Донна Анна устало вытерла пот со лба – ей было жарко, хоть она и была одета в легкую котту, и голова была покрыта белой льняной накидкой. Желудок разговаривал от голода, голова кружилась, и она опасалась, что заболевает от постоянной нехватки пищи. Собрав последние силы, она склонилась над раненым рыцарем: это был полный хозяин Винченцо – вот уже три дня он лежал без сознания. Его блестящая лысина и половина лица были темно-синего цвета от синяка, который на лице приобретал багровые отливы. Его ударил по голове камень, когда мусульмане в очередной раз обстреливали лагерь крестоносцев с противоположного берега. Анна ухаживала за ним и еще за пятью тяжелоранеными рыцарями, но главной ее заботой стала Катрин. Она заболела как раз на следующее утро после того, как Анна и ее друзья собирались уехать в Дамьетту. Но не это стало причиной того, что они остались в лагере.
Архиепископ не выдал ей бумагу о разводе, заставляя подписать бумаги, в которых Анна обязывалась сразу после официально объявленного расторжения брака отдать большую часть своих земель и средств церкви и удалиться от двора французского короля. Оформление бумаг тоже заняло время, за это время сарацины, внезапно атаковав галеры, вынудили их уйти к Дамьетте, и сообщение с городом было прервано. Донна Анна вновь оказалась в лагере, без возможности отступления, да еще и с больной подругой.
Вильям, предоставив весь шатер своей жене, удалился спать к герцогу, который любезно выделил ему место. В шатре Катрин постоянно дежурил кто-то из женщин: Николетта, Анна и Маргарита сменялись, давая друг другу отдохнуть. У Катрин был жар, и она была слишком слаба, чтобы есть. Донна Анна не давала себе ни минуты отдыха, чтобы не иметь возможности бояться и думать об ужасном положении, в котором они оказались.
Возле ее шатра был развернут целый военный госпиталь, где она оказывала помощь раненым, вместе с ней покоя не знал отец Джакомо. Старичок оказался удивительно выносливым, в день он исповедовал сотни рыцарей и находил время для того, чтобы утешить донну Анну. Он часто помогал ей перевязывать раненых, говоря, что она занимается благим делом, - но только Анне, обремененной заботами и усталостью, казалось, что все ее труды не только не приносят плодов, но еще и каким-то таинственным образом приближают ее к краю гибели. Часто выходила она по вечерам, когда начинало садиться солнце, на берег под охраной герцога, де ла Марша и других друзей, и ей казалось, что этот обрывистый берег является финальной чертой ее жизни. И тогда ей хотелось хоть на миг, но оказаться под защитой более близкой и нежной, чем давали ей ее друзья. Но никто не понимал ее печали, страхов и отчаянья. Катрин, спокойная и смирившаяся со своей болезнью, убивала своей флегматичной холодностью, Вильям увлекся войной, и смерть, ранее поражавшая его так же, как и ее, уже не пугала. Он начал относиться к потерям философски, пытаясь внушить такое же спокойствие Анне, но она не могла успокоиться, хоть и понимала, что Вильям был вынужден привыкнуть к ужасам войны, чтобы выдержать тяготы похода и поддержать своих подруг. Но, увы, чем больше проходило времени, тем больше каждый из них менялся, и они отстранялись друг от друга, затягиваемые в путы времени и обстоятельств, в которых оказались помимо своей воли. Анна была слишком занята ранеными, Вильям – войной, а Катрин была бессильна перед болезнью.
Анна, оставляя по вечерам Николетту дежурить в палатке Катрин, плакала у себя в постели, кусая кулаки, чтобы не закричать. Голод не давал ей заснуть, без Катрин она была вынуждена сама вести хозяйство и вскоре выяснила, что средства, что оставил им герцог д'Эсте, давно закончились и что вот уже вторую неделю они кормились благодаря чьей-то помощи. Катрин на вопросы Анны ответила, что обещала молчать, но вскоре сдалась и призналась, что им помогал герцог Бургундский. Первым порывом Анны было побежать и отказаться от помощи герцога, но она увидела, как слаба Катрин, представила, что с ними будет, если она предпочтет гордыню пустому желудку, и смирилась. Но даже состояние герцога не было вечным, поэтому запасы еды все время скудели, и Анна все больше испытывала муки голода.
Теряя силы от голода и постоянных страданий вокруг нее, Анна становилась уязвимой перед еще одной пыткой – дон Висконти и Селир Анвуайе объявили на нее постоянную охоту. Дон Висконти бродил вокруг ее шатра, угрюмый и мрачный, жадно сверля глазами из-под нависших бровей силуэт Анны, мелькавший то тут, то там. Улучая момент для встречи, он начинал требовать невозможных уступок, понимая, что Анна никогда не согласится быть с ним. Он предлагал помощь, угрожал, задабривал подарками – он делал все возможное, чтобы убедить ее не разводиться с ним. Но тщетно.
Анвуайе действовал смелее: разговаривал с донной, пока она делала раненым перевязки, помогал, когда Вильям был на службе. Анна не могла резко оттолкнуть его от себя, потому что Анвуайе был ценным помощником. Но она не знала, что иногда, когда Анну возле Катрин сменяла Николетта и донна уходила спать в свой шатер, Анвуайе приходил к ней и долго смотрел на спящую женщину, не решаясь на окончательный шаг.
Донна Анна в отчаянии боролась с этими двумя страстями, но не замечала, как погружалась в более невинное чувство. Близость смерти и уязвимость человеческого тела, свидетельницей которым она становилась каждый день, обращали ее внимание на ту часть человека, что остается вечной, – душу. Ей нужно было верить, что, умирая, люди вокруг не исчезают насовсем, что есть в них бессмертная душа, которая останется навеки живой. И она начинала относиться к другим немного иначе, подозревая в них и себе часть одной Мировой души. Они стали для нее близки, как братья, и она искренне прощала Анвуайе за его домогательства, пропускала мимо ушей оскорбления недоброжелателей, со скромностью принимала комплименты друзей. Это были братья, немного взбалмошные, дикие, необузданные, но братья, и она любила их искренно и горячо. Из всех братьев, естественно, у нее были свои любимчики, но больше всего за это время она привязалась именно к герцогу Бургундскому.
Эта невинная привязанность Анны со стороны могла быть воспринята иначе, но в лагере была такая сумятица, что вряд ли кто обращал внимание на то, как сошлись эти двое. Только к герцогу Анна могла обратиться за помощью, когда страхи одолевали ее мужество. Когда у Катрин от жара начался бред, Анна провела всю ночь на ногах, сменяла влажные повязки, которые в бреду сбрасывала со лба больная, готовила лекарственные настои, протирала ее тело, меняла простыни. Потом, когда Катрин уснула, донна, еле держась на ногах, поплелась к себе, но возле шатра увидела герцога Бургундского.
- Почему вы не спите, герцог? – спросила она строго, жалея о том, что он появился здесь в столь поздний час. «Неужели он не понимает, что нас могут увидеть?» - мелькнуло в голове.
- Я лишь хотел узнать, как себя чувствует мадам Катрин, - оправдывался герцог.
Анна поежилась от ночной прохлады. Она собиралась нырнуть в теплую постель, а вместо этого стояла на улице. Герцог снял со своих плеч тяжелый плащ и набросил его на плечи Анны. Пока он закутывал ее, донна боролась с сильнейшим желанием прижаться к нему, потому что ей хотелось не столько тепла, сколько человеческой нежности. Но она боялась, что он неправильно истолкует ее слабость, и держалась. Но его расспросы о здоровье Катрин окончательно выбили ее из сил. Она ничего не ела целый день, отдав весь свой обед больной подруге, и теперь от слабости, голода, холода и усталости ее нервы не выдержали, и она расплакалась.
- Не надо, - предупредила она желание герцога обнять ее, и он послушно отстранился. – Поймите, не нужно, - смягчаясь, объяснила она ему. Он понимающе кивнул.
- Не волнуйтесь, донна, вы можете высказать мне все, что у вас на душе. Ни один человек не выслушает вас лучше, чем я.
И донна выложила ему на одном дыхании все свои беды, рассказав о разводе, о муже, о больной подруге, об отчаянии и слабости. Она еле держалась на ногах, герцог протянул ей свою руку, чтобы она оперлась на нее.
- Все будет хорошо, донна, - сквозь дрему услышала она, - мы скоро двинемся дальше. Мы пройдем весь Египет, войдем на Святую землю, вознесем молитву Господу за свое спасение, а потом, донна, потом мы сядем на «Модену» и вернемся туда, где вы были счастливы, туда, где ваша настоящая родина.
Он поцеловал ей на прощание руку, и донна проскользнула в шатер.
Анвуайе мстительно сощурился, наблюдая за прощанием донны Анны и герцога возле шатра. Значит, все эти слухи имеют почву, и его донна далеко не так свята, как кажется!
«Ну, теперь, донна, я знаю, как получить ваше расположение!» - пробормотал он, приседая, чтобы герцог, проходя мимо, не заметил его.
Архиепископ положил перед королем документы и произнес:
- Думаю, Ваше Величество, что на этот раз вы не станете отрицать, что совпадений слишком много, чтобы мое, как вы изволили выразиться накануне, предположение не имело достаточно оснований для возбуждения следствия по делу донны Висконти.
- Зачем вам это, архиепископ? – мягко спросил король. – Дождитесь хотя бы окончания похода.
- Поход не закончится, потому что эта женщина несет нам одни несчастья. Это из-за нее мы так долго сидим на одном месте, не в силах двинуться вперед.
- Но ведь вы сами не дали ей уехать, когда у нее была такая возможность,- заметил Людовик.
- Потому что я побоялся за королеву и тех, кто остался в Дамьетте. С донной Анной нужно разобраться здесь, пока она не вернулась в город. Легат разделяет мои опасения, сир, дело только за вами.
- Анна кажется мне довольно спокойной и скромной. Чем она заслужила вашу неприязнь?
- Своими крайне подозрительными действиями. Все здесь, в документах, сир, читайте. Вот заявление капеллана, утверждающего, что Анна разговором заставила корову вернуться в загон. Вот заявление одного из рыцарей, ставшего, наравне со всеми, свидетелем того, как донна Анна приказала крокодилам уйти, и те ее послушались. Вот заявление дона Висконти, жалобы на донну, некоторые сведения из ее жизни на юге Франции, крайне подозрительные поездки в город Альби, ставший гнездом для зарождения ужаснейшей ереси. Раненых она лечит очень странными способами, которые остальные врачи, кроме мэтра Конша, редко считают разумными.
- Но раненые у нее выздоравливают быстрее, - заметил король, - разве это не прекрасно?
- Она пытается пустить вам пыль в глаза дешевыми трюками, - глядя сверху вниз на сидящего короля, заметил архиепископ де Бове. – А между тем она крайне опасна, и если мы не примем меры, то очень скоро ее влияние распространится на добрую половину рыцарей. Анна расчетлива и хитра, заметьте, она старается привлечь на свою сторону самых известных и богатых людей. А тот факт, что этот таинственный и крайне опасный человек без лица, что следует за нами, словно тень, защищает ее, только убеждает меня в том, что в этой женщине живет демоническая сила. Если вы еще сомневаетесь, Ваше Величество, то я предоставлю вам другие свидетельства против Анны.
- Дайте мне немного времени подумать, Ваше Преосвященство, я сообщу вам о своем решении позже.
Король задумчиво просмотрел бумаги еще раз после ухода архиепископа. Ему не хотелось верить тому, что говорил де Бове, но он знал прекрасно, что у архиепископа при поддержке легата есть все права начать следствие и без согласия короля. Архиепископ лишь доводил до сведенья Людовика это дело, и все, что мог король, это отсрочить его нападение на донну. Король не верил в достаточность и правдивость доказательств, многие из них могли быть опровергнуты и подвергнуты сомнению, но Людовик знал, что против Церкви он не пойдет никогда. Это была не трусость, это было лишь его глубокое убеждение в благородстве действий церкви и вера в то, что церковь лишь проводник между волей Бога и повиновением людей. Что бы ни решила церковь, так решал Господь, а сопротивляться воле божьей не смел никто, особенно король.
Сейфулла отсчитал деньги и, закрыв половину лица покрывалом, отдал их крестьянину. Он был на верном пути, войско наследника уже прошло здесь этим утром, и он знал теперь направление. Пока он разговаривал с крестьянином, его лошадь напоили и накормили, Сейфулла отправился в амбар и прилег на срезанный тростник, чтобы отдохнуть немного. Теперь, когда он знал точное направление и место назначения, он мог позволить себе небольшой отдых, чтобы продолжить путь со свежими силами. Перед тем, как забыться сном, он провел рукой по той половине лица, что всегда старался держать прикрытой, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Неровной полосой от виска до нижней губы, разрезая кончик носа, бороздой делил лицо пополам глубокий уродливый шрам. Сейфулла получил его давно, когда был молод и участвовал в войне против христиан. Шрам теперь совсем не мешал ему, он смирился и свыкся с ним, но раньше, прежде чем он стал агентом Старца Горы, он очень сильно страдал из-за несовершенства своего лица. Женщины отворачивались от него, мужчины опускали глаза, дети в страхе разбегались. И он научился презирать мужчин, ненавидеть женщин и не обращать внимания на детей. Пережитые беды остались в прошлом, теперь ничто не могло поколебать железного сердца асассина. Он научился быть равнодушным к чужим страданиям и заодно стал равнодушным к себе. Ни одна его жертва не смогла пробудить в нем жалости, потому что он разучился жалеть даже себя. Все, кто должен был умереть от руки Сейфуллы, не имели ни малейшего шанса выжить. Наниматель не мог бы найти более совершенное орудие для убийства.
Сейфулла вытащил из сумы полотенце, впитавшее в себя Священную Воду Аллаха, и зарылся в него лицом. Помолившись, он откинулся назад и тут же заснул.
Король внимательно посмотрел на бедуина и спросил еще раз Ива Шатрского, который переводил аравитянину:
- Ты действительно покажешь нам брод за столь низкую плату?
- Да, - ответил бедуин. – Я вижу, что ты, король, беден, потому что рыцари твои голодны и жалки, и я не потребую с тебя высокой платы.
- Тогда зачем ты это делаешь? Уж не хочешь ли заманить нас в ловушку?
- Нет, добрый господин, я не собираюсь предавать тебя в руки сарацин. Я хочу помочь тебе. Меня об этом попросил человек, которому я не мог отказать.
- Человек? Какой человек?
- Асад, мой господин. Так называют его бедуины-кочевники.
- Асад? – король вопросительно посмотрел на Ива, и тамплиер пояснил:
- На арабском это значит «лев», сир. Не представляю, кого он мог назвать так. Кто такой этот Асад? – спросил Ив у бедуина.
Бедуин провел рукой по колючей щетине и засмеялся:
- Асад – грозный лев пустыни. Он спас мне жизнь, когда я заплутал в песках, отстав от каравана. Он помог мне, теперь я выполняю его просьбу. Но я не могу сказать вам, кто он, потому что сам не знаю.
- Как же так? Тебе спасли жизнь, а ты даже не знаешь, кто он? Хоть описать ты его можешь? Кто он – христианин ли, мусульманин? – Ив Шатрский пристально смотрел на бедуина.
- Ты, рыцарь, еще молод и не знаешь, сколько тайн таит в себе этот мир, - сурово ответил бедуин, перестав смеяться. – На земле есть вещи, описать которые невозможно. А уж тем более не в силах описать человек то, что он не видит.
Архиепископ не выдал ей бумагу о разводе, заставляя подписать бумаги, в которых Анна обязывалась сразу после официально объявленного расторжения брака отдать большую часть своих земель и средств церкви и удалиться от двора французского короля. Оформление бумаг тоже заняло время, за это время сарацины, внезапно атаковав галеры, вынудили их уйти к Дамьетте, и сообщение с городом было прервано. Донна Анна вновь оказалась в лагере, без возможности отступления, да еще и с больной подругой.
Вильям, предоставив весь шатер своей жене, удалился спать к герцогу, который любезно выделил ему место. В шатре Катрин постоянно дежурил кто-то из женщин: Николетта, Анна и Маргарита сменялись, давая друг другу отдохнуть. У Катрин был жар, и она была слишком слаба, чтобы есть. Донна Анна не давала себе ни минуты отдыха, чтобы не иметь возможности бояться и думать об ужасном положении, в котором они оказались.
Возле ее шатра был развернут целый военный госпиталь, где она оказывала помощь раненым, вместе с ней покоя не знал отец Джакомо. Старичок оказался удивительно выносливым, в день он исповедовал сотни рыцарей и находил время для того, чтобы утешить донну Анну. Он часто помогал ей перевязывать раненых, говоря, что она занимается благим делом, - но только Анне, обремененной заботами и усталостью, казалось, что все ее труды не только не приносят плодов, но еще и каким-то таинственным образом приближают ее к краю гибели. Часто выходила она по вечерам, когда начинало садиться солнце, на берег под охраной герцога, де ла Марша и других друзей, и ей казалось, что этот обрывистый берег является финальной чертой ее жизни. И тогда ей хотелось хоть на миг, но оказаться под защитой более близкой и нежной, чем давали ей ее друзья. Но никто не понимал ее печали, страхов и отчаянья. Катрин, спокойная и смирившаяся со своей болезнью, убивала своей флегматичной холодностью, Вильям увлекся войной, и смерть, ранее поражавшая его так же, как и ее, уже не пугала. Он начал относиться к потерям философски, пытаясь внушить такое же спокойствие Анне, но она не могла успокоиться, хоть и понимала, что Вильям был вынужден привыкнуть к ужасам войны, чтобы выдержать тяготы похода и поддержать своих подруг. Но, увы, чем больше проходило времени, тем больше каждый из них менялся, и они отстранялись друг от друга, затягиваемые в путы времени и обстоятельств, в которых оказались помимо своей воли. Анна была слишком занята ранеными, Вильям – войной, а Катрин была бессильна перед болезнью.
Анна, оставляя по вечерам Николетту дежурить в палатке Катрин, плакала у себя в постели, кусая кулаки, чтобы не закричать. Голод не давал ей заснуть, без Катрин она была вынуждена сама вести хозяйство и вскоре выяснила, что средства, что оставил им герцог д'Эсте, давно закончились и что вот уже вторую неделю они кормились благодаря чьей-то помощи. Катрин на вопросы Анны ответила, что обещала молчать, но вскоре сдалась и призналась, что им помогал герцог Бургундский. Первым порывом Анны было побежать и отказаться от помощи герцога, но она увидела, как слаба Катрин, представила, что с ними будет, если она предпочтет гордыню пустому желудку, и смирилась. Но даже состояние герцога не было вечным, поэтому запасы еды все время скудели, и Анна все больше испытывала муки голода.
Теряя силы от голода и постоянных страданий вокруг нее, Анна становилась уязвимой перед еще одной пыткой – дон Висконти и Селир Анвуайе объявили на нее постоянную охоту. Дон Висконти бродил вокруг ее шатра, угрюмый и мрачный, жадно сверля глазами из-под нависших бровей силуэт Анны, мелькавший то тут, то там. Улучая момент для встречи, он начинал требовать невозможных уступок, понимая, что Анна никогда не согласится быть с ним. Он предлагал помощь, угрожал, задабривал подарками – он делал все возможное, чтобы убедить ее не разводиться с ним. Но тщетно.
Анвуайе действовал смелее: разговаривал с донной, пока она делала раненым перевязки, помогал, когда Вильям был на службе. Анна не могла резко оттолкнуть его от себя, потому что Анвуайе был ценным помощником. Но она не знала, что иногда, когда Анну возле Катрин сменяла Николетта и донна уходила спать в свой шатер, Анвуайе приходил к ней и долго смотрел на спящую женщину, не решаясь на окончательный шаг.
Донна Анна в отчаянии боролась с этими двумя страстями, но не замечала, как погружалась в более невинное чувство. Близость смерти и уязвимость человеческого тела, свидетельницей которым она становилась каждый день, обращали ее внимание на ту часть человека, что остается вечной, – душу. Ей нужно было верить, что, умирая, люди вокруг не исчезают насовсем, что есть в них бессмертная душа, которая останется навеки живой. И она начинала относиться к другим немного иначе, подозревая в них и себе часть одной Мировой души. Они стали для нее близки, как братья, и она искренне прощала Анвуайе за его домогательства, пропускала мимо ушей оскорбления недоброжелателей, со скромностью принимала комплименты друзей. Это были братья, немного взбалмошные, дикие, необузданные, но братья, и она любила их искренно и горячо. Из всех братьев, естественно, у нее были свои любимчики, но больше всего за это время она привязалась именно к герцогу Бургундскому.
Эта невинная привязанность Анны со стороны могла быть воспринята иначе, но в лагере была такая сумятица, что вряд ли кто обращал внимание на то, как сошлись эти двое. Только к герцогу Анна могла обратиться за помощью, когда страхи одолевали ее мужество. Когда у Катрин от жара начался бред, Анна провела всю ночь на ногах, сменяла влажные повязки, которые в бреду сбрасывала со лба больная, готовила лекарственные настои, протирала ее тело, меняла простыни. Потом, когда Катрин уснула, донна, еле держась на ногах, поплелась к себе, но возле шатра увидела герцога Бургундского.
- Почему вы не спите, герцог? – спросила она строго, жалея о том, что он появился здесь в столь поздний час. «Неужели он не понимает, что нас могут увидеть?» - мелькнуло в голове.
- Я лишь хотел узнать, как себя чувствует мадам Катрин, - оправдывался герцог.
Анна поежилась от ночной прохлады. Она собиралась нырнуть в теплую постель, а вместо этого стояла на улице. Герцог снял со своих плеч тяжелый плащ и набросил его на плечи Анны. Пока он закутывал ее, донна боролась с сильнейшим желанием прижаться к нему, потому что ей хотелось не столько тепла, сколько человеческой нежности. Но она боялась, что он неправильно истолкует ее слабость, и держалась. Но его расспросы о здоровье Катрин окончательно выбили ее из сил. Она ничего не ела целый день, отдав весь свой обед больной подруге, и теперь от слабости, голода, холода и усталости ее нервы не выдержали, и она расплакалась.
- Не надо, - предупредила она желание герцога обнять ее, и он послушно отстранился. – Поймите, не нужно, - смягчаясь, объяснила она ему. Он понимающе кивнул.
- Не волнуйтесь, донна, вы можете высказать мне все, что у вас на душе. Ни один человек не выслушает вас лучше, чем я.
И донна выложила ему на одном дыхании все свои беды, рассказав о разводе, о муже, о больной подруге, об отчаянии и слабости. Она еле держалась на ногах, герцог протянул ей свою руку, чтобы она оперлась на нее.
- Все будет хорошо, донна, - сквозь дрему услышала она, - мы скоро двинемся дальше. Мы пройдем весь Египет, войдем на Святую землю, вознесем молитву Господу за свое спасение, а потом, донна, потом мы сядем на «Модену» и вернемся туда, где вы были счастливы, туда, где ваша настоящая родина.
Он поцеловал ей на прощание руку, и донна проскользнула в шатер.
Анвуайе мстительно сощурился, наблюдая за прощанием донны Анны и герцога возле шатра. Значит, все эти слухи имеют почву, и его донна далеко не так свята, как кажется!
«Ну, теперь, донна, я знаю, как получить ваше расположение!» - пробормотал он, приседая, чтобы герцог, проходя мимо, не заметил его.
Архиепископ положил перед королем документы и произнес:
- Думаю, Ваше Величество, что на этот раз вы не станете отрицать, что совпадений слишком много, чтобы мое, как вы изволили выразиться накануне, предположение не имело достаточно оснований для возбуждения следствия по делу донны Висконти.
- Зачем вам это, архиепископ? – мягко спросил король. – Дождитесь хотя бы окончания похода.
- Поход не закончится, потому что эта женщина несет нам одни несчастья. Это из-за нее мы так долго сидим на одном месте, не в силах двинуться вперед.
- Но ведь вы сами не дали ей уехать, когда у нее была такая возможность,- заметил Людовик.
- Потому что я побоялся за королеву и тех, кто остался в Дамьетте. С донной Анной нужно разобраться здесь, пока она не вернулась в город. Легат разделяет мои опасения, сир, дело только за вами.
- Анна кажется мне довольно спокойной и скромной. Чем она заслужила вашу неприязнь?
- Своими крайне подозрительными действиями. Все здесь, в документах, сир, читайте. Вот заявление капеллана, утверждающего, что Анна разговором заставила корову вернуться в загон. Вот заявление одного из рыцарей, ставшего, наравне со всеми, свидетелем того, как донна Анна приказала крокодилам уйти, и те ее послушались. Вот заявление дона Висконти, жалобы на донну, некоторые сведения из ее жизни на юге Франции, крайне подозрительные поездки в город Альби, ставший гнездом для зарождения ужаснейшей ереси. Раненых она лечит очень странными способами, которые остальные врачи, кроме мэтра Конша, редко считают разумными.
- Но раненые у нее выздоравливают быстрее, - заметил король, - разве это не прекрасно?
- Она пытается пустить вам пыль в глаза дешевыми трюками, - глядя сверху вниз на сидящего короля, заметил архиепископ де Бове. – А между тем она крайне опасна, и если мы не примем меры, то очень скоро ее влияние распространится на добрую половину рыцарей. Анна расчетлива и хитра, заметьте, она старается привлечь на свою сторону самых известных и богатых людей. А тот факт, что этот таинственный и крайне опасный человек без лица, что следует за нами, словно тень, защищает ее, только убеждает меня в том, что в этой женщине живет демоническая сила. Если вы еще сомневаетесь, Ваше Величество, то я предоставлю вам другие свидетельства против Анны.
- Дайте мне немного времени подумать, Ваше Преосвященство, я сообщу вам о своем решении позже.
Король задумчиво просмотрел бумаги еще раз после ухода архиепископа. Ему не хотелось верить тому, что говорил де Бове, но он знал прекрасно, что у архиепископа при поддержке легата есть все права начать следствие и без согласия короля. Архиепископ лишь доводил до сведенья Людовика это дело, и все, что мог король, это отсрочить его нападение на донну. Король не верил в достаточность и правдивость доказательств, многие из них могли быть опровергнуты и подвергнуты сомнению, но Людовик знал, что против Церкви он не пойдет никогда. Это была не трусость, это было лишь его глубокое убеждение в благородстве действий церкви и вера в то, что церковь лишь проводник между волей Бога и повиновением людей. Что бы ни решила церковь, так решал Господь, а сопротивляться воле божьей не смел никто, особенно король.
Сейфулла отсчитал деньги и, закрыв половину лица покрывалом, отдал их крестьянину. Он был на верном пути, войско наследника уже прошло здесь этим утром, и он знал теперь направление. Пока он разговаривал с крестьянином, его лошадь напоили и накормили, Сейфулла отправился в амбар и прилег на срезанный тростник, чтобы отдохнуть немного. Теперь, когда он знал точное направление и место назначения, он мог позволить себе небольшой отдых, чтобы продолжить путь со свежими силами. Перед тем, как забыться сном, он провел рукой по той половине лица, что всегда старался держать прикрытой, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Неровной полосой от виска до нижней губы, разрезая кончик носа, бороздой делил лицо пополам глубокий уродливый шрам. Сейфулла получил его давно, когда был молод и участвовал в войне против христиан. Шрам теперь совсем не мешал ему, он смирился и свыкся с ним, но раньше, прежде чем он стал агентом Старца Горы, он очень сильно страдал из-за несовершенства своего лица. Женщины отворачивались от него, мужчины опускали глаза, дети в страхе разбегались. И он научился презирать мужчин, ненавидеть женщин и не обращать внимания на детей. Пережитые беды остались в прошлом, теперь ничто не могло поколебать железного сердца асассина. Он научился быть равнодушным к чужим страданиям и заодно стал равнодушным к себе. Ни одна его жертва не смогла пробудить в нем жалости, потому что он разучился жалеть даже себя. Все, кто должен был умереть от руки Сейфуллы, не имели ни малейшего шанса выжить. Наниматель не мог бы найти более совершенное орудие для убийства.
Сейфулла вытащил из сумы полотенце, впитавшее в себя Священную Воду Аллаха, и зарылся в него лицом. Помолившись, он откинулся назад и тут же заснул.
Король внимательно посмотрел на бедуина и спросил еще раз Ива Шатрского, который переводил аравитянину:
- Ты действительно покажешь нам брод за столь низкую плату?
- Да, - ответил бедуин. – Я вижу, что ты, король, беден, потому что рыцари твои голодны и жалки, и я не потребую с тебя высокой платы.
- Тогда зачем ты это делаешь? Уж не хочешь ли заманить нас в ловушку?
- Нет, добрый господин, я не собираюсь предавать тебя в руки сарацин. Я хочу помочь тебе. Меня об этом попросил человек, которому я не мог отказать.
- Человек? Какой человек?
- Асад, мой господин. Так называют его бедуины-кочевники.
- Асад? – король вопросительно посмотрел на Ива, и тамплиер пояснил:
- На арабском это значит «лев», сир. Не представляю, кого он мог назвать так. Кто такой этот Асад? – спросил Ив у бедуина.
Бедуин провел рукой по колючей щетине и засмеялся:
- Асад – грозный лев пустыни. Он спас мне жизнь, когда я заплутал в песках, отстав от каравана. Он помог мне, теперь я выполняю его просьбу. Но я не могу сказать вам, кто он, потому что сам не знаю.
- Как же так? Тебе спасли жизнь, а ты даже не знаешь, кто он? Хоть описать ты его можешь? Кто он – христианин ли, мусульманин? – Ив Шатрский пристально смотрел на бедуина.
- Ты, рыцарь, еще молод и не знаешь, сколько тайн таит в себе этот мир, - сурово ответил бедуин, перестав смеяться. – На земле есть вещи, описать которые невозможно. А уж тем более не в силах описать человек то, что он не видит.
