- Хочешь сказать, что ты не видел того, кто спас тебя?
- Я видел храброго и доброго Асада, господин. Но лица его я не видел. У Асада нет лица, он безлик.
Людовик, едва только ему перевели слова бедуина, вскочил на ноги. Он бросился к распятию и помолился. Перекрестившись, он поднялся, полный решимости:
- Мы последуем за тобой, добрый человек. Заплатите ему половину, завтра он получит вторую.
- Вы уверены, что принимаете верное решение, мой король? - спросил Жуанвилль, нерешительно глядя на Людовика.
- Я верю, мой сенешаль, что в мире не может быть двух храбрых мужчин, скрывающих свое лицо. Это должен быть Последний Рыцарь. В этом я уверен. Объявите полную готовность.
- Ваше Величество, я все же на вашем месте поостерегся бы… - начал говорить де ла Марш, но Роберт Артуасский гневно прервал его:
- Вы всегда так осторожны, милый маршал? Помнится, что однажды ваша осторожность подвела вас. Вы метались между двумя противниками, не в силах решить, какой из них сильнее. Не думаю, что стоит повторять попытку.
Де ла Марш вздрогнул, словно его ужалил скорпион, его глаза сощурились, через мгновение он обратил свой взгляд на короля. Но Людовик, вопреки привычке, не стал оправдывать де ла Марша.
- Не думаю, что нам следует остерегаться Последнего Рыцаря, он еще ни разу не предал нас, - рассеянно сказал король. Роберт Артуасский насмешливо ухмыльнулся побледневшему от унижения де ла Маршу, но тот быстро взял себя в руки.
- Хорошо, сир, - процедил он сквозь усы и вышел вон из шатра на свежий воздух. Дышать было больно, грудь сжималась от перенесенного унижения. Столько лет граф де ла Марш боролся со своим прошлым, но оно всякий раз вновь и вновь напоминало о себе, и его накрывала удушающая волна стыда. Неужели человек не может исправить совершенной ошибки? Почему не имеет он права начать новую жизнь? Все попытки доказать преданность своему королю так и остались лишь попытками – король все время защищал его, но сегодня все же уступил насмешникам. «Не думаю, что нам следует остерегаться Последнего Рыцаря, он еще ни разу не предал нас», - вспомнил де ла Марш. Разве не намекал этим король, что он, де ла Марш, верой и правдой служивший ему столько лет, не заслуживает большего доверия, чем какой-то неизвестный человек, который берет на себя смелость называться рыцарем! Где же справедливость в этом мире? Как может человек исправить ошибку прошлого? Это восстание, в котором он участвовал, стремясь лишь помочь своей стране, бросило тень на всю его жизнь. Для всех баронов, даже для короля (теперь он в этом не сомневался) де ла Марш останется лишь жалким предателем, дважды трусом, потому что сначала он предал короля, отвернувшись от него, а потом предал своих друзей, вновь присягнув на верность Людовику. Обида тисками сжимала сердце, граф несколько раз вдохнул воздух и направился к шатру герцога Бургундского рассказать о визите бедуина и о появившейся возможности перебраться на тот берег.
Стоял февраль, днем было жарко, по вечерам дули сильные ветра, приносившие песок из пустыни. Наутро король велел собрать в лагере общий совет, чтобы обсудить тактику атаки. Брод находился на одно лье ниже лагеря, поэтому король не хотел, чтобы сарацины видели, как армия покидает лагерь. Было решено, что они пойдут ночью, чтобы утром внезапно напасть на Мансур, перейдя реку. В авангард решили поставить жадных до сражений тамплиеров, они всегда были надежным прикрытием для основных войск короля. Но граф Роберт Артуасский начал просить своего брата пустить его со своим отрядом вперед, обещая не нападать на врагов преждевременно. Король сомневался долго, потому что прекрасно знал своего безрассудного брата, готового броситься в атаку, едва противник покажется на виду. Но горячая любовь к Роберту и его убедительные обещания и клятвы сдерживать необдуманные порывы свои и своих людей наконец взяли верх над полководческим разумом короля, и он уступил, но не совсем. Он поставил его вторым после отряда тамплиеров, фактически разрешая ему двигаться на одной линии с ними, то есть в авангарде. Но подчиняться обязал магистру ордена Гийому де Соннаку, запретив брату принимать какие-либо самостоятельные движения. После тамплиеров и отряда Роберта должно было следовать основное войско с королем, а замыкать войско - отряд под командованием герцога Бургундского.
Тем же вечером войска выступили из лагеря. Герцог Бургундский зашел вместе с Вильямом проститься с донной Анной и Катрин, которые оставались в лагере под защитой герцога Анжуйского и его отряда.
- Зачем вы не остались на защиту лагеря, как предлагал вам король? – спрашивала донна Анна, помогая Вильяму облачиться в гербовую одежду. - Почему попросились в бой?
- Это то, ради чего мы приехали сюда, донна. Защищать с мечом свою веру, - ответил герцог.
- Веру нельзя защитить мечом, - печально улыбаясь, ответила она. – Веру надо защищать только верой. Защищая ее мечом, вы лишь показываете, как мало вы знаете о ней, ведь Христос учил любви, учил обращать людей любовью и убеждением, говорил о милосердии, доброте, смирении и кротости. То, что вы делаете, это тщеславие и жажда власти, земель, денег - чего угодно, но только не торжества веры.
- Вы неправы, донна, - прервал Анну Вильям, заметив, как странно смотрит на Анну герцог. – Вера может утверждаться разными путями. Мы приняли крест и дойдем до конца. Вы еще измените свое представление о мире, когда мы победим всех.
- Я слишком много раз меняла свое мнение, друг мой, - покачала головой Анна. – Боюсь, что я стала законченной сторонницей миролюбия. Всех врагов не победишь.
- Мы наградим вас за вашу кротость, донна, - весело заявил герцог, прогоняя прочь задумчивость.– Говорят, что Мансур богат. Что вы хотите, чтобы я вам привез?
- Мне ничего не надо. Только пообещайте мне, что вернетесь живым и невредимым. Поклянитесь здесь, на своем мече, - она протянула герцогу меч, и тот благоговейно принял его из ее рук.
- Я клянусь, - преклонив колено, сказал он ей и поцеловал перекрестие меча.
- Хорошо, - с облегчением произнесла она, - больше мне ничего не надо.
Вильям, замерев, смотрел на эту пару, и в его ушах звучал совсем иной голос: «Принесите мне самую большую черную жемчужину, рыцарь». Как же отличалась та женщина от этой, что стояла сейчас перед ним, сурово приказывая своему рыцарю жить!
В нескольких метрах от этой палатки, угрюмые и печальные, англичане во главе с Гийомом Длинным Мечом приносили совсем иную клятву.
- Клянусь Пресвятой Девой Марией и младенцем Иисусом, светлым Духом Господним и Господом Богом, а также покровителем нашим святым Дионисием, что погибну в бою и не вернусь живым из этого боя, отдав жизнь свою во имя Господа и во славу его, ибо грешен я и смертен, и тело мое пусть поддастся тлену земному. Да простит Господь грехи мои и грехи моих товарищей, ибо повергаюсь во прах, из которого вышел, - повторяли они один за другим вслед за Длинным Мечом.
Теперь они все знали, что больны: кожа покрылась белыми пятнами, болезненные язвы расползались по всему телу. Они заразились этой болезнью в Акре от проститутки, которую взяли на всех, и все поплатились за похоть. Все они были наслышаны об этой страшной болезни и знали, что она смертельна. Посовещавшись, они решили, что лучшим способом скрыть свой позор и предотвратить последующие мучения будет погибнуть в честном бою, забрав с собой на тот свет побольше душ неверных. Клятва их была печальна, но торжественна; произнося ее, они смотрели друг другу в глаза, полные решимости погибнуть. Они попросились в отряд тамплиеров, чтобы броситься на мусульман в числе первых и умереть достойно.
Когда войско ушло из лагеря, стало вдруг пусто и печально вокруг, словно все погибли в результате страшной и внезапной эпидемии. Ветер трепал унылые флажки на шатрах и брошенные знамена, только раздавались иногда удары из кузницы – там чинили сломанное оружие крестоносцев. Клубы песка перелетали облачками с одного конца лагеря на другой.
Донна Анна перевязывала рыцаря в компании отца Джакомо. Она так нервничала, переживая за друзей и Вильяма, что не могла разговаривать с раненым, отвечая на его вопросы односложно и рассеянно и совсем не слушая его. Движения стали резкими, и она не замечала, как морщится от боли рыцарь, стойко перенося внезапную небрежность донны. Отец Джакомо заметил, как грубо донна бинтует рыцаря, и ласково отстранил, чтобы самому закончить перевязку. Донна послушно отступила, должно быть, понимая, что она не в состоянии помогать другим, и судорожно поправила выбивающиеся из-под накидки волосы. Все вокруг казалось дурным предзнаменованием: слишком жаркое утреннее солнце, тучи песка, жалкий вид брошенного лагеря, скудные тени от пальм. Она была готова зарыдать от отчаяния и горя, потому что в мыслях теряла своих друзей каждый миг. Ей было известно, что отряд герцога Бургундского идет почти самым последним, но это не утешало. Казалось, что было бы легче и не было бы так страшно, если бы она могла быть с ними сейчас там, пока они переправляются через реку.
Она вышла из палатки резко, не в силах больше терпеть запах мази для перевязки, и пошла к себе. Возле шатра ее ждал дон Висконти. Анна остановилась на полпути, желая повернуть прочь, но поняла, что он заметит этот маневр. Ей не оставалось ничего иного, как приблизиться.
- Нам надо поговорить, - Висконти откинул полог шатра, пропуская ее вперед. Донна Анна поколебалась, но, отбросив в сторону все сомнения, решительно вошла в шатер и, дойдя до середины, обернулась. Дон Висконти вошел вслед за ней и прикрыл вход. Под его низким, выдающимся вперед на переносице лбом, горели черные глаза.
- Чем обязана? – сухо спросила донна.
- Я должен предупредить, донна Анна, что против вас готовится серьезный судебный процесс. Вы не пожелали остаться со мной, не оставили попыток оформить развод. У вас еще есть шанс передумать. Если же нет, то я вынужден буду подписать бумаги, компрометирующие вас настолько, что против вас церковь начнет следствие.
- Уверена, что все, что вы напишете там, будет наглой клеветой, - холодно ответила донна.
Висконти усмехнулся.
- Не сомневайтесь в этом. Но это будет убедительная клевета. Над вашей головой сгущаются тучи, и только мне решать, развеять ли их или обрушить на вас бурю. Ваша судьба целиком в моей власти, - донна инстинктивно шагнула назад: голос Висконти вновь стал приобретать опасные нотки.
- Я подумаю, - быстро ответила она, - но не могли бы вы поточнее сказать, в чем, собственно, меня хотят обвинить?
- В колдовстве, - Висконти вздрогнул, когда Анна, вместо того, чтобы испугаться, улыбнулась.
- Вам никто не поверит, Висконти, ведь это же полная чушь! – она прошла мимо него и вышла из шатра вон. Висконти обескуражено посмотрел ей в след. Назвать чушью чуть ли не самое серьезное обвинение церкви! О чем вообще думает эта женщина!
Едва король и его войско выступили за пределы лагеря, было еще раз сообщено всем отрядам стоять в договоренном порядке, а всем воинам – как знатным, так и простым – не покидать ряды и держаться строго своего отряда. Тем, кто должен был следовать впереди, еще раз напомнили, чтобы, перейдя реку, они ждали остальных на берегу, пока все войско не одолеет переправу. Переправа оказалась намного сложнее, чем предполагали рыцари, течение здесь было таким же быстрым и бурным, как и во всей реке, берега такими же крутыми и обрывистыми, да и глубина оказалась много больше, чем того ожидали. Несколько раз за переправу лошади теряли дно, и приходилось пускать их вплавь, и все рыцари, как один, испытали ужас перед темными водами реки, страх утонуть прежде, чем они достигнут берега. Еще живо было в памяти происшествие с крокодилами, и каждое темное пятно под водой внушало опасение: им все казалось, что страшные чудовища вот-вот вынырнут из мутной реки, чтобы утащить их на дно.
Отряд тамплиеров и отряд Роберта Артуасского, шедшие первыми, обнаружили отряд из трехсот турок, поджидавших их на берегу. Было заметно, что появление крестоносцев оказалось полной неожиданностью для воинов – их ряды были спутаны, и они хаотично метались по берегу, не зная, что предпринять.
Граф Артуасский при виде неприятеля позабыл все клятвы, что давал накануне своему брату. Этот злой гений крестового похода, эгоистичный и жадный до подвигов, нес крестоносцам только беды, склоняя их к неправильным и безрассудным решениям. Пришпорив коня и ведя за собой свой отряд, он помчался на турок, и те рассеялись по всему берегу в панике.
Брат Жульен, командир ордена Храма, приблизился со своими людьми к отряду графа Артуасского и принялся внушать ему, что граф поступает низко, нарушая диспозицию, и оскорбляет тамплиеров, вырываясь вперед них, и что он должен пропустить их отряд вперед и встать на место, определенное ему королем, то есть позади ордена.
- С какой стати ждать все войско, если можно поразмяться с этим жалким воинством? – спросил граф Артуасский, осаживая нетерпеливого коня. – Это будет, по крайней мере, славная атака для моих людей.
- Разве не совершим мы еще более славный и благородный поступок, - возразил ему спокойно Жульен, - и разве не будет это величайшим и храбрым подвигом, если мы остановимся здесь и соберемся вместе, поджидая короля и основное войско? Пусть сарацины отступают к своим боевым машинам, потому что если мы погоним их, будучи в разрозненном состоянии, когда еще не все наши воины перешли брод, вполне возможно, что они атакуют нас и весьма успешно. Подождем еще людей, нас пока недостаточно для атаки.
- Если бы тамплиеры и госпитальеры не были так осторожны и трусливы, - в гневе воскликнул Роберт Артуасский, - мы бы уже давно завоевали Святую землю!
- Что вы слушаете его, граф, - поддержал его один из его людей. – Разве не видно, что турки полностью разбиты и отступают? Мы прослывем трусами, если не изгоним оттуда наших врагов!
- Решено, - отворачиваясь от Жульена, произнес граф Артуасский. - Если вы боитесь, рыцарь, тогда оставайтесь, я же последую вперед.
- Ни я, ни мои братья, - смело ответил командир ордена Храма, - не боимся, и мы не останемся и пойдем с вами. Но знайте, что я сомневаюсь, вернется ли кто-нибудь из нас назад.
В это время к ним прибыли десять посланников от короля, доставивших его приказ ждать, пока он не подойдет. Но Роберт желал стяжать себе всю славу в тот день. Вонзив шпоры в коня, он помчался на отряд турок, и за ним последовали не желавшие уступать тамплиеры.
Эмир Факр-Эддин принимал ванну, которую прислужники наполнили цветками, наложница втирала ему в спину масло. Факр-Эддин мог позволить себе немного расслабиться: в Мансур уже прибыли первые отряды наследника. Туран-шейх находился на подступах к городу, и теперь эмира постепенно покидали опасения по поводу мамлюков и растущего влияния Бейбарса. Цирюльник аккуратно причесывал бороду эмира, подстригая ее, добиваясь безупречной формы. Они находились за пределами города, вблизи лагеря сарацин, в городе расположился Бейбарс. Факр-Эддин недолюбливал военачальника и поэтому переехал поближе к лагерю, чтобы держать под контролем основные силы мусульман.
Тревожные звуки труб вернули Факр-Эддина на грешную землю.
- Я видел храброго и доброго Асада, господин. Но лица его я не видел. У Асада нет лица, он безлик.
Людовик, едва только ему перевели слова бедуина, вскочил на ноги. Он бросился к распятию и помолился. Перекрестившись, он поднялся, полный решимости:
- Мы последуем за тобой, добрый человек. Заплатите ему половину, завтра он получит вторую.
- Вы уверены, что принимаете верное решение, мой король? - спросил Жуанвилль, нерешительно глядя на Людовика.
- Я верю, мой сенешаль, что в мире не может быть двух храбрых мужчин, скрывающих свое лицо. Это должен быть Последний Рыцарь. В этом я уверен. Объявите полную готовность.
- Ваше Величество, я все же на вашем месте поостерегся бы… - начал говорить де ла Марш, но Роберт Артуасский гневно прервал его:
- Вы всегда так осторожны, милый маршал? Помнится, что однажды ваша осторожность подвела вас. Вы метались между двумя противниками, не в силах решить, какой из них сильнее. Не думаю, что стоит повторять попытку.
Де ла Марш вздрогнул, словно его ужалил скорпион, его глаза сощурились, через мгновение он обратил свой взгляд на короля. Но Людовик, вопреки привычке, не стал оправдывать де ла Марша.
- Не думаю, что нам следует остерегаться Последнего Рыцаря, он еще ни разу не предал нас, - рассеянно сказал король. Роберт Артуасский насмешливо ухмыльнулся побледневшему от унижения де ла Маршу, но тот быстро взял себя в руки.
- Хорошо, сир, - процедил он сквозь усы и вышел вон из шатра на свежий воздух. Дышать было больно, грудь сжималась от перенесенного унижения. Столько лет граф де ла Марш боролся со своим прошлым, но оно всякий раз вновь и вновь напоминало о себе, и его накрывала удушающая волна стыда. Неужели человек не может исправить совершенной ошибки? Почему не имеет он права начать новую жизнь? Все попытки доказать преданность своему королю так и остались лишь попытками – король все время защищал его, но сегодня все же уступил насмешникам. «Не думаю, что нам следует остерегаться Последнего Рыцаря, он еще ни разу не предал нас», - вспомнил де ла Марш. Разве не намекал этим король, что он, де ла Марш, верой и правдой служивший ему столько лет, не заслуживает большего доверия, чем какой-то неизвестный человек, который берет на себя смелость называться рыцарем! Где же справедливость в этом мире? Как может человек исправить ошибку прошлого? Это восстание, в котором он участвовал, стремясь лишь помочь своей стране, бросило тень на всю его жизнь. Для всех баронов, даже для короля (теперь он в этом не сомневался) де ла Марш останется лишь жалким предателем, дважды трусом, потому что сначала он предал короля, отвернувшись от него, а потом предал своих друзей, вновь присягнув на верность Людовику. Обида тисками сжимала сердце, граф несколько раз вдохнул воздух и направился к шатру герцога Бургундского рассказать о визите бедуина и о появившейся возможности перебраться на тот берег.
Стоял февраль, днем было жарко, по вечерам дули сильные ветра, приносившие песок из пустыни. Наутро король велел собрать в лагере общий совет, чтобы обсудить тактику атаки. Брод находился на одно лье ниже лагеря, поэтому король не хотел, чтобы сарацины видели, как армия покидает лагерь. Было решено, что они пойдут ночью, чтобы утром внезапно напасть на Мансур, перейдя реку. В авангард решили поставить жадных до сражений тамплиеров, они всегда были надежным прикрытием для основных войск короля. Но граф Роберт Артуасский начал просить своего брата пустить его со своим отрядом вперед, обещая не нападать на врагов преждевременно. Король сомневался долго, потому что прекрасно знал своего безрассудного брата, готового броситься в атаку, едва противник покажется на виду. Но горячая любовь к Роберту и его убедительные обещания и клятвы сдерживать необдуманные порывы свои и своих людей наконец взяли верх над полководческим разумом короля, и он уступил, но не совсем. Он поставил его вторым после отряда тамплиеров, фактически разрешая ему двигаться на одной линии с ними, то есть в авангарде. Но подчиняться обязал магистру ордена Гийому де Соннаку, запретив брату принимать какие-либо самостоятельные движения. После тамплиеров и отряда Роберта должно было следовать основное войско с королем, а замыкать войско - отряд под командованием герцога Бургундского.
Тем же вечером войска выступили из лагеря. Герцог Бургундский зашел вместе с Вильямом проститься с донной Анной и Катрин, которые оставались в лагере под защитой герцога Анжуйского и его отряда.
- Зачем вы не остались на защиту лагеря, как предлагал вам король? – спрашивала донна Анна, помогая Вильяму облачиться в гербовую одежду. - Почему попросились в бой?
- Это то, ради чего мы приехали сюда, донна. Защищать с мечом свою веру, - ответил герцог.
- Веру нельзя защитить мечом, - печально улыбаясь, ответила она. – Веру надо защищать только верой. Защищая ее мечом, вы лишь показываете, как мало вы знаете о ней, ведь Христос учил любви, учил обращать людей любовью и убеждением, говорил о милосердии, доброте, смирении и кротости. То, что вы делаете, это тщеславие и жажда власти, земель, денег - чего угодно, но только не торжества веры.
- Вы неправы, донна, - прервал Анну Вильям, заметив, как странно смотрит на Анну герцог. – Вера может утверждаться разными путями. Мы приняли крест и дойдем до конца. Вы еще измените свое представление о мире, когда мы победим всех.
- Я слишком много раз меняла свое мнение, друг мой, - покачала головой Анна. – Боюсь, что я стала законченной сторонницей миролюбия. Всех врагов не победишь.
- Мы наградим вас за вашу кротость, донна, - весело заявил герцог, прогоняя прочь задумчивость.– Говорят, что Мансур богат. Что вы хотите, чтобы я вам привез?
- Мне ничего не надо. Только пообещайте мне, что вернетесь живым и невредимым. Поклянитесь здесь, на своем мече, - она протянула герцогу меч, и тот благоговейно принял его из ее рук.
- Я клянусь, - преклонив колено, сказал он ей и поцеловал перекрестие меча.
- Хорошо, - с облегчением произнесла она, - больше мне ничего не надо.
Вильям, замерев, смотрел на эту пару, и в его ушах звучал совсем иной голос: «Принесите мне самую большую черную жемчужину, рыцарь». Как же отличалась та женщина от этой, что стояла сейчас перед ним, сурово приказывая своему рыцарю жить!
В нескольких метрах от этой палатки, угрюмые и печальные, англичане во главе с Гийомом Длинным Мечом приносили совсем иную клятву.
- Клянусь Пресвятой Девой Марией и младенцем Иисусом, светлым Духом Господним и Господом Богом, а также покровителем нашим святым Дионисием, что погибну в бою и не вернусь живым из этого боя, отдав жизнь свою во имя Господа и во славу его, ибо грешен я и смертен, и тело мое пусть поддастся тлену земному. Да простит Господь грехи мои и грехи моих товарищей, ибо повергаюсь во прах, из которого вышел, - повторяли они один за другим вслед за Длинным Мечом.
Теперь они все знали, что больны: кожа покрылась белыми пятнами, болезненные язвы расползались по всему телу. Они заразились этой болезнью в Акре от проститутки, которую взяли на всех, и все поплатились за похоть. Все они были наслышаны об этой страшной болезни и знали, что она смертельна. Посовещавшись, они решили, что лучшим способом скрыть свой позор и предотвратить последующие мучения будет погибнуть в честном бою, забрав с собой на тот свет побольше душ неверных. Клятва их была печальна, но торжественна; произнося ее, они смотрели друг другу в глаза, полные решимости погибнуть. Они попросились в отряд тамплиеров, чтобы броситься на мусульман в числе первых и умереть достойно.
ГЛАВА 11.
Когда войско ушло из лагеря, стало вдруг пусто и печально вокруг, словно все погибли в результате страшной и внезапной эпидемии. Ветер трепал унылые флажки на шатрах и брошенные знамена, только раздавались иногда удары из кузницы – там чинили сломанное оружие крестоносцев. Клубы песка перелетали облачками с одного конца лагеря на другой.
Донна Анна перевязывала рыцаря в компании отца Джакомо. Она так нервничала, переживая за друзей и Вильяма, что не могла разговаривать с раненым, отвечая на его вопросы односложно и рассеянно и совсем не слушая его. Движения стали резкими, и она не замечала, как морщится от боли рыцарь, стойко перенося внезапную небрежность донны. Отец Джакомо заметил, как грубо донна бинтует рыцаря, и ласково отстранил, чтобы самому закончить перевязку. Донна послушно отступила, должно быть, понимая, что она не в состоянии помогать другим, и судорожно поправила выбивающиеся из-под накидки волосы. Все вокруг казалось дурным предзнаменованием: слишком жаркое утреннее солнце, тучи песка, жалкий вид брошенного лагеря, скудные тени от пальм. Она была готова зарыдать от отчаяния и горя, потому что в мыслях теряла своих друзей каждый миг. Ей было известно, что отряд герцога Бургундского идет почти самым последним, но это не утешало. Казалось, что было бы легче и не было бы так страшно, если бы она могла быть с ними сейчас там, пока они переправляются через реку.
Она вышла из палатки резко, не в силах больше терпеть запах мази для перевязки, и пошла к себе. Возле шатра ее ждал дон Висконти. Анна остановилась на полпути, желая повернуть прочь, но поняла, что он заметит этот маневр. Ей не оставалось ничего иного, как приблизиться.
- Нам надо поговорить, - Висконти откинул полог шатра, пропуская ее вперед. Донна Анна поколебалась, но, отбросив в сторону все сомнения, решительно вошла в шатер и, дойдя до середины, обернулась. Дон Висконти вошел вслед за ней и прикрыл вход. Под его низким, выдающимся вперед на переносице лбом, горели черные глаза.
- Чем обязана? – сухо спросила донна.
- Я должен предупредить, донна Анна, что против вас готовится серьезный судебный процесс. Вы не пожелали остаться со мной, не оставили попыток оформить развод. У вас еще есть шанс передумать. Если же нет, то я вынужден буду подписать бумаги, компрометирующие вас настолько, что против вас церковь начнет следствие.
- Уверена, что все, что вы напишете там, будет наглой клеветой, - холодно ответила донна.
Висконти усмехнулся.
- Не сомневайтесь в этом. Но это будет убедительная клевета. Над вашей головой сгущаются тучи, и только мне решать, развеять ли их или обрушить на вас бурю. Ваша судьба целиком в моей власти, - донна инстинктивно шагнула назад: голос Висконти вновь стал приобретать опасные нотки.
- Я подумаю, - быстро ответила она, - но не могли бы вы поточнее сказать, в чем, собственно, меня хотят обвинить?
- В колдовстве, - Висконти вздрогнул, когда Анна, вместо того, чтобы испугаться, улыбнулась.
- Вам никто не поверит, Висконти, ведь это же полная чушь! – она прошла мимо него и вышла из шатра вон. Висконти обескуражено посмотрел ей в след. Назвать чушью чуть ли не самое серьезное обвинение церкви! О чем вообще думает эта женщина!
Едва король и его войско выступили за пределы лагеря, было еще раз сообщено всем отрядам стоять в договоренном порядке, а всем воинам – как знатным, так и простым – не покидать ряды и держаться строго своего отряда. Тем, кто должен был следовать впереди, еще раз напомнили, чтобы, перейдя реку, они ждали остальных на берегу, пока все войско не одолеет переправу. Переправа оказалась намного сложнее, чем предполагали рыцари, течение здесь было таким же быстрым и бурным, как и во всей реке, берега такими же крутыми и обрывистыми, да и глубина оказалась много больше, чем того ожидали. Несколько раз за переправу лошади теряли дно, и приходилось пускать их вплавь, и все рыцари, как один, испытали ужас перед темными водами реки, страх утонуть прежде, чем они достигнут берега. Еще живо было в памяти происшествие с крокодилами, и каждое темное пятно под водой внушало опасение: им все казалось, что страшные чудовища вот-вот вынырнут из мутной реки, чтобы утащить их на дно.
Отряд тамплиеров и отряд Роберта Артуасского, шедшие первыми, обнаружили отряд из трехсот турок, поджидавших их на берегу. Было заметно, что появление крестоносцев оказалось полной неожиданностью для воинов – их ряды были спутаны, и они хаотично метались по берегу, не зная, что предпринять.
Граф Артуасский при виде неприятеля позабыл все клятвы, что давал накануне своему брату. Этот злой гений крестового похода, эгоистичный и жадный до подвигов, нес крестоносцам только беды, склоняя их к неправильным и безрассудным решениям. Пришпорив коня и ведя за собой свой отряд, он помчался на турок, и те рассеялись по всему берегу в панике.
Брат Жульен, командир ордена Храма, приблизился со своими людьми к отряду графа Артуасского и принялся внушать ему, что граф поступает низко, нарушая диспозицию, и оскорбляет тамплиеров, вырываясь вперед них, и что он должен пропустить их отряд вперед и встать на место, определенное ему королем, то есть позади ордена.
- С какой стати ждать все войско, если можно поразмяться с этим жалким воинством? – спросил граф Артуасский, осаживая нетерпеливого коня. – Это будет, по крайней мере, славная атака для моих людей.
- Разве не совершим мы еще более славный и благородный поступок, - возразил ему спокойно Жульен, - и разве не будет это величайшим и храбрым подвигом, если мы остановимся здесь и соберемся вместе, поджидая короля и основное войско? Пусть сарацины отступают к своим боевым машинам, потому что если мы погоним их, будучи в разрозненном состоянии, когда еще не все наши воины перешли брод, вполне возможно, что они атакуют нас и весьма успешно. Подождем еще людей, нас пока недостаточно для атаки.
- Если бы тамплиеры и госпитальеры не были так осторожны и трусливы, - в гневе воскликнул Роберт Артуасский, - мы бы уже давно завоевали Святую землю!
- Что вы слушаете его, граф, - поддержал его один из его людей. – Разве не видно, что турки полностью разбиты и отступают? Мы прослывем трусами, если не изгоним оттуда наших врагов!
- Решено, - отворачиваясь от Жульена, произнес граф Артуасский. - Если вы боитесь, рыцарь, тогда оставайтесь, я же последую вперед.
- Ни я, ни мои братья, - смело ответил командир ордена Храма, - не боимся, и мы не останемся и пойдем с вами. Но знайте, что я сомневаюсь, вернется ли кто-нибудь из нас назад.
В это время к ним прибыли десять посланников от короля, доставивших его приказ ждать, пока он не подойдет. Но Роберт желал стяжать себе всю славу в тот день. Вонзив шпоры в коня, он помчался на отряд турок, и за ним последовали не желавшие уступать тамплиеры.
Эмир Факр-Эддин принимал ванну, которую прислужники наполнили цветками, наложница втирала ему в спину масло. Факр-Эддин мог позволить себе немного расслабиться: в Мансур уже прибыли первые отряды наследника. Туран-шейх находился на подступах к городу, и теперь эмира постепенно покидали опасения по поводу мамлюков и растущего влияния Бейбарса. Цирюльник аккуратно причесывал бороду эмира, подстригая ее, добиваясь безупречной формы. Они находились за пределами города, вблизи лагеря сарацин, в городе расположился Бейбарс. Факр-Эддин недолюбливал военачальника и поэтому переехал поближе к лагерю, чтобы держать под контролем основные силы мусульман.
Тревожные звуки труб вернули Факр-Эддина на грешную землю.
