- Будьте осторожны, донна, - предупредил мэтр Конш. – Вы быстро учитесь, хорошо работаете, но я переживаю за Вас, есть люди, которым не по душе Ваши способности лекаря.
- Вы волшебница, донна! – говорил де Версей, когда я перебинтовывала его плечо и грудь. - Вам стоит только коснуться – и боль уходит.
- Не говорите так, монсеньор, - шутила я, - а то я и вправду поверю вам.
С ранеными приходилось общаться, как с детьми: отвлекать их разговорами, вопросами, шутками, уговаривать, угрожать, даже припугивать. Но результат того стоил – если бы я делала на лечении бизнес, я бы быстро пошла в гору – мои «клиенты» всегда возвращались и приводили своих друзей.
Но надо отметить, что я старалась не вмешиваться в лечение, когда рана была слишком опасна – не хотелось брать на себя ответственность и трепать себе нервы – максимум, что я могла себе позволить, это зайти к умирающим в шатер, подать стакан воды или просто поговорить. Мэтр Конш безошибочно определял, когда его усилия будут бесполезны, и вызывал к обреченному священника. Когда раненые исповедовались своим духовникам, на душе им становилось легче, и мир земной уже мало волновал их. Поэтому они удивительно легко и спокойно общались со мной, словно жалея, что я не ухожу туда вместе с ними. У отца Джакомо тоже было полно забот: ему приходилось исповедовать и причащать рыцарей, и бедняга от постоянных передвижений по лагерю очень уставал. Мы разговаривали или во время исповеди, или после службы, если мне удавалось застать его в шатре. Впрочем, если священников не было рядом, рыцари исповедовались друг другу, исповедовать друга было все равно, что перевязать ему кровоточащую рану.
Для строительства новой передвижной «кошки» королю пришлось попросить древесину у своих баронов, ее снимали с галеры, на берегу уже стучали молоты – христиане упорно продолжали строиться. Чтобы уберечь плотину и башню от огня, было решено накрыть их свежесодранными шкурами быков и коров, которых зарезали в честь прибытия галер.
Был новый пир, новый праздник, все ходили друг другу в гости, поздравляли, угощали, пели песни и веселились. Мы отмечали собственную победу: архиепископ дал знать, что бумаги доставлены, и завтра он отдаст мне их в руки. Праздновали в тесном кругу, Вадик пытался наиграть на лютне Винченцо современные ритмы, Катя просила не насиловать инструмент, я смеялась и подпевала Вадику. Николетта и Винченцо разговаривали возле шатра, а мы бесились, понимая, что это наш последний вечер в лагере и что завтра мы благополучно отбудем на галеры.
- Ну что, Вадик, ты доволен своим участием в походе? - спросила Катя.
- Не совсем, - честно признался парень, давая передышку лютне. – Я мечтал, что меня посвятят в рыцари. Хотел пройти через всю эту грандиозную церемонию в соборе, когда тебя подпоясывают мечом и трижды поют твое имя…
- Но здесь соборов нет, а если бы тебя так просто посвятили?
- Какое в этом удовольствие? – фыркнул Вадик. – Просто и без церемоний: «Встаньте, сир Уилфрид»? Нет, меня такая процедура не устроила бы.
- Ты тщеславен! – воскликнула я.
- Вовсе нет, - возразил Вадик, - просто весь процесс очень красив. Это церемония, полная правил и символических моментов, я просто хотел бы увидеть все это, почувствовать на себе.
- Донна Анна! – к нам в палатку вошел де Сержин с корзиной, полной фруктов. - Вам это послал король. Он ждет вас у себя, спрашивал, не соизволите ли прийти.
Я с готовностью поднялась, не представляя себе, что от меня могло понадобиться королю. Он впервые приглашал меня к себе в шатер. Вадик и Катя поднялись вслед, но де Сержин задержал их, сказав, что король хочет говорить только с донной. Они остались в шатре, а я отправилась через лагерь к королю. Путь был неблизкий, к тому же было очень темно, трещали цикады, кругом жгли костры, от этого я совершенно потерялась в лагере и шла наугад. Я уже начала жалеть, что не попросила де Сержина проводить меня, и почему-то вспомнила, как во время экспедиции на раскопках древнегреческого города, в которую мы ездили с нашим историком, мы передвигались по лагерю с фонариками, потому что в южной степи стояла такая же темень, как и здесь. Я вспоминала, насколько, несмотря на формальное отсутствие прелестей цивилизации, была проще жизнь в том походе. «По крайней мере, - смеялась я, - у нас, несмотря на отсутствие горячей воды, были фонарики…» Кто-то, появившись внезапно справа, схватил меня за руку, от неожиданности я вскрикнула, вернувшись из воспоминаний в суровую реальность.
- Донна Анна? – услышала я голос герцога и с облегчением вздохнула.
- Это вы, герцог! Как же вы меня напугали!
- Простите, - он отпустил меня и пошел рядом. – Вы направляетесь к королю? Я провожу вас, если позволите.
- Как хотите, - чуть холоднее сказала я, вспомнив все обиды между нами.
- Донна Анна, я должен признаться вам, что совершил ужасный проступок.
- Я не исповедник, герцог, - прервала я его жестом. - Думаю, что только ему вы должны раскрывать свои ошибки.
- Только в вашей власти освободить меня от бремени тяжкого греха. Выслушайте, донна, и потом решайте, насколько я виновен и заслуживаю ли прощения. Я не помню, когда увидел вас впервые. Я был мальчишкой, юнцом, вы – маленькой девочкой. Ваш кузен и мой отец были хорошими друзьями, после преждевременной кончины моего родителя ваш кузен принял активное участие в моей судьбе. Я часто бывал у вас в гостях, каждый раз приезжая с таким чувством, будто возвращаюсь домой. Когда подошло время, я уехал в Париж, чтобы продолжить традицию моих предков и служить королю, возвращался в свое имение только время от времени, не имея возможности посетить дом вашего кузена.
И все же спустя годы я приехал, и дверь мне открыла удивительная девушка. Она была стройна и хрупка, солнечный свет запутался у нее волосах, кудряшки спускались на лоб и плечи, светлые глаза смотрели строго и сердито. Я был поражен, пленен, я пропал навеки. Вы так изменились за это время, что внезапная встреча открыла мне вас заново. Вот эту встречу я помню. С нее все началось. Я не буду говорить об остальном, это вам известно.
Когда вы уехали в Италию, оставив мне на память о себе вещь, которую никогда не носили, я страдал, потому что понимал, что никогда больше вас не увижу. И тут, спустя четыре года, я встречаю вас снова, но встречаю другой и при странных обстоятельствах. Я растерян, вы смотрите на меня и не узнаете, вы то надменны, то добры, то резки, то ласковы. Вы всякий раз другая, ваш муж уверяет меня, что вы – не Анна, и поверьте, у меня были основания принять его утверждение всерьез. Мало того, что вы непостоянны со мной, вы еще странно ведете себя с мужем – то отторгаете его, то притягиваете – и я не знаю, любите вы его или нет. В тот вечер, после той сцены во дворце мне казалось, что вы остаетесь с ним, поэтому я не смел даже подойти к вам. Теперь же вы не подпускаете его к себе, по-прежнему настаиваете на разводе, и я готов, вслед за мудрецом, воскликнуть, что даже Бог не понимает ту, кого создал последней. Вы сердитесь на меня за что-то, я готов выслушать все ваши упреки. Прошу вас, донна Анна, скажите хоть слово, - мы неслись по лагерю, герцог еле поспевал за мной.
Я молчала: что я могла ответить? Он все объяснил – он просто опасался подойти ко мне все это время, потому что боялся, что я оттолкну его так же грубо, как некогда донна Анна. Бедный, несчастный герцог все это время ревновал, а я напрасно злилась, думая, что он считает меня низкой женщиной. Да ему даже в голову не пришло осудить меня!
Герцог продолжал говорить:
- Дон Висконти утверждает, что вы не настоящая донна Анна. Я признаю, что вы изменились, кажетесь иногда странной и совершаете совершенно невообразимые поступки. Но мне уже все равно, Анна, даже если вы не та, что прежде, если изменились или, хоть это и невероятно предположить, вы – совсем иная женщина, мне все равно! Донна, я так счастлив рядом с вами! Как я счастлив, что вы неравнодушны ко мне!
- Я?!
- Вы все это время не разговаривали со мной, я, наверно, заслужил подобное обращение. Но когда вы ударили меня, тогда, на плотине, я понял, что вы переживали. Я готов снова и снова бросаться в реку кишащую крокодилами, лишь бы вы всякий раз встречали меня так, как в тот день.
Я остановилась, не веря своим ушам. Что он возомнил о себе! Я к нему неравнодушна! Да он просто вывел меня из себя своим глупым мальчишеским поступком!
- Вы неверно истолковали мое поведение, герцог. Однако я рада, что мы с вами выяснили все обиды и недомолвки. Если вы впредь не станете вспоминать о моем поступке на плотине, я забуду о своей обиде на вас и снова буду считать за честь быть вашим другом.
Герцог понял мой намек.
- Хорошо, донна, я по-прежнему рад быть вашим другом.
Он проводил меня до шатра и сказал, что подождет рядом, чтобы помочь добраться обратно. Обо мне доложили, слуга придержал полог, я вошла. Шатер короля был большим, просторным, в нем помещался даже стол. Король сидел в кресле, он встал и поприветствовал меня. Помимо нас в шатре был Жан де Жуанвилль, сенешаль короля, худой, религиозный рыцарь, который вызывал у меня симпатию. Едва король поздоровался, его отвлекли, и он вышел на минуту, попросив нас подождать его так вежливо, будто мы с Жуанвиллем куда-то могли уйти. Я поинтересовалась у сенешаля, не знает ли он, по какой причине король вызвал меня к себе в столь поздний час.
- Король хочет знать ваше мнение о Последнем Рыцаре Короля, - ответил Жуанвилль. – Дело в том, что личность этого загадочного человека, который уже не раз помогал нам, очень волнует его. Все, кто видел Рыцаря, утверждают, что у него нет лица, некоторые рыцари полагают, что мы имеем дело с демоном, который покровительствует нам.
- Разве такое может быть, сенешаль? – спросила я.
- Говорят, что некоторые демоны благоволят к человеку и даже живут среди людей, помогая им.
- Бог с вами, сенешаль, вы же образованный человек, - воскликнула я, - демоны не могут благоволить к людям!
- Тогда, может, вы, донна, прольете свет на эту таинственную личность? – входя в шатер, спросил король.
- Увы, сир, думаю, что знаю не больше вашего, - покачала я головой. Король знаком удалил сенешаля и посадил меня напротив себя. Заглядывая мне в лицо одному ему свойственным движением, он спросил:
- Донна, вы верите в предположение сенешаля?
Я поколебалась, но решила говорить откровенно.
- Нет, Ваше Величество, оно мне кажется маловероятным.
- Хорошо, - с облегчением вздохнул король. – Но как тогда объяснить, что посторонний человек так помогает нам?
- Вы спрашиваете меня, потому что он упомянул мое имя в письме, ведь так? – спросила я.
- Донна, возможно, вы видели его? Может, вы не обращали внимания, но есть рыцарь, что заботится о вас?
- Сир, вы ставите меня в затруднительное положение… - в голове почему-то возник Анвуайе, но я отмела подобную возможность. – Не думаю, что я знаю этого рыцаря. Но я уверена, что этот человек был с нами на Кипре.
И я рассказала королю про загадочного доброжелателя, который дважды спас меня на Кипре. Рассказать про момент, когда Висконти напал на меня, оказалось куда легче, чем я предполагала, король слушал, не перебивая. Как легко было говорить с монархом великой державы, с храбрым и благородным крестоносцем, с человеком большой доброты и участия. Невероятно, как столько качеств вмещалось в одном человеке, и еще более невероятно было то, что при этом он сохранял удивительную скромность. Оставив короля в еще большем смущении, чем он был до моего прихода, и сама весьма озадаченная таинственной личностью, что не давала нам покоя, я отправилась в сопровождении герцога назад. Войдя в шатер, я увидела, что наша компания значительно увеличилась. Помимо де Сержина, к нам пожаловала чета де Бомон, Жоффруа де Базен, де ла Марш и еще несколько знакомых рыцарей. Наш приход все встретили с энтузиазмом, и мне показалось, что на нас смотрели с интересом. Еще бы! Ведь мы с герцогом совершали прогулку по темному лагерю вдвоем. Учитывая разнообразные слухи о донне, фантазия каждого работала в своем направлении. Ну, да ладно… Завтра я уеду отсюда, и пусть думают, что хотят, главное, добраться до Дамьетты и сесть на корабль в Неаполь.
- …подошел к ним, - рассказывал Вадик де Базену, - а Гийом Длинный Меч так странно посмотрел на меня и ничего не ответил на приветствие. Остальные тоже молчат. Не знаю, может, они считают, что я должен был уехать с ними в Акру?
- Они ни с кем не общаются, - успокоил Вадика де Базен. Его длинные пшеничные волосы, стянутые на затылке в тугой хвост, рассыпались по спине. – Англичане и Гийом отрезали себя от остальных, словно презрели всех нас.
Я повернулась в другую сторону: здесь Катя и де ла Марш пытались вспомнить, как звучала песня Винченцо, которая особенно нравилась Кате, но, смирившись с провалами в памяти, они обратились за помощью к автору. Винченцо напел им начало, де Бомон взял в руки лютню и подыграл оруженосцу. Вот если бы послушать еще раз, как играет герцог! Ведь никогда больше не услышать мне, как плачет и смеется лютня у него в руках…
Из его пальцев рождаются звуки любви и страдания, струны и воздух подчиняются ему, словно он один властитель вселенной звуков. Но я не решилась просить его спеть, а он не стал петь сам, давая возможность выступить Винченцо. Он никогда не критиковал игру других, он был выше зависти, Винченцо, например, он не раз поощрял и хвалил, вдохновляя молодого оруженосца, который преклонялся перед Мастером. Впрочем, наш вечер длился недолго, все разошлись очень скоро, желая друг другу доброй ночи.
Спокойной ночи, рыцари и оруженосцы. Спокойной ночи и прощайте.
Крестоносцы потратили еще три недели, чтобы построить новую плотину и «кошачий замок». Работы усложнялись тем, что сарацины подкапывали берег напротив плотины, чтобы сохранить ширину русла, вода прорывалась и разрушала сооружение, стоившее христианам стольких усилий. Казалось, что невидимый рок мешает крестоносцам. Ни освящение плотины, ни ежедневные молебны – ничто не спасало плотину и башни. Когда строительство новой «кошки» закончилось, король велел отвезти ее на дамбу в тот день, когда на стражу встанет герцог Анжуйский – это было неким символическим подарком ему, потому что именно во время его дежурства были разрушены две старые «кошки». Но едва башня была с трудом установлена, сарацины принялись обстреливать дамбу камнями и снарядами, разрушая перекрытия и вселяя панику в ряды рабочих. Потом они привезли свою установку для метания греческого огня и спокойно сожгли постройку христиан. После этого у рыцарей не осталось ни средств, ни материала, ни желания, чтобы вновь пытаться строить плотину. Стоял уже февраль, они потратили полтора месяца, живя в лишениях, и в результате все, что они делали, было разрушено.
Все были в ярости, им не терпелось добраться до города на том берегу реки и стереть его с лица земли. Но оставалось лишь потрясать кулаками, потому что перебраться на другой берег христиане не могли.
Томящее ожидание изводило людей, снова начались ссоры и перепалки, рыцари делили то, что успели награбить, пока шли до Мансура, средства баронов и короля были на исходе, опять вернулась проблема с едой, лагерь снова был вынужден поститься.
- Вы волшебница, донна! – говорил де Версей, когда я перебинтовывала его плечо и грудь. - Вам стоит только коснуться – и боль уходит.
- Не говорите так, монсеньор, - шутила я, - а то я и вправду поверю вам.
С ранеными приходилось общаться, как с детьми: отвлекать их разговорами, вопросами, шутками, уговаривать, угрожать, даже припугивать. Но результат того стоил – если бы я делала на лечении бизнес, я бы быстро пошла в гору – мои «клиенты» всегда возвращались и приводили своих друзей.
Но надо отметить, что я старалась не вмешиваться в лечение, когда рана была слишком опасна – не хотелось брать на себя ответственность и трепать себе нервы – максимум, что я могла себе позволить, это зайти к умирающим в шатер, подать стакан воды или просто поговорить. Мэтр Конш безошибочно определял, когда его усилия будут бесполезны, и вызывал к обреченному священника. Когда раненые исповедовались своим духовникам, на душе им становилось легче, и мир земной уже мало волновал их. Поэтому они удивительно легко и спокойно общались со мной, словно жалея, что я не ухожу туда вместе с ними. У отца Джакомо тоже было полно забот: ему приходилось исповедовать и причащать рыцарей, и бедняга от постоянных передвижений по лагерю очень уставал. Мы разговаривали или во время исповеди, или после службы, если мне удавалось застать его в шатре. Впрочем, если священников не было рядом, рыцари исповедовались друг другу, исповедовать друга было все равно, что перевязать ему кровоточащую рану.
Для строительства новой передвижной «кошки» королю пришлось попросить древесину у своих баронов, ее снимали с галеры, на берегу уже стучали молоты – христиане упорно продолжали строиться. Чтобы уберечь плотину и башню от огня, было решено накрыть их свежесодранными шкурами быков и коров, которых зарезали в честь прибытия галер.
Был новый пир, новый праздник, все ходили друг другу в гости, поздравляли, угощали, пели песни и веселились. Мы отмечали собственную победу: архиепископ дал знать, что бумаги доставлены, и завтра он отдаст мне их в руки. Праздновали в тесном кругу, Вадик пытался наиграть на лютне Винченцо современные ритмы, Катя просила не насиловать инструмент, я смеялась и подпевала Вадику. Николетта и Винченцо разговаривали возле шатра, а мы бесились, понимая, что это наш последний вечер в лагере и что завтра мы благополучно отбудем на галеры.
- Ну что, Вадик, ты доволен своим участием в походе? - спросила Катя.
- Не совсем, - честно признался парень, давая передышку лютне. – Я мечтал, что меня посвятят в рыцари. Хотел пройти через всю эту грандиозную церемонию в соборе, когда тебя подпоясывают мечом и трижды поют твое имя…
- Но здесь соборов нет, а если бы тебя так просто посвятили?
- Какое в этом удовольствие? – фыркнул Вадик. – Просто и без церемоний: «Встаньте, сир Уилфрид»? Нет, меня такая процедура не устроила бы.
- Ты тщеславен! – воскликнула я.
- Вовсе нет, - возразил Вадик, - просто весь процесс очень красив. Это церемония, полная правил и символических моментов, я просто хотел бы увидеть все это, почувствовать на себе.
- Донна Анна! – к нам в палатку вошел де Сержин с корзиной, полной фруктов. - Вам это послал король. Он ждет вас у себя, спрашивал, не соизволите ли прийти.
Я с готовностью поднялась, не представляя себе, что от меня могло понадобиться королю. Он впервые приглашал меня к себе в шатер. Вадик и Катя поднялись вслед, но де Сержин задержал их, сказав, что король хочет говорить только с донной. Они остались в шатре, а я отправилась через лагерь к королю. Путь был неблизкий, к тому же было очень темно, трещали цикады, кругом жгли костры, от этого я совершенно потерялась в лагере и шла наугад. Я уже начала жалеть, что не попросила де Сержина проводить меня, и почему-то вспомнила, как во время экспедиции на раскопках древнегреческого города, в которую мы ездили с нашим историком, мы передвигались по лагерю с фонариками, потому что в южной степи стояла такая же темень, как и здесь. Я вспоминала, насколько, несмотря на формальное отсутствие прелестей цивилизации, была проще жизнь в том походе. «По крайней мере, - смеялась я, - у нас, несмотря на отсутствие горячей воды, были фонарики…» Кто-то, появившись внезапно справа, схватил меня за руку, от неожиданности я вскрикнула, вернувшись из воспоминаний в суровую реальность.
- Донна Анна? – услышала я голос герцога и с облегчением вздохнула.
- Это вы, герцог! Как же вы меня напугали!
- Простите, - он отпустил меня и пошел рядом. – Вы направляетесь к королю? Я провожу вас, если позволите.
- Как хотите, - чуть холоднее сказала я, вспомнив все обиды между нами.
- Донна Анна, я должен признаться вам, что совершил ужасный проступок.
- Я не исповедник, герцог, - прервала я его жестом. - Думаю, что только ему вы должны раскрывать свои ошибки.
- Только в вашей власти освободить меня от бремени тяжкого греха. Выслушайте, донна, и потом решайте, насколько я виновен и заслуживаю ли прощения. Я не помню, когда увидел вас впервые. Я был мальчишкой, юнцом, вы – маленькой девочкой. Ваш кузен и мой отец были хорошими друзьями, после преждевременной кончины моего родителя ваш кузен принял активное участие в моей судьбе. Я часто бывал у вас в гостях, каждый раз приезжая с таким чувством, будто возвращаюсь домой. Когда подошло время, я уехал в Париж, чтобы продолжить традицию моих предков и служить королю, возвращался в свое имение только время от времени, не имея возможности посетить дом вашего кузена.
И все же спустя годы я приехал, и дверь мне открыла удивительная девушка. Она была стройна и хрупка, солнечный свет запутался у нее волосах, кудряшки спускались на лоб и плечи, светлые глаза смотрели строго и сердито. Я был поражен, пленен, я пропал навеки. Вы так изменились за это время, что внезапная встреча открыла мне вас заново. Вот эту встречу я помню. С нее все началось. Я не буду говорить об остальном, это вам известно.
Когда вы уехали в Италию, оставив мне на память о себе вещь, которую никогда не носили, я страдал, потому что понимал, что никогда больше вас не увижу. И тут, спустя четыре года, я встречаю вас снова, но встречаю другой и при странных обстоятельствах. Я растерян, вы смотрите на меня и не узнаете, вы то надменны, то добры, то резки, то ласковы. Вы всякий раз другая, ваш муж уверяет меня, что вы – не Анна, и поверьте, у меня были основания принять его утверждение всерьез. Мало того, что вы непостоянны со мной, вы еще странно ведете себя с мужем – то отторгаете его, то притягиваете – и я не знаю, любите вы его или нет. В тот вечер, после той сцены во дворце мне казалось, что вы остаетесь с ним, поэтому я не смел даже подойти к вам. Теперь же вы не подпускаете его к себе, по-прежнему настаиваете на разводе, и я готов, вслед за мудрецом, воскликнуть, что даже Бог не понимает ту, кого создал последней. Вы сердитесь на меня за что-то, я готов выслушать все ваши упреки. Прошу вас, донна Анна, скажите хоть слово, - мы неслись по лагерю, герцог еле поспевал за мной.
Я молчала: что я могла ответить? Он все объяснил – он просто опасался подойти ко мне все это время, потому что боялся, что я оттолкну его так же грубо, как некогда донна Анна. Бедный, несчастный герцог все это время ревновал, а я напрасно злилась, думая, что он считает меня низкой женщиной. Да ему даже в голову не пришло осудить меня!
Герцог продолжал говорить:
- Дон Висконти утверждает, что вы не настоящая донна Анна. Я признаю, что вы изменились, кажетесь иногда странной и совершаете совершенно невообразимые поступки. Но мне уже все равно, Анна, даже если вы не та, что прежде, если изменились или, хоть это и невероятно предположить, вы – совсем иная женщина, мне все равно! Донна, я так счастлив рядом с вами! Как я счастлив, что вы неравнодушны ко мне!
- Я?!
- Вы все это время не разговаривали со мной, я, наверно, заслужил подобное обращение. Но когда вы ударили меня, тогда, на плотине, я понял, что вы переживали. Я готов снова и снова бросаться в реку кишащую крокодилами, лишь бы вы всякий раз встречали меня так, как в тот день.
Я остановилась, не веря своим ушам. Что он возомнил о себе! Я к нему неравнодушна! Да он просто вывел меня из себя своим глупым мальчишеским поступком!
- Вы неверно истолковали мое поведение, герцог. Однако я рада, что мы с вами выяснили все обиды и недомолвки. Если вы впредь не станете вспоминать о моем поступке на плотине, я забуду о своей обиде на вас и снова буду считать за честь быть вашим другом.
Герцог понял мой намек.
- Хорошо, донна, я по-прежнему рад быть вашим другом.
Он проводил меня до шатра и сказал, что подождет рядом, чтобы помочь добраться обратно. Обо мне доложили, слуга придержал полог, я вошла. Шатер короля был большим, просторным, в нем помещался даже стол. Король сидел в кресле, он встал и поприветствовал меня. Помимо нас в шатре был Жан де Жуанвилль, сенешаль короля, худой, религиозный рыцарь, который вызывал у меня симпатию. Едва король поздоровался, его отвлекли, и он вышел на минуту, попросив нас подождать его так вежливо, будто мы с Жуанвиллем куда-то могли уйти. Я поинтересовалась у сенешаля, не знает ли он, по какой причине король вызвал меня к себе в столь поздний час.
- Король хочет знать ваше мнение о Последнем Рыцаре Короля, - ответил Жуанвилль. – Дело в том, что личность этого загадочного человека, который уже не раз помогал нам, очень волнует его. Все, кто видел Рыцаря, утверждают, что у него нет лица, некоторые рыцари полагают, что мы имеем дело с демоном, который покровительствует нам.
- Разве такое может быть, сенешаль? – спросила я.
- Говорят, что некоторые демоны благоволят к человеку и даже живут среди людей, помогая им.
- Бог с вами, сенешаль, вы же образованный человек, - воскликнула я, - демоны не могут благоволить к людям!
- Тогда, может, вы, донна, прольете свет на эту таинственную личность? – входя в шатер, спросил король.
- Увы, сир, думаю, что знаю не больше вашего, - покачала я головой. Король знаком удалил сенешаля и посадил меня напротив себя. Заглядывая мне в лицо одному ему свойственным движением, он спросил:
- Донна, вы верите в предположение сенешаля?
Я поколебалась, но решила говорить откровенно.
- Нет, Ваше Величество, оно мне кажется маловероятным.
- Хорошо, - с облегчением вздохнул король. – Но как тогда объяснить, что посторонний человек так помогает нам?
- Вы спрашиваете меня, потому что он упомянул мое имя в письме, ведь так? – спросила я.
- Донна, возможно, вы видели его? Может, вы не обращали внимания, но есть рыцарь, что заботится о вас?
- Сир, вы ставите меня в затруднительное положение… - в голове почему-то возник Анвуайе, но я отмела подобную возможность. – Не думаю, что я знаю этого рыцаря. Но я уверена, что этот человек был с нами на Кипре.
И я рассказала королю про загадочного доброжелателя, который дважды спас меня на Кипре. Рассказать про момент, когда Висконти напал на меня, оказалось куда легче, чем я предполагала, король слушал, не перебивая. Как легко было говорить с монархом великой державы, с храбрым и благородным крестоносцем, с человеком большой доброты и участия. Невероятно, как столько качеств вмещалось в одном человеке, и еще более невероятно было то, что при этом он сохранял удивительную скромность. Оставив короля в еще большем смущении, чем он был до моего прихода, и сама весьма озадаченная таинственной личностью, что не давала нам покоя, я отправилась в сопровождении герцога назад. Войдя в шатер, я увидела, что наша компания значительно увеличилась. Помимо де Сержина, к нам пожаловала чета де Бомон, Жоффруа де Базен, де ла Марш и еще несколько знакомых рыцарей. Наш приход все встретили с энтузиазмом, и мне показалось, что на нас смотрели с интересом. Еще бы! Ведь мы с герцогом совершали прогулку по темному лагерю вдвоем. Учитывая разнообразные слухи о донне, фантазия каждого работала в своем направлении. Ну, да ладно… Завтра я уеду отсюда, и пусть думают, что хотят, главное, добраться до Дамьетты и сесть на корабль в Неаполь.
- …подошел к ним, - рассказывал Вадик де Базену, - а Гийом Длинный Меч так странно посмотрел на меня и ничего не ответил на приветствие. Остальные тоже молчат. Не знаю, может, они считают, что я должен был уехать с ними в Акру?
- Они ни с кем не общаются, - успокоил Вадика де Базен. Его длинные пшеничные волосы, стянутые на затылке в тугой хвост, рассыпались по спине. – Англичане и Гийом отрезали себя от остальных, словно презрели всех нас.
Я повернулась в другую сторону: здесь Катя и де ла Марш пытались вспомнить, как звучала песня Винченцо, которая особенно нравилась Кате, но, смирившись с провалами в памяти, они обратились за помощью к автору. Винченцо напел им начало, де Бомон взял в руки лютню и подыграл оруженосцу. Вот если бы послушать еще раз, как играет герцог! Ведь никогда больше не услышать мне, как плачет и смеется лютня у него в руках…
Из его пальцев рождаются звуки любви и страдания, струны и воздух подчиняются ему, словно он один властитель вселенной звуков. Но я не решилась просить его спеть, а он не стал петь сам, давая возможность выступить Винченцо. Он никогда не критиковал игру других, он был выше зависти, Винченцо, например, он не раз поощрял и хвалил, вдохновляя молодого оруженосца, который преклонялся перед Мастером. Впрочем, наш вечер длился недолго, все разошлись очень скоро, желая друг другу доброй ночи.
Спокойной ночи, рыцари и оруженосцы. Спокойной ночи и прощайте.
ГЛАВА 10.
Крестоносцы потратили еще три недели, чтобы построить новую плотину и «кошачий замок». Работы усложнялись тем, что сарацины подкапывали берег напротив плотины, чтобы сохранить ширину русла, вода прорывалась и разрушала сооружение, стоившее христианам стольких усилий. Казалось, что невидимый рок мешает крестоносцам. Ни освящение плотины, ни ежедневные молебны – ничто не спасало плотину и башни. Когда строительство новой «кошки» закончилось, король велел отвезти ее на дамбу в тот день, когда на стражу встанет герцог Анжуйский – это было неким символическим подарком ему, потому что именно во время его дежурства были разрушены две старые «кошки». Но едва башня была с трудом установлена, сарацины принялись обстреливать дамбу камнями и снарядами, разрушая перекрытия и вселяя панику в ряды рабочих. Потом они привезли свою установку для метания греческого огня и спокойно сожгли постройку христиан. После этого у рыцарей не осталось ни средств, ни материала, ни желания, чтобы вновь пытаться строить плотину. Стоял уже февраль, они потратили полтора месяца, живя в лишениях, и в результате все, что они делали, было разрушено.
Все были в ярости, им не терпелось добраться до города на том берегу реки и стереть его с лица земли. Но оставалось лишь потрясать кулаками, потому что перебраться на другой берег христиане не могли.
Томящее ожидание изводило людей, снова начались ссоры и перепалки, рыцари делили то, что успели награбить, пока шли до Мансура, средства баронов и короля были на исходе, опять вернулась проблема с едой, лагерь снова был вынужден поститься.
