Мэтр Конш не справлялся с количеством тяжело раненых, меня настигло то, чего я боялась: смерть приходила за людьми у меня на глазах, тускнели глаза, последний вздох, последний стон, последняя судорога, последнее пожатие руки, безнадежность и страх, мольба во взгляде. И я ощущала себя никем, бессилие опускалось мне на плечи. Я не могла помочь. Не могла. Оставалось лишь быть свидетелем ухода. Тень смерти задевала меня своим холодным крылом, унося душу прочь, оставалось лишь содрогаться от ее прикосновения.
Вадик вернулся с боя целым, не считая пары царапин, и бесконечно счастливым: ему удалось раздобыть капсулы с греческим огнем, и уже на следующее утро по просьбе короля он и инженеры приступили к опытам с огнем и машинами для метания.
Всю ночь я перевязывала пострадавших рыцарей, Николетта сначала помогала мне, потом я отправила ее к Кате, девушка напоила ее отваром и легла спать в шатре. Я передвигалась по лагерю с факелом и саквояжем, глаза слипались, я уже решила закончить свой обход и напоследок зашла проведать герцога. Не знаю, видел ли кто, как я входила к нему в шатер, но я шаталась по лагерю сутками, и, по-моему, не было такого шатра, куда бы я не заглянула. Герцог показался мне больным, он очень удивился, увидев меня так поздно у себя, но вопросов не задавал.
- Вы – истинное спасение от всех кар египетских, донна. Вы как ангел: стоит вам появиться, мрак отступает и боль уходит.
Я покачала головой. Он был просто невыносим. Устанавливая факел на специальную подставку, чем-то напоминавшую чугунную вешалку, я ответила ему, показывая на огонь:
- Это - факел, и он дает свет. А это, - я достала флягу, - лекарство. И боль уйдет, если вы его выпьете. Как видите, я здесь совсем ни при чем.
- И как истинный ангел, вы скромны и прекрасны.
- Вы меня заставляете краснеть, это нехорошо с вашей стороны.
Я посмотрела на плечо герцога и нахмурилась: оно припухло и потемнело. Должно быть, из-за того, что когда его задели мечом, повредилась железная пластина доспеха, и эти искореженные куски железа еще глубже и шире разворотили рану. Герцог смотрел на меня, пока я перебинтовывала плечо. Потом мне пришлось уговаривать его принять лекарство. Видимо, роль слабого пациента моего друга совсем не устраивала, он привык быть сильным и решительным, но рана лишила его мощи.
- Кто вы, донна Анна? – услышала я его шепот, и холодок пробежал по спине. Рука, державшая стеклянную бутыль, дрогнула, в кубок пролилось больше лекарства, чем я рассчитывала. Я боялась поднять на него взгляд. Он взял у меня из рук кубок, бутыль с лекарством, поставил их на стол, посадил меня в кресло напротив табуретки, на которой сидел. Я покорно села. Внезапно я поняла, что устала притворяться. Рука герцога мягко легла на мои руки.
- Жизнь у нас только одна, Гийом, - прошептала я. – Я – это я.
Робея, я подняла на него взгляд. Он ласково смотрел на меня, в свете факела его лицо излучало тепло и любовь.
- Я знаю только, что вы та, кого я люблю. Я был влюблен в донну Анну из моей юности, как мальчишка. Все, что я делал в этой жизни, донна Анна, я делал ради любви к вам. Ради вас я творил и творю, потому что вы мое вдохновение. Ради того, чтобы погибнуть в бою и излечиться от болезненных воспоминаний о вас, я принял крест. Вы правы, я действую не ради веры, а ради любви. Я хотел забыться, хотел забвения. И, отправившись в поход, чтобы умереть, я встретился с вами. С донной Анной моей зрелости. И я захотел жить. Я хочу жить, чтобы любить вас, Анна, даже если вы не любите меня. Отправляясь в бой, я больше не жажду смерти, я хочу жить. Вы думаете, это вселяет страх? Нет, это придает мне смелость, потому что я сражаюсь за вас, я борюсь с каждым своим врагом за вашу любовь.
Я вздохнула с облегчением и улыбнулась ему.
- Я знаю, донна, - смиренно продолжал он. - Вы мой друг. Но как чудесно звучит мое имя в ваших устах. Еще раз…
- Вам нужно поспать, Гийом.
Герцог слушал меня, закрыв глаза от удовольствия.
- Как я смогу заснуть теперь? При виде вас, прекрасная донна, у меня поет душа.
- Вы же не собираетесь… - предостерегающе начала я, но он схватил меня за руки, которыми я хотела закрыть ему рот.
- Теперь, если вы захотите заставить меня замолчать, вам придется закрыть мне рот поцелуем.
И он запел, но негромко, с улыбкой глядя на меня:
- Найдутся ли в душе слова,
Чтоб передать моею песней,
О том, как Донна хороша,
О том, что всех она прелестней.
Ее бровей изгиб жестокий
И взгляд холодный милых глаз,
Улыбка, что скользит неловко
По алым, сладостным губам…
Портрет моей холодной Донны
Напоминает мне печаль
И боль скучающей мадонны,
Холодной, как ночная даль.
Но если Донна засмеется,
То вспыхнет блеск в ее глазах,
И сердце радостно забьется,
Сомненье одолеет страх.
И я приближусь к ней неловко,
О чем-то умоляя вновь,
Но улыбнется мне плутовка
И не ответит на любовь.
- Вы великолепны, герцог, - сказала я, помолчав, борясь с желанием поцеловать его, видя ту же борьбу в его глазах. – Вы величайший Мастер. Теперь поспите. Доброй ночи.
- Доброй ночи, мой ангел.
Южная ночь была наполнена светом тысяч звезд, я медленно прошлась по лагерю, предвкушая отход ко сну. Но в душе мне было очень горько. Я вдруг почувствовала жгучую обиду на свою жизнь и зависть к Анне. Почему? Почему ее любили? Почему, стоило мне занять место этой женщины – и я окружена вниманием, поклонниками, интересными событиями? Почему здесь меня (или героиню, что я играю) любят, посвящают мне стихи, воспевают, превозносят, восхищаются мной? В чем секрет? Где разгадка?
Эти мужчины, что сходят с ума недалеко от этого шатра, мечтая лишь об одной моей улыбке, взгляде, - заметили бы они меня, если бы жили в мое время? Где же вы, рыцари? Вы умерли, не оставив в крови ваших потомков и следа от вашей былой доблести. А ведь женщины остались теми же. Как это странно… В глубине души каждой из нас живет Прекрасная Дама, нуждающаяся в поклонении. Мы сохранили в наших неясных мечтах то, что было правдой в прежние времена.
Темные времена – имела ли я право так называть это время? Да, люди здесь порой жестоки и грубы, но вместе с этим в их душах уже зарождается любовь к прекрасному. Нет, не зарождается, а возрождается! Ведь до этого времени прекрасным считалось человеческое бренное тело, им восхищались и его воспевали еще древние греки, а теперь, ради души, его забыли. Но оно возродится вместе с душой и скоро совершенно новый человек войдет в эпоху Возрождения. Да, эти рыцари убивают, насилуют, грабят, сметают все на своем пути, но, вместе с тем, среди них уже есть те, кто испытывает восторг, воспевая свою Даму. Эта тяжелая эпоха толкает людей бороться за жизнь, восхищаться миром вокруг, дает движение навстречу развитию. И неизвестно, что лучше – жить на заре европейской культуры или во время ее явного заката?
Я вошла в шатер и больше не думала ни о чем, свалившись на кровать, я сразу же заснула и проснулась только часов в семь утра, когда меня начала будить Николетта.
Наутро стала известна общая картина потерь: погиб граф Артуасский, 300 французских рыцарей его отряда, весь отряд англичан и Гийом Длинный Меч, около 80 тамплиеров и еще сотни рыцарей, сражавшихся на равнине. Кажется, смерть брата тронула короля больше, чем все последующие несчастья. Он очень глубоко скорбел по нему. Говорили, что Роберт Артуасский желал умереть за Иисуса Христа. Его сочли мучеником. По погибшим служили траурные мессы.
Необычайный успех при захвате Дамьетты не имел продолжения, потому что его результаты, позволившие христианам считать себя уже хозяевами Египта, были сведены на нет ими же. Вина спутников Людовика была в том, что их глубокая вера в успех операции имела отрицательную сторону – тщеславие. Именно в Роберте Артуасском, брате короля-рыцаря, сосредоточились все пороки рыцарства: отказ от сплоченности, обеспечивающей силу, ради поиска личных подвигов, от доблести ради дерзости, от истинной славы ради тщеславия. Атака короля, такая верная и тщательно разработанная, была нарушена из-за глупого фанфаронства его брата и оказалась менее удачной, чем надеялся король. Из-за Роберта погибло много сильных и смелых воинов, погибло глупо и постыдно.
Сарацины, отступая, послали голубя в Каир - хоть Мансур и перешел к христианам, остальные пути были прочно перекрыты, и рыцари не могли прорваться дальше к Каиру. Мусульмане отрубили головы убитым крестоносцам и выставили их на пиках у ворот Каира. С этого дня они воспряли духом, поверив в возможность победы над франками.
В полдень следующего после битвы дня, пока донна делала обход больных, раздался тревожный набат – на лагерь напали сарацины. Многие раненые повскакивали с постелей и, несмотря на крики донны, помчались к своим шатрам надевать доспехи. Донна Анна в бессилии развела руками: эти задиры-крестоносцы бросались в битву как на праздник, считая, что день без боя прожит зря. Герцог Бургундский, сдерживая боль в руке, вскочил на коня и схватился за меч – у Анны сжалось сердце от боли, которую он испытал. Анна не представляла, какие высшие силы дают раненым рыцарям способность драться, превознемогая боль. Она отправилась на смотровую площадку узнать, что стало причиной столь серьезного сигнала тревоги, по дороге ее обгоняли рыцари, в спешке они выезжали из лагеря, громко крича друг другу команды. Поднявшись на одну из башен и выглянув на смотровую площадку, донна Анна почувствовала, как ужас холодными и легкими прикосновениями поднимается по ее спине к волосам. К лагерю приближалось бесчисленное множество мусульман, огромная волна яростных воинов, несущаяся навстречу. Анна вздрогнула: им не отбиться – крестоносцы слишком устали, многие из них ранены, лошадей слишком мало, они обречены. С надеждой она обратила взгляд на равнину, где располагался лагерь короля, но там тоже завязалась битва – мусульмане решили напасть со всех сторон, не давая времени на отдых изнуренным рыцарям. В реке, на берегах, по всей равнине лежали погибшие еще вчера воины, и, похоже, все остальные христиане вскоре должны были присоединиться к этим безжизненным, начинающим разлагаться под жарким солнцем телам.
Донна Анна с ненавистью смотрела на мусульман, скачущих на лагерь, впервые она чувствовала неизбежно надвигающуюся беду и видела ее воочию, приближающуюся в белых одеждах, с блестящей саблей, в облаке пыли.
Она сжала кулаки, отшатнувшись невольно от смотровой площадки.
- Донна Анна! Что вы тут делаете? – она увидела одного из арбалетчиков, свесившегося сверху, где они стояли на страже, в лестничный проем. Донна Анна не ответила. Ничто не имело теперь значения, ничто, даже ее чувства, ее жизнь. Все будет растоптано копытами этих лошадей, и никто не узнает, о чем она думала, чего просила у судьбы, о чем мечтала. Ее жизнь лишь песчинка в этой бесконечной пустыне, и ветер несет ее туда, куда захочет, а не туда, куда хочет она. Анна стояла, прислонившись к деревянной грубой стене башни, и плакала. Она не хотела войны, не убивала, ничего не получала от этих сражений, но теперь она потеряет все. Как это страшно, как ужасно – быть маленькой песчинкой в огромной пустыне, песчинкой, мнящей себя большим барханом!
Войско Бейбарса напало на лагерь короля в то время, как войско наследника напало на лагерь, охраняемый герцогом Бургундским. Силы крестоносцев оказались разбиты надвое. Но они защищались отважно и не уступали свежим силам противника. Битва оказалась яростной: сарацины, что нападали на лагерь короля, использовали установки с греческим огнем, там уже полыхал склад с досками, которые король хотел употребить на укрепление лагеря.
Этот склад охранялся тамплиерами, и уже во второй раз за два дня на них пришлась основная атака сарацин. Пока сир Уилфрид и Жослен де Курно в спешке устанавливали захваченные накануне сарацинские машины, заряжали их снарядами с греческим огнем, тамплиеры и турки сцепились на горящем складе не на жизнь, а на смерть. Турки не стали ждать, пока склад загорится, а бросились в пылающий огонь на христиан. Под градом стрел и в огне погибали воины, погибали за веру, храбрые, сильные, отважные. Мусульмане и христиане горели в одном огне, но никто не желал отступать, заражаясь от противника смелостью и дерзостью.
В этот момент де Курно и Уилфрид выпустили первый запал по войску Бейбарса. Горящие лошади и полыхающие всадники, словно посланники Ада, наполнили равнину. Это было похоже на картину Апокалипсиса: вопли горящих и извивающихся тел, стоны раненых, крики сражающихся и ледяное молчание трупов, за которых говорила лишь дымящаяся кровь, наполняли Мансурскую равнину по обоим берегам.
Гийом де Соннак, магистр тамплиеров, который еще на Кипре ратовал за мирный договор с турками, за что его стали подозревать в связях с султаном, беспомощно ощупал землю, на которой лежал. Он только что лишился второго глаза, и в совершенной тьме, с окровавленным лицом, он искал меч, который выронил от боли. Кто-то наступил ему на руку, магистр Ордена Храма сжал челюсти, и его зубы скрипнули, но он не оставил попытки найти меч. Теперь он жалел, что не смог уговорить короля добиться мирного решения проблемы еще до прибытия в Египет – он потерял почти всех воинов и понимал, что умрет. Единственное, чего боялся де Соннак, это то, что он не увидит приближения смерти. Она подкрадется к нему во мраке и настигнет внезапно, и, шепча молитвы, магистр нащупал меч. Он сжал рукоять вместе с песком, поднялся и наугад шагнул вперед. Что-то просвистело в воздухе, и тугая плеть обожгла кожу де Соннака, врезавшись ему в шею. Почти сразу же его резко рвануло в сторону. Де Соннак держался за плеть, затянувшуюся вокруг его шеи, его тело на огромной скорости билось об камни и трупы, пальцы магистра скользили по кожаной удавке, но вскоре резкий удар о камень с треском вывернул ему руку назад. Гийом де Соннак расслабился и с облегчением выпрямил ноги, которые до этого от напряжения держал согнутыми в коленях: смерть была приятней, чем он думал. Не нужно бояться смерти, нужно бояться мучений до нее. Теперь де Соннак был свободен.
- Жгите их, жгите! Иначе они начнут палить по нам! – кричал герцог Анжуйский Уилфриду. Вильям посмотрел на запасы: оставалось только три снаряда.
- Нужно подпустить их ближе! – крикнул он. – Отступите и уберите короля!
Людовик бился на передовой, успевая подъезжать туда, где создавалась критическая ситуация, вдохновляя своей храбростью и силой остальных. Отряд герцога Анжуйского не отличался отвагой, и в первый момент нападения его ряды начали отступать. Король примчался сюда, чтобы бок о бок сражаться с рыцарями, которые не подчинялись ему и считали себя совершенно независимыми от его воли. Они бежали в панике, но стоило появиться среди них королю, как они помчались за ним, как за главарем, обратно на врага. В этом проявлялась удивительная способность Людовика вдохновлять людей на борьбу, вселять в их сердца уверенность.
- Мы не успеем отозвать короля! – в отчаянии орал Уилфриду герцог Анжуйский. В этот момент сарацины пальнули со своих машин в самый центр битвы, туда, где сражался король. Инженеры, которым битва была видна сверху, так как они находились на платформах боевых машин, в отчаянии схватились за головы.
Вадик вернулся с боя целым, не считая пары царапин, и бесконечно счастливым: ему удалось раздобыть капсулы с греческим огнем, и уже на следующее утро по просьбе короля он и инженеры приступили к опытам с огнем и машинами для метания.
Всю ночь я перевязывала пострадавших рыцарей, Николетта сначала помогала мне, потом я отправила ее к Кате, девушка напоила ее отваром и легла спать в шатре. Я передвигалась по лагерю с факелом и саквояжем, глаза слипались, я уже решила закончить свой обход и напоследок зашла проведать герцога. Не знаю, видел ли кто, как я входила к нему в шатер, но я шаталась по лагерю сутками, и, по-моему, не было такого шатра, куда бы я не заглянула. Герцог показался мне больным, он очень удивился, увидев меня так поздно у себя, но вопросов не задавал.
- Вы – истинное спасение от всех кар египетских, донна. Вы как ангел: стоит вам появиться, мрак отступает и боль уходит.
Я покачала головой. Он был просто невыносим. Устанавливая факел на специальную подставку, чем-то напоминавшую чугунную вешалку, я ответила ему, показывая на огонь:
- Это - факел, и он дает свет. А это, - я достала флягу, - лекарство. И боль уйдет, если вы его выпьете. Как видите, я здесь совсем ни при чем.
- И как истинный ангел, вы скромны и прекрасны.
- Вы меня заставляете краснеть, это нехорошо с вашей стороны.
Я посмотрела на плечо герцога и нахмурилась: оно припухло и потемнело. Должно быть, из-за того, что когда его задели мечом, повредилась железная пластина доспеха, и эти искореженные куски железа еще глубже и шире разворотили рану. Герцог смотрел на меня, пока я перебинтовывала плечо. Потом мне пришлось уговаривать его принять лекарство. Видимо, роль слабого пациента моего друга совсем не устраивала, он привык быть сильным и решительным, но рана лишила его мощи.
- Кто вы, донна Анна? – услышала я его шепот, и холодок пробежал по спине. Рука, державшая стеклянную бутыль, дрогнула, в кубок пролилось больше лекарства, чем я рассчитывала. Я боялась поднять на него взгляд. Он взял у меня из рук кубок, бутыль с лекарством, поставил их на стол, посадил меня в кресло напротив табуретки, на которой сидел. Я покорно села. Внезапно я поняла, что устала притворяться. Рука герцога мягко легла на мои руки.
- Жизнь у нас только одна, Гийом, - прошептала я. – Я – это я.
Робея, я подняла на него взгляд. Он ласково смотрел на меня, в свете факела его лицо излучало тепло и любовь.
- Я знаю только, что вы та, кого я люблю. Я был влюблен в донну Анну из моей юности, как мальчишка. Все, что я делал в этой жизни, донна Анна, я делал ради любви к вам. Ради вас я творил и творю, потому что вы мое вдохновение. Ради того, чтобы погибнуть в бою и излечиться от болезненных воспоминаний о вас, я принял крест. Вы правы, я действую не ради веры, а ради любви. Я хотел забыться, хотел забвения. И, отправившись в поход, чтобы умереть, я встретился с вами. С донной Анной моей зрелости. И я захотел жить. Я хочу жить, чтобы любить вас, Анна, даже если вы не любите меня. Отправляясь в бой, я больше не жажду смерти, я хочу жить. Вы думаете, это вселяет страх? Нет, это придает мне смелость, потому что я сражаюсь за вас, я борюсь с каждым своим врагом за вашу любовь.
Я вздохнула с облегчением и улыбнулась ему.
- Я знаю, донна, - смиренно продолжал он. - Вы мой друг. Но как чудесно звучит мое имя в ваших устах. Еще раз…
- Вам нужно поспать, Гийом.
Герцог слушал меня, закрыв глаза от удовольствия.
- Как я смогу заснуть теперь? При виде вас, прекрасная донна, у меня поет душа.
- Вы же не собираетесь… - предостерегающе начала я, но он схватил меня за руки, которыми я хотела закрыть ему рот.
- Теперь, если вы захотите заставить меня замолчать, вам придется закрыть мне рот поцелуем.
И он запел, но негромко, с улыбкой глядя на меня:
- Найдутся ли в душе слова,
Чтоб передать моею песней,
О том, как Донна хороша,
О том, что всех она прелестней.
Ее бровей изгиб жестокий
И взгляд холодный милых глаз,
Улыбка, что скользит неловко
По алым, сладостным губам…
Портрет моей холодной Донны
Напоминает мне печаль
И боль скучающей мадонны,
Холодной, как ночная даль.
Но если Донна засмеется,
То вспыхнет блеск в ее глазах,
И сердце радостно забьется,
Сомненье одолеет страх.
И я приближусь к ней неловко,
О чем-то умоляя вновь,
Но улыбнется мне плутовка
И не ответит на любовь.
- Вы великолепны, герцог, - сказала я, помолчав, борясь с желанием поцеловать его, видя ту же борьбу в его глазах. – Вы величайший Мастер. Теперь поспите. Доброй ночи.
- Доброй ночи, мой ангел.
Южная ночь была наполнена светом тысяч звезд, я медленно прошлась по лагерю, предвкушая отход ко сну. Но в душе мне было очень горько. Я вдруг почувствовала жгучую обиду на свою жизнь и зависть к Анне. Почему? Почему ее любили? Почему, стоило мне занять место этой женщины – и я окружена вниманием, поклонниками, интересными событиями? Почему здесь меня (или героиню, что я играю) любят, посвящают мне стихи, воспевают, превозносят, восхищаются мной? В чем секрет? Где разгадка?
Эти мужчины, что сходят с ума недалеко от этого шатра, мечтая лишь об одной моей улыбке, взгляде, - заметили бы они меня, если бы жили в мое время? Где же вы, рыцари? Вы умерли, не оставив в крови ваших потомков и следа от вашей былой доблести. А ведь женщины остались теми же. Как это странно… В глубине души каждой из нас живет Прекрасная Дама, нуждающаяся в поклонении. Мы сохранили в наших неясных мечтах то, что было правдой в прежние времена.
Темные времена – имела ли я право так называть это время? Да, люди здесь порой жестоки и грубы, но вместе с этим в их душах уже зарождается любовь к прекрасному. Нет, не зарождается, а возрождается! Ведь до этого времени прекрасным считалось человеческое бренное тело, им восхищались и его воспевали еще древние греки, а теперь, ради души, его забыли. Но оно возродится вместе с душой и скоро совершенно новый человек войдет в эпоху Возрождения. Да, эти рыцари убивают, насилуют, грабят, сметают все на своем пути, но, вместе с тем, среди них уже есть те, кто испытывает восторг, воспевая свою Даму. Эта тяжелая эпоха толкает людей бороться за жизнь, восхищаться миром вокруг, дает движение навстречу развитию. И неизвестно, что лучше – жить на заре европейской культуры или во время ее явного заката?
Я вошла в шатер и больше не думала ни о чем, свалившись на кровать, я сразу же заснула и проснулась только часов в семь утра, когда меня начала будить Николетта.
Наутро стала известна общая картина потерь: погиб граф Артуасский, 300 французских рыцарей его отряда, весь отряд англичан и Гийом Длинный Меч, около 80 тамплиеров и еще сотни рыцарей, сражавшихся на равнине. Кажется, смерть брата тронула короля больше, чем все последующие несчастья. Он очень глубоко скорбел по нему. Говорили, что Роберт Артуасский желал умереть за Иисуса Христа. Его сочли мучеником. По погибшим служили траурные мессы.
Необычайный успех при захвате Дамьетты не имел продолжения, потому что его результаты, позволившие христианам считать себя уже хозяевами Египта, были сведены на нет ими же. Вина спутников Людовика была в том, что их глубокая вера в успех операции имела отрицательную сторону – тщеславие. Именно в Роберте Артуасском, брате короля-рыцаря, сосредоточились все пороки рыцарства: отказ от сплоченности, обеспечивающей силу, ради поиска личных подвигов, от доблести ради дерзости, от истинной славы ради тщеславия. Атака короля, такая верная и тщательно разработанная, была нарушена из-за глупого фанфаронства его брата и оказалась менее удачной, чем надеялся король. Из-за Роберта погибло много сильных и смелых воинов, погибло глупо и постыдно.
Сарацины, отступая, послали голубя в Каир - хоть Мансур и перешел к христианам, остальные пути были прочно перекрыты, и рыцари не могли прорваться дальше к Каиру. Мусульмане отрубили головы убитым крестоносцам и выставили их на пиках у ворот Каира. С этого дня они воспряли духом, поверив в возможность победы над франками.
ГЛАВА 13.
В полдень следующего после битвы дня, пока донна делала обход больных, раздался тревожный набат – на лагерь напали сарацины. Многие раненые повскакивали с постелей и, несмотря на крики донны, помчались к своим шатрам надевать доспехи. Донна Анна в бессилии развела руками: эти задиры-крестоносцы бросались в битву как на праздник, считая, что день без боя прожит зря. Герцог Бургундский, сдерживая боль в руке, вскочил на коня и схватился за меч – у Анны сжалось сердце от боли, которую он испытал. Анна не представляла, какие высшие силы дают раненым рыцарям способность драться, превознемогая боль. Она отправилась на смотровую площадку узнать, что стало причиной столь серьезного сигнала тревоги, по дороге ее обгоняли рыцари, в спешке они выезжали из лагеря, громко крича друг другу команды. Поднявшись на одну из башен и выглянув на смотровую площадку, донна Анна почувствовала, как ужас холодными и легкими прикосновениями поднимается по ее спине к волосам. К лагерю приближалось бесчисленное множество мусульман, огромная волна яростных воинов, несущаяся навстречу. Анна вздрогнула: им не отбиться – крестоносцы слишком устали, многие из них ранены, лошадей слишком мало, они обречены. С надеждой она обратила взгляд на равнину, где располагался лагерь короля, но там тоже завязалась битва – мусульмане решили напасть со всех сторон, не давая времени на отдых изнуренным рыцарям. В реке, на берегах, по всей равнине лежали погибшие еще вчера воины, и, похоже, все остальные христиане вскоре должны были присоединиться к этим безжизненным, начинающим разлагаться под жарким солнцем телам.
Донна Анна с ненавистью смотрела на мусульман, скачущих на лагерь, впервые она чувствовала неизбежно надвигающуюся беду и видела ее воочию, приближающуюся в белых одеждах, с блестящей саблей, в облаке пыли.
Она сжала кулаки, отшатнувшись невольно от смотровой площадки.
- Донна Анна! Что вы тут делаете? – она увидела одного из арбалетчиков, свесившегося сверху, где они стояли на страже, в лестничный проем. Донна Анна не ответила. Ничто не имело теперь значения, ничто, даже ее чувства, ее жизнь. Все будет растоптано копытами этих лошадей, и никто не узнает, о чем она думала, чего просила у судьбы, о чем мечтала. Ее жизнь лишь песчинка в этой бесконечной пустыне, и ветер несет ее туда, куда захочет, а не туда, куда хочет она. Анна стояла, прислонившись к деревянной грубой стене башни, и плакала. Она не хотела войны, не убивала, ничего не получала от этих сражений, но теперь она потеряет все. Как это страшно, как ужасно – быть маленькой песчинкой в огромной пустыне, песчинкой, мнящей себя большим барханом!
Войско Бейбарса напало на лагерь короля в то время, как войско наследника напало на лагерь, охраняемый герцогом Бургундским. Силы крестоносцев оказались разбиты надвое. Но они защищались отважно и не уступали свежим силам противника. Битва оказалась яростной: сарацины, что нападали на лагерь короля, использовали установки с греческим огнем, там уже полыхал склад с досками, которые король хотел употребить на укрепление лагеря.
Этот склад охранялся тамплиерами, и уже во второй раз за два дня на них пришлась основная атака сарацин. Пока сир Уилфрид и Жослен де Курно в спешке устанавливали захваченные накануне сарацинские машины, заряжали их снарядами с греческим огнем, тамплиеры и турки сцепились на горящем складе не на жизнь, а на смерть. Турки не стали ждать, пока склад загорится, а бросились в пылающий огонь на христиан. Под градом стрел и в огне погибали воины, погибали за веру, храбрые, сильные, отважные. Мусульмане и христиане горели в одном огне, но никто не желал отступать, заражаясь от противника смелостью и дерзостью.
В этот момент де Курно и Уилфрид выпустили первый запал по войску Бейбарса. Горящие лошади и полыхающие всадники, словно посланники Ада, наполнили равнину. Это было похоже на картину Апокалипсиса: вопли горящих и извивающихся тел, стоны раненых, крики сражающихся и ледяное молчание трупов, за которых говорила лишь дымящаяся кровь, наполняли Мансурскую равнину по обоим берегам.
Гийом де Соннак, магистр тамплиеров, который еще на Кипре ратовал за мирный договор с турками, за что его стали подозревать в связях с султаном, беспомощно ощупал землю, на которой лежал. Он только что лишился второго глаза, и в совершенной тьме, с окровавленным лицом, он искал меч, который выронил от боли. Кто-то наступил ему на руку, магистр Ордена Храма сжал челюсти, и его зубы скрипнули, но он не оставил попытки найти меч. Теперь он жалел, что не смог уговорить короля добиться мирного решения проблемы еще до прибытия в Египет – он потерял почти всех воинов и понимал, что умрет. Единственное, чего боялся де Соннак, это то, что он не увидит приближения смерти. Она подкрадется к нему во мраке и настигнет внезапно, и, шепча молитвы, магистр нащупал меч. Он сжал рукоять вместе с песком, поднялся и наугад шагнул вперед. Что-то просвистело в воздухе, и тугая плеть обожгла кожу де Соннака, врезавшись ему в шею. Почти сразу же его резко рвануло в сторону. Де Соннак держался за плеть, затянувшуюся вокруг его шеи, его тело на огромной скорости билось об камни и трупы, пальцы магистра скользили по кожаной удавке, но вскоре резкий удар о камень с треском вывернул ему руку назад. Гийом де Соннак расслабился и с облегчением выпрямил ноги, которые до этого от напряжения держал согнутыми в коленях: смерть была приятней, чем он думал. Не нужно бояться смерти, нужно бояться мучений до нее. Теперь де Соннак был свободен.
- Жгите их, жгите! Иначе они начнут палить по нам! – кричал герцог Анжуйский Уилфриду. Вильям посмотрел на запасы: оставалось только три снаряда.
- Нужно подпустить их ближе! – крикнул он. – Отступите и уберите короля!
Людовик бился на передовой, успевая подъезжать туда, где создавалась критическая ситуация, вдохновляя своей храбростью и силой остальных. Отряд герцога Анжуйского не отличался отвагой, и в первый момент нападения его ряды начали отступать. Король примчался сюда, чтобы бок о бок сражаться с рыцарями, которые не подчинялись ему и считали себя совершенно независимыми от его воли. Они бежали в панике, но стоило появиться среди них королю, как они помчались за ним, как за главарем, обратно на врага. В этом проявлялась удивительная способность Людовика вдохновлять людей на борьбу, вселять в их сердца уверенность.
- Мы не успеем отозвать короля! – в отчаянии орал Уилфриду герцог Анжуйский. В этот момент сарацины пальнули со своих машин в самый центр битвы, туда, где сражался король. Инженеры, которым битва была видна сверху, так как они находились на платформах боевых машин, в отчаянии схватились за головы.
