соблазнил мою сестру!
- Хорошо, - перекрикивая поднявшийся шум в зале, сказал архиепископ, - оставим пока ваши семейные дела. На вас есть еще несколько доносов. В одном из них утверждается, что вы, донна, разговариваете с животными, и они слушают вас.
И он рассказал про случай с коровой, крокодилами и лошадьми, с которыми я, оказывается, общалась.
- А разве рыцари не разговаривают со своими лошадьми? - спросила я, пожав плечами. – Что в этом такого? Людям хочется верить, что животные их понимают. Что же касается крокодилов, то это просто совпадение, что эти твари решили оставить преследование и уплыть, когда я бросила в них камни.
- Слишком много с вами происходит совпадений, донна, - вкрадчиво проворковал архиепископ. Он был похож на кота Матроскина – та же сытая морда и довольное мурлыканье: «Неправильно ты, дядя Федор, бутерброд ешь…»
Я начинала понимать, куда клонит мой прокурор. Меня хотят обвинить в колдовстве! Я не была уверена, что инквизиция уже существовала в Европе. Но прекрасно понимала, что ничто не мешает мне стать первым случаем расправы Церкви с колдуньей. Разве что получится высмеять все обвинения, пока им самим не покажется абсурдом то, что они говорят. Передо мной выкладывали все новые и новые доносы, многие были просто лживыми сплетнями, не имеющими под собой основания, иные - перевернутыми с ног на голову фактами, которые мне приходилось заново объяснять и оправдывать. Через три часа допроса уверенности и сил во мне поубавилось.
- Я устала, - заявила я, проигнорировав очередной вопрос. – Мы можем продолжить беседу позже?
- Может, вы хотите присесть? – предложил мне хитрый архиепископ.
- Ну что вы, разве могу я сесть, когда вокруг меня стоит столько почтенных и уважаемых людей.
