Он прогнал цирюльника и наложницу, закутался в халат и вышел на балкон. Его глазам предстала захватывающая картина: внизу, в лагере, в спешном порядке собирались сарацины, а вдали вслед за приближающимися к лагерю турками мчались, грохоча, словно горный обвал, крестоносцы. Откуда они появились здесь? Эмир не мог поверить своим глазам. Как им удалось перейти реку после стольких бесплодных попыток? Паника овладела им. Он бросился звать слуг - те уже несли одежды. Кое-как накинув их на себя, эмир выскочил во двор. Крестоносцы уже вломились в лагерь, уничтожая всех на своем пути, стирая с лица земли шатры и кострища. Лагерь был просто затоплен яркой лавиной гербовых одежд.
Вслед за следовавшим впереди всех графом Артуасским, мчались доблестные Рауль де Куси и Гийом Длинный Меч со своим отрядом смертоносных воинов. Это были всадники Апокалипсиса, не знавшие пощады, не упускавшие никого и косившие всех подряд, ведомые вперед жаждой боли и смерти, вкушающие сладкий запах бегущей в пыль крови и прекрасную музыку криков, стонов и предсмертных хрипов, булькающих в горлах поверженных воинов.
Мах-эд-Сарад подскочил к садящемуся на коня Факр-Эддину.
- Что ты делаешь здесь? – грубо крикнул ему эмир. - Нужно предупредить Бейбарса! Скачи в город. Пошлите голубя в Каир. Пусть там знают об атаке!
- Они уже наверняка все видели, - Мах-Эд-Сарад тоже вскочил на коня и обнажил меч: крестоносцы уже приближались к дому. Воины, что в беспорядке метались по двору, наконец тоже вскочили на лошадей.
- Скачи в город, - повторил Факр-Эддин, поворачивая коня. – Нам нужна помощь! Скорее, ради Аллаха!
И он помчался со своим отрядом прямо на крестоносцев, прекрасно понимая, что их больше. Мах-эд-Сарат повернулся было к Мансуру, но потом остановился в задумчивости. Случай, представлявшийся ему, был единственным, и упустить его Мах-эд-Сарат не мог. Подскочив к ограде дома, возле которого на копьях христиан красовались отрезанные головы крестоносцев, он вытащил одно, скинул с него голову и взвесил копье в руке. Оно показалось ему достаточно крепким и годным для броска. Отправив двух посланников в Мансур, Мах-эд-Сарат приготовился ждать.
Крестоносцы очень быстро наводнили захваченный врасплох лагерь и разогнали турок. Теперь даже тамплиеры не сомневались, что вылазка была успешной: практически никто из нападавших не пострадал, погибло лишь человек десять, остальные были готовы бороться дальше. Турки бежали в Мансур, те, кто успел вырваться на дорогу, бросились в Каир сообщать о том, что война проиграна. В Каире поднялась паника, все думали, что настал последний час ислама. Люди набивались в мечети и выходили на улицы молиться, в страхе за свое будущее протягивали руки к небу, умоляя Аллаха спасти их.
Когда крестоносцы начали уходить из лагеря, торопясь войти в город, отряд Факр-Эддина стал отступать за город, где располагалась конная гвардия мамлюков. Факр-Эддин гнал своих людей вперед, торопясь покинуть лагерь. Время от времени на него налетали крестоносцы, он отбивался. Стояла паника и сумятица, люди метались перед ним то вправо, то влево, но внезапно, шестым чувством ощутив опасность, Факр-Эддин поднял взгляд и через мечущиеся фигуры, вдруг увидел бледное лицо Мах-эд-Сарата, сидящего верхом на лошади с копьем наперевес. И вдруг все звуки, грохотавшие до этого в ушах Факр-Эддина, умолкли, и звенящая тишина наполнила все его существо. Он не мог поверить тому, что увидел, но движение главы войска мамлюков не оставляло сомнений: он замахнулся и метнул копье в Факр-Эддина. Эмир почувствовал, как копье вошло в его плоть, и удар был так силен, что он откинулся назад. Испуганная лошадь понесла, тело эмира упало с седла и потащилось вслед за скакуном. Отныне смерть пожинала плоды руками и своих, и чужих.
Гийом де Соннак, магистр ордена тамплиеров, хотел отговорить графа Артуасского от безрассудной попытки войти в город без основной части войска. Мансур со своими узкими и кривыми улочками легко мог стать смертельно опасной западней. Но дерзкий и насмешливый граф не пожелал ничего слышать; обуреваемый гордыней и жаждой наживы, он ворвался в город. За ним, не желая ни в чем уступать ему, бросились англичане и тамплиеры. Воины графа думали только о грабеже, ворвавшись на улицы города, они врывались в дома и тащили все подряд. Отряд рассредоточился по городу, теряя последний намек на организованность. Артуа ворвался во дворец в центре города, за ним – остальные, и блеск золота и драгоценностей заставил их забыть об опасности.
Между тем мусульмане, обращенные в бегство, вскоре заметили, что имеют дело не со всей христианской армией, а лишь с небольшим отрядом смельчаков. По приказу Бейбарса войска перегруппировались. Те, что находились за городом, напали на корпуса христианской армии, переправляющиеся через канал, те, что были в городе, под непосредственным руководством Бейбарса напали на отряды тамплиеров и Роберта, рассредоточившиеся по городу. У графа Артуасского не было арбалетчиков, чтобы отбить атаку. Покинув занятый было дворец, он начал отступать со своими людьми назад, постепенно возле них собрались и остальные. Лошади рыцарей были измучены и взмылены, от них не было толку – свежая конница Бейбарса со знаменами, на которых были изображены идущие на задних лапах львы, теснила их прочь из города. Жители города залезли на крыши, спасаясь от мечей крестоносцев, и теперь обрушили им на головы камни и балки, узкие улочки не давали возможности увернуться от каменного дождя, идущего с неба. Притаившиеся в переулках сарацины теперь нападали на отважных христиан, в спешке отступающих к воротам, но буквально в нескольких кварталах их ждал сюрприз: улицы оказались перекрыты и забаррикадированы. Крестоносцы оказались в западне. Застрявшие на улицах Мансура, они падали под камнями и стрелами, отступление рыцарей превратилось в методичную бойню.
Энергичный, сильный, смелый Бейбарс, казалось, был повсюду. Он успевал давать распоряжения и тем отрядам, что избивали тамплиеров и отряд графа Артуасского, и тем, кто атаковал переходившие брод отряды короля.
Герцог Бургундский старался организовать переправу в том хаосе, в котором пребывало войско короля. Вильям Уилфрид надрывал глотку, передавая его приказы дальше. Он стоял в воде, его сапоги уже отяжелели, лошадь мотала гривой, чтобы стряхнуть слепней.
- Уилфрид! – орал герцог. – Что делают эти сумасшедшие! Правее, правее!
- Правее!!! – надрывался Вильям, размахивая мечом. – Вы что, собрались утопиться? Куда прете!
Отряд герцога был последним, но там, на берегу, вышедшие из воды христиане были не в состоянии отогнать от берегов сарацин. Мамлюки обстреливали их, сбрасывали с крутых берегов, боролись врукопашную. Это была настоящая битва, схватки то и дело возникали в разных местах, и обе стороны проявляли чудеса храбрости. Армия крестоносцев, застигнутая врасплох в самом разгаре переправы, не успела перестроиться и теперь представляла собой хаотичные отряды. Таким образом, безрассудный и дерзкий поступок графа Артуасского уничтожил тот эффект внезапного перехода через реку, на который так рассчитывал король, и поставил весь поход на грань поражения. Вильям поднял голову и увидел, как король, поднявшись на берег, вынимает из ножен меч. К нему уже со всех сторон спешили сарацины.
Величайшее смятение, царившее на Мансурской равнине, не шло ни в какое сравнение с тем отчаянием, что охватило тех, кто остался в лагере. Люди сотнями высыпали на берег и, бессильные помочь своим товарищам на том берегу, горестно сжимали кулаки, воздевали руки к небу, молились за спасение погибающих. Торговцы и их дети, женщины, ремесленники, слуги, крестоносцы – все были равны в своем отчаянии. У некоторых началась истерика, они заламывали руки, били себя по голове, рвали волосы, громко кричали и плакали, восклицая: «Увы! Увы! Мы все погибли! Господь оставил нас! Король и братья, все наши милые друзья, все погибли!» И чем чаще звучало это в толпе, тем безумнее становились люди, царапая себе лица, они рыдали в голос, и толпа постепенно впадала в панику.
Отец Джакомо нашел среди толпы донну Анну. В отличие от остальных, она не кричала и не плакала, но взгляд ее был столь безумен, что священник испугался, не тронулась ли бедняжка умом.
- Помолитесь, донна, о спасении души. Скоро мы перейдем в руки Господа, - дотронувшись до ее рукава, проговорил отец Джакомо.
- Нет! – воскликнула донна так громко, что рыдающие вокруг них обернулись и посмотрели на нее. – Я не собираюсь заранее хоронить себя! Я не для этого сюда пришла! Надо бороться! Бороться до последнего! Мы должны помочь им.
- Как же, дочь моя? – раздался заинтересованный голос архиепископа де Бове. – Ты перенесешь нас туда на руках?
- Нет! Но я найду способ! Лучше пытаться хоть что-то сделать, чем орать и драть на себе волосы. Этим мы никому не поможем.
Донна Анна стала пробиваться сквозь толпу в лагерь и понеслась по нему так быстро, что накидка на ее голове развевалась от ветра. Ворвавшись в шатер Жослена де Курно, она увидела, что он стоит на коленях и молится.
- К черту молитвы, де Курно! – грубо крикнула она, хватая его за шкирку и заставляя подняться. Де Курно, поднимаясь, поморщился: во время пожара на «кошке» он пытался затушить крышу и не заметил, как пламя охватило все вокруг, и ему не оставалось ничего другого, как спрыгнуть сверху. Он потянул ногу и не мог участвовать в походе рыцарей на Мансур. Это была удача донны Анны.
- Вставайте, мэтр, мне нужна ваша помощь. Мы должны помочь им! - она сунула ему в руки палку.
- Но, донна, - начал было де Курно.
- Живо!!!!!! – рявкнула она, и де Курно вздрогнул от неожиданности. Что это с нею случилось? Из тихой женщины она превратилась в разъяренную львицу. Она тащила его через лагерь на насыпь, где стояли люди.
- Если мы перекинем для них легкий мост, - говорила она, показывая де Курно на реку, - хоть какой-нибудь мостик, чтобы они могли перебраться назад. Вот там, где сужается канал, разве там нельзя что-нибудь придумать?
- Но донна! – возразил де Курно, - ведь это же прямо под боевыми машинами противника!
- Очнитесь, де Курно, лагерь сарацин разрушен! Мы можем спокойно поставить мост. Ну же, вы ведь можете сделать это!
Де Курно осмотрел берег. Зрелище было плачевным: на равнине и берегу шло сражение между войском короля и гвардией мамлюков, лагерь сарацин был разрушен, и его грабили бедуины, словно падальщики, налетевшие на все, что не успели разграбить рыцари. Было очевидно, что боевые машины остались без присмотра. Установки с греческим огнем и вовсе были увезены на равнину, где сражался король, поэтому все, что осталось, это лишь примитивные катапульты. Де Курно осмотрел берега, и ему показалось, что донна действительно была в чем-то права: канал сужался, и берега были примерно на одном уровне, что упрощало установку моста. Если им не помешают, они могут установить мост, и тогда войско сможет вернуться в лагерь, не прибегая повторно к опасной переправе.
- Но что, если мы поставим мост, а на него прорвутся сарацины? – спросил Жослен де Курно донну, которая напряженно ждала ответа.
- Мы защитим наш лагерь и сметем их с моста, - ответил подошедший к ним Карл Анжуйский. – Я хочу, чтобы вы немедленно взялись за его постройку – все рыцари и все материалы в вашем распоряжении, мэтр де Курно. Я хочу, чтобы мост появился как можно скорее, это наш шанс спасти короля и войско.
Жослен де Курно согласно кивнул. Повернувшись к толпе на насыпи, он заорал так, что его, должно быть, было слышно даже на равнине:
- А ну, живо за дело! Все дерево, что есть – туда, на берег! Наплачетесь еще, когда я из вас начну выколачивать лень!
- Узнаю де Курно, - улыбнулся донне Анне Карл Анжуйский. – А вы, донна, меня просто удивили. Я и не представлял себе, что женщина может держать себя в руках в ситуации, подобной этой.
- Я и сама от себя ничего не ожидала, - просто ответила Анна. – Я лишь хотела помочь…
Взгляд ее, устремленный на тот берег, затуманился печалью.
Как попавших в яму зверей забивают сверху камнями и стрелами, так убивали жители Мансура застрявших в узких, темных улочках рыцарей-христиан. Крестоносцы пытались защититься щитами, укрыться в одном из зданий, но мамлюки теснили их к баррикадам, зажимали в тиски и перебивали одного за другим. Из-за того, что рыцари разошлись по городу, они не были вместе и не могли сообщаться друг с другом. Ругая себя за жадность и тщеславие, они рвались из города, их последней надеждой был святой король, чьи приказы они нарушили.
Гийом Длинный Меч знал, что четверо его друзей, верные клятве, уже умерли, остальные сражались вплотную к нему. В тисках улиц особо махать мечом не представлялось возможным, и, словно стадо испуганных и блеющих овец, рыцари растерянно метались по городу, толкая друг друга. Практически все их лошади были убиты, и они были вынуждены сражаться в пешем строю. Рауль де Куси навалился внезапно на Гийома, со стоном сжимая шею, куда ему вонзилась стрела. Длинный Меч поднял голову и увидел, как отбивается на ступенях одного из домов огромный Роберт Артуасский - сарацины окружили его тесной толпой.
- Скорее, - прокричал Гийом, - нужно спасти принца!
Англичане последовали за ним, отбиваясь от насаждавших сарацин, под градом стрел, камней, улюлюканья жителей. Им нечего было терять, они знали, что умрут, и это придавало им безрассудную смелость, отпугивавшую турок. Роберт был поражен, когда увидел, что Гийом и его люди спешат к нему на помощь. Ему вспомнилось, как он оскорблял их, мысль эта молнией промелькнула в памяти. Пронзая мечом воина-сарацина, Роберт повернулся к Гийому и приветственно крикнул:
- Рад, что вы решили составить мне компанию, сир!
- Я решил лишить вас славы, принц, - насмешливо крикнул Гийом, рубя неприятеля. – Если бы вы отбились один от пятнадцати человек, вы бы вошли в историю, как самый смелый рыцарь. Я не могу позволить вам такой славы.
- Я готов разделить ее с вами, друг мой! – Роберт, держась за решетку, отклонился вперед и вспорол еще одного сарацина. – Как думаете, де Соннак смог прорваться к выходу?
- Меня не интересует выход, принц, - мрачно ответил Гийом Длинный Меч, - меня волнует вход.
Роберт расхохотался. Положение было ужасно, их оставалось всего двадцать человек из трех сотен, что были в его отряде. Им не спастись, не убежать, не скрыться. И ненависть к врагу распаляла их все больше - так свирепеет зверь, загнанный в угол, хлещущий себя хвостом по бокам. Они будут сражаться, если надо, бросятся перегрызать глотки врагам, пока они дышат, они будут убивать.
Гийом Длинный Меч не замечал ничего вокруг, кроме бесконечных мечей и сабель, свистящих камней и стрел. Он отбивался, защищаясь щитом, стараясь не подпускать противника слишком близко. Еще немного, и их оборона захлебнется, и турки, нахлынув яростной волною, накроют их белым саваном своих одежд.
Тамплиеры сражались в соседнем квартале, но их было больше, и они действовали организованнее благодаря мудрому руководству Жульена и Гийома де Соннака. Они разделились на два фронта – один отбивался от сарацин, нападающих из города, другой пытался пробить баррикады на улицах и освободить выход.
Вслед за следовавшим впереди всех графом Артуасским, мчались доблестные Рауль де Куси и Гийом Длинный Меч со своим отрядом смертоносных воинов. Это были всадники Апокалипсиса, не знавшие пощады, не упускавшие никого и косившие всех подряд, ведомые вперед жаждой боли и смерти, вкушающие сладкий запах бегущей в пыль крови и прекрасную музыку криков, стонов и предсмертных хрипов, булькающих в горлах поверженных воинов.
Мах-эд-Сарад подскочил к садящемуся на коня Факр-Эддину.
- Что ты делаешь здесь? – грубо крикнул ему эмир. - Нужно предупредить Бейбарса! Скачи в город. Пошлите голубя в Каир. Пусть там знают об атаке!
- Они уже наверняка все видели, - Мах-Эд-Сарад тоже вскочил на коня и обнажил меч: крестоносцы уже приближались к дому. Воины, что в беспорядке метались по двору, наконец тоже вскочили на лошадей.
- Скачи в город, - повторил Факр-Эддин, поворачивая коня. – Нам нужна помощь! Скорее, ради Аллаха!
И он помчался со своим отрядом прямо на крестоносцев, прекрасно понимая, что их больше. Мах-эд-Сарат повернулся было к Мансуру, но потом остановился в задумчивости. Случай, представлявшийся ему, был единственным, и упустить его Мах-эд-Сарат не мог. Подскочив к ограде дома, возле которого на копьях христиан красовались отрезанные головы крестоносцев, он вытащил одно, скинул с него голову и взвесил копье в руке. Оно показалось ему достаточно крепким и годным для броска. Отправив двух посланников в Мансур, Мах-эд-Сарат приготовился ждать.
Крестоносцы очень быстро наводнили захваченный врасплох лагерь и разогнали турок. Теперь даже тамплиеры не сомневались, что вылазка была успешной: практически никто из нападавших не пострадал, погибло лишь человек десять, остальные были готовы бороться дальше. Турки бежали в Мансур, те, кто успел вырваться на дорогу, бросились в Каир сообщать о том, что война проиграна. В Каире поднялась паника, все думали, что настал последний час ислама. Люди набивались в мечети и выходили на улицы молиться, в страхе за свое будущее протягивали руки к небу, умоляя Аллаха спасти их.
Когда крестоносцы начали уходить из лагеря, торопясь войти в город, отряд Факр-Эддина стал отступать за город, где располагалась конная гвардия мамлюков. Факр-Эддин гнал своих людей вперед, торопясь покинуть лагерь. Время от времени на него налетали крестоносцы, он отбивался. Стояла паника и сумятица, люди метались перед ним то вправо, то влево, но внезапно, шестым чувством ощутив опасность, Факр-Эддин поднял взгляд и через мечущиеся фигуры, вдруг увидел бледное лицо Мах-эд-Сарата, сидящего верхом на лошади с копьем наперевес. И вдруг все звуки, грохотавшие до этого в ушах Факр-Эддина, умолкли, и звенящая тишина наполнила все его существо. Он не мог поверить тому, что увидел, но движение главы войска мамлюков не оставляло сомнений: он замахнулся и метнул копье в Факр-Эддина. Эмир почувствовал, как копье вошло в его плоть, и удар был так силен, что он откинулся назад. Испуганная лошадь понесла, тело эмира упало с седла и потащилось вслед за скакуном. Отныне смерть пожинала плоды руками и своих, и чужих.
Гийом де Соннак, магистр ордена тамплиеров, хотел отговорить графа Артуасского от безрассудной попытки войти в город без основной части войска. Мансур со своими узкими и кривыми улочками легко мог стать смертельно опасной западней. Но дерзкий и насмешливый граф не пожелал ничего слышать; обуреваемый гордыней и жаждой наживы, он ворвался в город. За ним, не желая ни в чем уступать ему, бросились англичане и тамплиеры. Воины графа думали только о грабеже, ворвавшись на улицы города, они врывались в дома и тащили все подряд. Отряд рассредоточился по городу, теряя последний намек на организованность. Артуа ворвался во дворец в центре города, за ним – остальные, и блеск золота и драгоценностей заставил их забыть об опасности.
Между тем мусульмане, обращенные в бегство, вскоре заметили, что имеют дело не со всей христианской армией, а лишь с небольшим отрядом смельчаков. По приказу Бейбарса войска перегруппировались. Те, что находились за городом, напали на корпуса христианской армии, переправляющиеся через канал, те, что были в городе, под непосредственным руководством Бейбарса напали на отряды тамплиеров и Роберта, рассредоточившиеся по городу. У графа Артуасского не было арбалетчиков, чтобы отбить атаку. Покинув занятый было дворец, он начал отступать со своими людьми назад, постепенно возле них собрались и остальные. Лошади рыцарей были измучены и взмылены, от них не было толку – свежая конница Бейбарса со знаменами, на которых были изображены идущие на задних лапах львы, теснила их прочь из города. Жители города залезли на крыши, спасаясь от мечей крестоносцев, и теперь обрушили им на головы камни и балки, узкие улочки не давали возможности увернуться от каменного дождя, идущего с неба. Притаившиеся в переулках сарацины теперь нападали на отважных христиан, в спешке отступающих к воротам, но буквально в нескольких кварталах их ждал сюрприз: улицы оказались перекрыты и забаррикадированы. Крестоносцы оказались в западне. Застрявшие на улицах Мансура, они падали под камнями и стрелами, отступление рыцарей превратилось в методичную бойню.
Энергичный, сильный, смелый Бейбарс, казалось, был повсюду. Он успевал давать распоряжения и тем отрядам, что избивали тамплиеров и отряд графа Артуасского, и тем, кто атаковал переходившие брод отряды короля.
Герцог Бургундский старался организовать переправу в том хаосе, в котором пребывало войско короля. Вильям Уилфрид надрывал глотку, передавая его приказы дальше. Он стоял в воде, его сапоги уже отяжелели, лошадь мотала гривой, чтобы стряхнуть слепней.
- Уилфрид! – орал герцог. – Что делают эти сумасшедшие! Правее, правее!
- Правее!!! – надрывался Вильям, размахивая мечом. – Вы что, собрались утопиться? Куда прете!
Отряд герцога был последним, но там, на берегу, вышедшие из воды христиане были не в состоянии отогнать от берегов сарацин. Мамлюки обстреливали их, сбрасывали с крутых берегов, боролись врукопашную. Это была настоящая битва, схватки то и дело возникали в разных местах, и обе стороны проявляли чудеса храбрости. Армия крестоносцев, застигнутая врасплох в самом разгаре переправы, не успела перестроиться и теперь представляла собой хаотичные отряды. Таким образом, безрассудный и дерзкий поступок графа Артуасского уничтожил тот эффект внезапного перехода через реку, на который так рассчитывал король, и поставил весь поход на грань поражения. Вильям поднял голову и увидел, как король, поднявшись на берег, вынимает из ножен меч. К нему уже со всех сторон спешили сарацины.
Величайшее смятение, царившее на Мансурской равнине, не шло ни в какое сравнение с тем отчаянием, что охватило тех, кто остался в лагере. Люди сотнями высыпали на берег и, бессильные помочь своим товарищам на том берегу, горестно сжимали кулаки, воздевали руки к небу, молились за спасение погибающих. Торговцы и их дети, женщины, ремесленники, слуги, крестоносцы – все были равны в своем отчаянии. У некоторых началась истерика, они заламывали руки, били себя по голове, рвали волосы, громко кричали и плакали, восклицая: «Увы! Увы! Мы все погибли! Господь оставил нас! Король и братья, все наши милые друзья, все погибли!» И чем чаще звучало это в толпе, тем безумнее становились люди, царапая себе лица, они рыдали в голос, и толпа постепенно впадала в панику.
Отец Джакомо нашел среди толпы донну Анну. В отличие от остальных, она не кричала и не плакала, но взгляд ее был столь безумен, что священник испугался, не тронулась ли бедняжка умом.
- Помолитесь, донна, о спасении души. Скоро мы перейдем в руки Господа, - дотронувшись до ее рукава, проговорил отец Джакомо.
- Нет! – воскликнула донна так громко, что рыдающие вокруг них обернулись и посмотрели на нее. – Я не собираюсь заранее хоронить себя! Я не для этого сюда пришла! Надо бороться! Бороться до последнего! Мы должны помочь им.
- Как же, дочь моя? – раздался заинтересованный голос архиепископа де Бове. – Ты перенесешь нас туда на руках?
- Нет! Но я найду способ! Лучше пытаться хоть что-то сделать, чем орать и драть на себе волосы. Этим мы никому не поможем.
Донна Анна стала пробиваться сквозь толпу в лагерь и понеслась по нему так быстро, что накидка на ее голове развевалась от ветра. Ворвавшись в шатер Жослена де Курно, она увидела, что он стоит на коленях и молится.
- К черту молитвы, де Курно! – грубо крикнула она, хватая его за шкирку и заставляя подняться. Де Курно, поднимаясь, поморщился: во время пожара на «кошке» он пытался затушить крышу и не заметил, как пламя охватило все вокруг, и ему не оставалось ничего другого, как спрыгнуть сверху. Он потянул ногу и не мог участвовать в походе рыцарей на Мансур. Это была удача донны Анны.
- Вставайте, мэтр, мне нужна ваша помощь. Мы должны помочь им! - она сунула ему в руки палку.
- Но, донна, - начал было де Курно.
- Живо!!!!!! – рявкнула она, и де Курно вздрогнул от неожиданности. Что это с нею случилось? Из тихой женщины она превратилась в разъяренную львицу. Она тащила его через лагерь на насыпь, где стояли люди.
- Если мы перекинем для них легкий мост, - говорила она, показывая де Курно на реку, - хоть какой-нибудь мостик, чтобы они могли перебраться назад. Вот там, где сужается канал, разве там нельзя что-нибудь придумать?
- Но донна! – возразил де Курно, - ведь это же прямо под боевыми машинами противника!
- Очнитесь, де Курно, лагерь сарацин разрушен! Мы можем спокойно поставить мост. Ну же, вы ведь можете сделать это!
Де Курно осмотрел берег. Зрелище было плачевным: на равнине и берегу шло сражение между войском короля и гвардией мамлюков, лагерь сарацин был разрушен, и его грабили бедуины, словно падальщики, налетевшие на все, что не успели разграбить рыцари. Было очевидно, что боевые машины остались без присмотра. Установки с греческим огнем и вовсе были увезены на равнину, где сражался король, поэтому все, что осталось, это лишь примитивные катапульты. Де Курно осмотрел берега, и ему показалось, что донна действительно была в чем-то права: канал сужался, и берега были примерно на одном уровне, что упрощало установку моста. Если им не помешают, они могут установить мост, и тогда войско сможет вернуться в лагерь, не прибегая повторно к опасной переправе.
- Но что, если мы поставим мост, а на него прорвутся сарацины? – спросил Жослен де Курно донну, которая напряженно ждала ответа.
- Мы защитим наш лагерь и сметем их с моста, - ответил подошедший к ним Карл Анжуйский. – Я хочу, чтобы вы немедленно взялись за его постройку – все рыцари и все материалы в вашем распоряжении, мэтр де Курно. Я хочу, чтобы мост появился как можно скорее, это наш шанс спасти короля и войско.
Жослен де Курно согласно кивнул. Повернувшись к толпе на насыпи, он заорал так, что его, должно быть, было слышно даже на равнине:
- А ну, живо за дело! Все дерево, что есть – туда, на берег! Наплачетесь еще, когда я из вас начну выколачивать лень!
- Узнаю де Курно, - улыбнулся донне Анне Карл Анжуйский. – А вы, донна, меня просто удивили. Я и не представлял себе, что женщина может держать себя в руках в ситуации, подобной этой.
- Я и сама от себя ничего не ожидала, - просто ответила Анна. – Я лишь хотела помочь…
Взгляд ее, устремленный на тот берег, затуманился печалью.
Как попавших в яму зверей забивают сверху камнями и стрелами, так убивали жители Мансура застрявших в узких, темных улочках рыцарей-христиан. Крестоносцы пытались защититься щитами, укрыться в одном из зданий, но мамлюки теснили их к баррикадам, зажимали в тиски и перебивали одного за другим. Из-за того, что рыцари разошлись по городу, они не были вместе и не могли сообщаться друг с другом. Ругая себя за жадность и тщеславие, они рвались из города, их последней надеждой был святой король, чьи приказы они нарушили.
Гийом Длинный Меч знал, что четверо его друзей, верные клятве, уже умерли, остальные сражались вплотную к нему. В тисках улиц особо махать мечом не представлялось возможным, и, словно стадо испуганных и блеющих овец, рыцари растерянно метались по городу, толкая друг друга. Практически все их лошади были убиты, и они были вынуждены сражаться в пешем строю. Рауль де Куси навалился внезапно на Гийома, со стоном сжимая шею, куда ему вонзилась стрела. Длинный Меч поднял голову и увидел, как отбивается на ступенях одного из домов огромный Роберт Артуасский - сарацины окружили его тесной толпой.
- Скорее, - прокричал Гийом, - нужно спасти принца!
Англичане последовали за ним, отбиваясь от насаждавших сарацин, под градом стрел, камней, улюлюканья жителей. Им нечего было терять, они знали, что умрут, и это придавало им безрассудную смелость, отпугивавшую турок. Роберт был поражен, когда увидел, что Гийом и его люди спешат к нему на помощь. Ему вспомнилось, как он оскорблял их, мысль эта молнией промелькнула в памяти. Пронзая мечом воина-сарацина, Роберт повернулся к Гийому и приветственно крикнул:
- Рад, что вы решили составить мне компанию, сир!
- Я решил лишить вас славы, принц, - насмешливо крикнул Гийом, рубя неприятеля. – Если бы вы отбились один от пятнадцати человек, вы бы вошли в историю, как самый смелый рыцарь. Я не могу позволить вам такой славы.
- Я готов разделить ее с вами, друг мой! – Роберт, держась за решетку, отклонился вперед и вспорол еще одного сарацина. – Как думаете, де Соннак смог прорваться к выходу?
- Меня не интересует выход, принц, - мрачно ответил Гийом Длинный Меч, - меня волнует вход.
Роберт расхохотался. Положение было ужасно, их оставалось всего двадцать человек из трех сотен, что были в его отряде. Им не спастись, не убежать, не скрыться. И ненависть к врагу распаляла их все больше - так свирепеет зверь, загнанный в угол, хлещущий себя хвостом по бокам. Они будут сражаться, если надо, бросятся перегрызать глотки врагам, пока они дышат, они будут убивать.
Гийом Длинный Меч не замечал ничего вокруг, кроме бесконечных мечей и сабель, свистящих камней и стрел. Он отбивался, защищаясь щитом, стараясь не подпускать противника слишком близко. Еще немного, и их оборона захлебнется, и турки, нахлынув яростной волною, накроют их белым саваном своих одежд.
Тамплиеры сражались в соседнем квартале, но их было больше, и они действовали организованнее благодаря мудрому руководству Жульена и Гийома де Соннака. Они разделились на два фронта – один отбивался от сарацин, нападающих из города, другой пытался пробить баррикады на улицах и освободить выход.
