Вот только Милёна, кажется, решила, что я смирилась с незавидным положением обитательницы места у двери, и об меня теперь можно вытирать ноги.
Она была здесь главной, самая крупная и высокая из всех. Свои коротко стриженные волосы она повязывала пёстрым платком на особый лад, так, чтобы короткие уголки свисали сзади на затылке. В ухе носила длинную серьгу с крупной розовой жемчужиной, а на руках - широкие браслеты вроде моего, с крайновскими знаками. Но я уже понимала, что браслет мало что значит: тот, кто его носит, необязательно выплачивает долг солаунгу. Что там под медью у человека прячется, узнать невозможно. Разве только победить в бою и, по праву сильного, сорвать. Но это другой уже совсем разговор.
Не драться же с каждым встречным, чтобы узнать истину!
Всех не победишь.
В тот же день, ближе к вечеру, меня ожидаемо попытались превратить в половую тряпку.
Купальни в поселении были открыты для всех и бесплатны. Вода шла в них самотёком, наверху был родник, который и приспособили для нужд жителей. Я привела себя в порядок, оделась в чистое, и решила постирать смену. Стирать здесь ходили вниз, по узким, вырубленным в камне, лестницам, к небольшому проточному озерцу. У озера стояли каменные чаши с мыльным песком, а стиранное можно было развесить под навесом, чтобы ветер высушил мокрое. Зимой, наверное, не получится, и, наверное, были здесь и закрытые портомойни. Но в тёплое время стирать можно было здесь.
Милёна подошла и вывалила рядом со мной корзину грязного белья:
- Постираешь. Сегодня очередь твоя.
Белья там было столько, что мне до утра не разогнуться. Они там, наверное, даже у соседнего дома попросили, можно не сомневаться. Ведьму тазарскую, да ещё пришлую, следовало учить.
Мне недобро вспомнился Белополь Крайнов: ведь с кулаками кинулся сходу. И эта тоже не удержится, если я откажусь. Драке - быть…
Я медленно встала. Какая же Милёна здоровая! Смотреть ей в глаза приходилось снизу вверх, неприятно до скрежета зубов.
- Не буду стирать, - сказала я, не отводя взгляда. - С какой стати? Я сюда не портомойничать приехала!
- Зубы у тебя красивые, тазаринка, - хмыкнула Милёна. - Но лишние. Раз язык твой поганый удержать за собою не в состоянии.
Я ждала удара как раз в зубы, раз о них зашла речь. Готова была отдёрнуться, увернуться. Но Милёна коротко, без замаха, послала кулак мне в живот. Я сложилась пополам, пытаясь заново научиться дышать. Больно! И никто не поможет.
Не верь, не бойся, не проси и не надейся.
Сама.
Всё - сама.
Светозарный высоко, солаунг далеко, а отец и мать ушли по Лунной Дороге в лучший из миров навсегда… Никто не спасёт.
- Ну, что, а как теперь - будешь стирать? - раздался надо мной ненавистный голос.
Милёна не хотела меня убивать, иначе раз сто уже успела бы это сделать. Я ведь до сих пор разогнуться не могла, и дышать толком не получалось, и слёзы слепили, сбегая на щёки неудержимым потоком.
Но стирать чужое я не собиралась.
Не разгибаясь, я бросилась в ноги Милёне, а та настолько этого не ждала, что не поспела увернуться. Грохнулась она головой о камень что надо. Все, кто видел, наверное, даже искры, из-под её затылка брызнувшие, рассмотрели. Я не стала ждать, когда она поднимется, навалилась сверху, схватила за уши и ещё раз приложила темечком. Она била в ответ, да только боль от ударов сгорала в ярости, какой я до сих пор в себе ещё не ведала.
Клянусь, я ничего больше уже не хотела, кроме как убить насовсем!
А потом нас бросило в стороны. Кто-то зачерпнул ведром воды и, недолго думая, окатил нас холодной водой.
Я с трудом подняла голову и увидела давешнюю мёншу, Сёякинон. Великанша загораживала собой полнеба, не меньше.
- Ну? - спросила она холодно. - Кто начал первым?
- Я, - угрюмо ответила Милёна, бережно ощупывая затылок. - Порядок держала!
Удивительно. Я ждала, что она врать начнёт и юлить, как мачехиниы дочки, когда их ловили за руку. Но нет. Ничего подобного.
- Я не буду всех обстирывать! - заявила я, поднимаясь и сжимая кулаки.
В животе ещё болело, под горло подкатывало тошнотой. Но меня переполняла яростная решимость. Лучше умереть в драке, чем жить тряпкой под чужими ногами! Я - свободная!
- Не будешь, - кивнула мне Сёякинон и обратила тяжёлый взгляд на Милёну, не торопившуюся вставать.
- Да, - неохотно подтвердила та. - Не будет.
- Сама к лекарю дойдёшь? Или послать с тобой кого?
- Сама, - буркнула Милёна, не отнимая руки от затылка.
- Добро, - кивнула ей мёнша, и обратилась ко мне: - Ступай со мной, тазаринка. О твоих вещах позаботятся, - добавила она, заметив мой взгляд в сторону корзины.
Дорога наверх далась мне не просто. Сёякинон шла по ступеням как по ровному месту, а у меня всё ещё болело после Милёниного удара и дышалось не в полную силу. Но я ни звука не издала, не то, чтобы попросить идти потише.
Мир безжалостен к слабости и уважает только силу, это-то я поняла уже очень хорошо.
Наверху мёнша сама обернулась ко мне. Я стиснула зубы, ибо являла собой жалкое зрелище. Еле на ногах стояла, дышала со свистом…
- Переведи дух, - сжалилась Сёякинон надо мной. - Вот сюда отойдём.
Мы встали в стороне от схода вниз, к портомойному озеру. Здесь шла гранитная отбивка, почти как в замке солаунга - парапет. Широкий. На него можно было сесть и не бояться свалиться в пропасть, где шипели, бросаясь на чёрные зубы камней, волны.
- Дыши, показываю как. Повторяй. Ещё. Станет легче.
Мне стало легче не сразу. Но боль ушла. Осталась лишь мерзкая тошнота в горле, но и она ослабла до терпимого уровня.
- Впервые с тобой такое?
- Что? - не поняла я.
- Вспышка ярости. Ты убить хотела, не так ли?
- Да, - помолчав, сказала я и призналась. - Я раньше… вот мачеха была у меня. Не любила я её, и желала ей всякого... Но не так!
- Убивать у нас нельзя, тазаринка. Долг убитого тобою на тебя переходит, такие дела.
- Вот почему он сказал так! - дошло до меня вдруг.
- Кто?
- Солаунг Крайнов! Я спросила, что с долгом будет, если я умру. А он сказал: умрёшь, значит, умрёшь. Правда, всё равно не сходится. Что будет, если я умру в море? Море ему долг мой платить станет? А как?
- Ты умная девочка и ты задаёшь хорошие вопросы, - задумчиво сообщила мёнша. - Мне учить тебя велено. Научу. Но я и без просьбы солаунга учить тебя взялась бы. Нравишься ты мне. На меня похожа.
- На тебя? - изумилась я.
Вот на эту великаншу с буграми мышц и кулаками мало не с мою голову размером? Я, и вдруг похожа?!
- А я не всегда была взрослой, тазаринка, - усмехнулась она в ответ на мои мысли, прочла их, что ли… - Были и у меня руки тоньше твоих, и за спиной никого точно так же, как и у тебя. И убила я впервые в твоём примерно возрасте. В таком же боевом угаре, что и у тебя только что. А знаешь, откуда ярость такая бешеная берётся?
Я помотала головой:
- Нет.
- Ты скоро уронишь первую кровь. Может, через два года это случится, может, через год. Твое детство заканчивается, к тебе идёт наследная сила. А у женщин она проявляется - если проявляется - страшнее, чем у мужчин. Безудержнее.
Я вспомнила, как солаунг сказал, что у меня сродство к стихии Воды. Так что же получается, всё-таки магия? Ведьмовство? У меня?!
- Работа, - ответила на мой вопрос великанша. - Долгий и тяжёлый труд. Ты меня возненавидишь и не раз смерти пожелаешь. Так ты согласна на обучение, Мизарив-тазаринка?
- А что взамен? - спросила я.
Солаунг меня научил многому, хотя вот уж кто наставлять меня совершенно точно не собирался. Он Рогора поймать хотел, нанесшего злую обиду всему его потомству, а что до меня, так я песком в его ладони была. Половинкой дохлой мухи. На которую, возможно, удастся поймать крупную рыбу. И ради надежды этой, даже - ради тени надежды! - Крайнов сохранил мне жизнь, послал в обучение и даже отпустить, когда долг ему выплачу, собирался.
Мёнша лишь усмехнулась. Видела она меня насквозь безо всякого «истинного взора».
- Дочь, когда народится, именем моим назовёшь.
Дочь - это было так далеко по времени, что в разум не вмещалось. Но всё же я спросила:
- А не случится дочери?
- Для мальчика имя прозвучит как Сёякинма.
- Не велика плата за науку воинскую…
- В самый раз, Мизарив, - мёнша впервые назвала меня по имени. - Соглашайся, не то передумаю!
Позже, много позже, я узнала, что для народа мён означает продление себя в имени. Особенно для таких, как наша наставница, для боевых магов. Глубоко пожалела я о том, что так опрометчиво слово своё дала, да что уже было сделать. Обещала - плати…
Но не знала я ничего, и узнать-то мне было неоткуда, и потому согласилась.
- Наутро, - сказала Сёякинон, - сама за тобой приду. Пока отдыхай. Первый день не считается.
Работой в первый день не нагружали, это верно. Но иные счёты не знали никаких послаблений. Когда я вернулась к лавке своей, то обнаружила, что вся постель моя залита водой. Основательно залита. От души. Ни пятнышка сухого не осталось. Сколько же вёдер пошло сюда… Никак не меньше десяти! Даже на полу лужи стояли, будто крыша на время исчезла над местом моим и сильный ливень прошёл, хотя на небе ни одного облачка весь день никто не видел.
Четырнадцать пар глаз, во главе с Милёной повернулись ко мне как по команде. Жадно смотрели. Ждали, что я сделаю. Буду кричать, ругаться? В драку кинусь?
С мачехой они моей не жили никогда. Дочек её мерзких рядом с собою не видели.
Я вынесла постель на воздух. За домом, между стеной и пропастью, располагался длинный стол и лавки к нему. В тёплое время сюда приносили еду кашевары. Сами мы не готовили, не для того здесь держали нас. Я разложила постель на лавках и задумалась.
Холодный вечерний ветер уже потянулся с горы в море. Солнце умерило жар, не полдень ведь всё-таки. А ночью станет ещё холоднее. Не высохнет постель моя к утру, останется мокрой. И убрать её отсюда придётся. Чтобы потом кто-нибудь снова облил, когда я видеть не буду…
Жаловаться бессмысленно. Кому, мёнше, что ли? Той самой, что говорила мне про «не надейся»? В ученицы взяла за имя для моего первенца, но не будет же она пристально разбираться с пакостницами! Скажет, чтоб солаунгу ещё пожаловалась. Некому ж больше рассудить меня с теми, кому я не глянулась!
Найти ту или тех, кто те вёдра над постелью моей переворачивали, я не смогу. Нет у меня «истинного взора», а девочки, как мачехины дочки, врать вовсю возьмутся, гнева Светозарного не боясь. Драться со всеми сразу я не смогу. Я и Милёну-то одолела на чистой случайности. Второй раз она уже на уловку мою с падением и ударом в колени не попадётся.
А если не драться? Если - напугать?..
Я перевернула подстилку, подставила ветру покрывало. Сохло всё медленно, конечно же. Надо думать! Спать мне сегодня на голых досках! А прежде того тщательно проверить их, не размазали ли по ним какое дерьмо, загодя припасённое. Птичье ли, крысиное или вот хоть своё. С них станется.
Чего любой, даже самый смелый, человек боится пуще всего на свете?
Колдовства!
Тазаринку всегда за ведьму держать будут, потому что чужая и потому ещё, что тазары в наших краях большая редкость. Тазареом не склонился под руку Крайнова, сам собою владеет и сам по себе с Амаригом торг ведёт. А и войны с родиной моей матери у Прибережья нет никакой, так что и пленников оттуда на продажу не привозят в Торговый Город.
Слухи одни только и долетают, один другого краше.
Как же напугать-то, если я колдовством никаким не владею? Но и спать в мокром тоже ведь не хочется. Сейчас - лето, а что будет зимой?..
Я взяла серое покрывало - по тёплому времени оно было тонким - отнесла обратно. Повязала его так, что отгородило оно место моё от остального дома. Милёна думала наказать меня лавкою возле двери, а вышло так, что отличным местом поделилась. Я одна им владела, ни справа соседки не было мне, ни слева, ни напротив через светелку. Мне весь дом оттуда виден был, а ещё покрывало стеною служило.
О чём ещё можно было мечтать мне?
- Что ты делаешь? - не выдержала Милёна.
Я, забравшись по резном столбу наверх, затягивала узлы, крепила покрывало и негромко напевала себе под нос без слов.
Песня, думаю, и взволновала Милёну с подружками сильнее всего. Я-то мелодию на ходу выдумывала, вынимала из пустоты всё, что когда-либо слышала, получалось что-то совсем уже невозможное, не в склад и не в лад. Но им хватило, если по вытянувшимся лицам судить.
- А то, - сказала я невозмутимо, - что мать моя родом была из Тазареома, вот на запястье моём да на лице метки кровные, в темноте светятся - её наследие. И у того, кто рукой за покрывало это другой раз схватится, рука отсохнет по самое плечо или же вовсе отвалится.
- Врёшь! - не поверила Милёна.
- А ты проверь, - посоветовала я, спускаясь.
Снова я смотрела на неё снизу вверх, но, удивительное дело, Милёна не казалась мне больше великаншей, почти такой же, как Сёякинон. Просто рослая девка с подлой душой...
- Седа, - кивнула Милёна другой девочке, и я расхохоталась.
- Что, сама трусишь, подругу за себя посылаешь?
Седа мотала головой, глаза у неё стали в пол-лица от ужаса.
- Видишь? - я дёрнула себя за красную прядь, памятку о зелёном тумане, в котором растворился бесследно мой волк-Рогор. - Смотри хорошо. Я у Тайнозера была и выжила. Но не на вас моё колдовство. Не хочу я вами водить, есть уже у вас главная. Просто не трогайте это покрывало. Вообще моё не трогайте. И руки останутся целыми.
Поверят они мне? И как быть, если не поверят?
- Да врёт она всё! - обозлилась Милёна. - Какая из неё, сопли зелёной, ведьма?! Ух, за враньё сейчас вломлю, тазаринка!
Она шагнула вперёд и дёрнула за покрывало, а дальше всё произошло быстрее, чем я потом пересказывала.
Покрывало я закрепила не так прочно, как мне бы хотелось. Тяжёлое, пропитанное водой, оно сорвалось и упало Милёне прямо на голову. Та заорала от неожиданности, а девочки вскричали на все голоса от ужаса и, разум последний обронив со страху, кинулись на выход. Кто толкнул старшую синего дома первым, уж и не знаю, но - толкнули, да и не один раз. Она упала, всё ещё под покрывалом, из которого как-то не получилось у неё сразу выпутаться. И прямо по ней побежали, спасаясь от колдовства, которое они сами же себе и выдумали, все остальные.
Светелка вмиг опустела. Милёна же под покрывалом уже не кричала, а скулила тоненько, даже не пытаясь выбраться. Я пожалела её.
Глаза у неё только что из орбит не вылезли полностью. Ещё немного, и на затылок выскочат, а оттуда до земли покатятся. Я кинула покрывало на лавку свою, и только потом спохватилось, не испачканы ли доски чем-нибудь. Вроде нет, иначе запах стоял бы.
Милёна всё так же сидела на полу, разминала руку. Ушибла. Наступили несколько раз, когда убегали. И что меня дёрнуло о колдовстве речь завести? Но ведь по слову же моему сбылось: руку, схватившую покрывало, оттоптали же! Вот будет беда, если вдруг после такого она и впрямь сохнуть начнёт…
Я хотела дать Милёне ладонь, но не успела. Двери распахнулись, и на пороге встала мёнша Сёякинон, едва не достав головой верхней балки дверного проёма. За её спиной опасливо жались другие девочки.
- В чём дело? - грозно спросила великанша. - Что здесь происходит.
Она была здесь главной, самая крупная и высокая из всех. Свои коротко стриженные волосы она повязывала пёстрым платком на особый лад, так, чтобы короткие уголки свисали сзади на затылке. В ухе носила длинную серьгу с крупной розовой жемчужиной, а на руках - широкие браслеты вроде моего, с крайновскими знаками. Но я уже понимала, что браслет мало что значит: тот, кто его носит, необязательно выплачивает долг солаунгу. Что там под медью у человека прячется, узнать невозможно. Разве только победить в бою и, по праву сильного, сорвать. Но это другой уже совсем разговор.
Не драться же с каждым встречным, чтобы узнать истину!
Всех не победишь.
В тот же день, ближе к вечеру, меня ожидаемо попытались превратить в половую тряпку.
Купальни в поселении были открыты для всех и бесплатны. Вода шла в них самотёком, наверху был родник, который и приспособили для нужд жителей. Я привела себя в порядок, оделась в чистое, и решила постирать смену. Стирать здесь ходили вниз, по узким, вырубленным в камне, лестницам, к небольшому проточному озерцу. У озера стояли каменные чаши с мыльным песком, а стиранное можно было развесить под навесом, чтобы ветер высушил мокрое. Зимой, наверное, не получится, и, наверное, были здесь и закрытые портомойни. Но в тёплое время стирать можно было здесь.
Милёна подошла и вывалила рядом со мной корзину грязного белья:
- Постираешь. Сегодня очередь твоя.
Белья там было столько, что мне до утра не разогнуться. Они там, наверное, даже у соседнего дома попросили, можно не сомневаться. Ведьму тазарскую, да ещё пришлую, следовало учить.
Мне недобро вспомнился Белополь Крайнов: ведь с кулаками кинулся сходу. И эта тоже не удержится, если я откажусь. Драке - быть…
Я медленно встала. Какая же Милёна здоровая! Смотреть ей в глаза приходилось снизу вверх, неприятно до скрежета зубов.
- Не буду стирать, - сказала я, не отводя взгляда. - С какой стати? Я сюда не портомойничать приехала!
- Зубы у тебя красивые, тазаринка, - хмыкнула Милёна. - Но лишние. Раз язык твой поганый удержать за собою не в состоянии.
Я ждала удара как раз в зубы, раз о них зашла речь. Готова была отдёрнуться, увернуться. Но Милёна коротко, без замаха, послала кулак мне в живот. Я сложилась пополам, пытаясь заново научиться дышать. Больно! И никто не поможет.
Не верь, не бойся, не проси и не надейся.
Сама.
Всё - сама.
Светозарный высоко, солаунг далеко, а отец и мать ушли по Лунной Дороге в лучший из миров навсегда… Никто не спасёт.
- Ну, что, а как теперь - будешь стирать? - раздался надо мной ненавистный голос.
Милёна не хотела меня убивать, иначе раз сто уже успела бы это сделать. Я ведь до сих пор разогнуться не могла, и дышать толком не получалось, и слёзы слепили, сбегая на щёки неудержимым потоком.
Но стирать чужое я не собиралась.
Не разгибаясь, я бросилась в ноги Милёне, а та настолько этого не ждала, что не поспела увернуться. Грохнулась она головой о камень что надо. Все, кто видел, наверное, даже искры, из-под её затылка брызнувшие, рассмотрели. Я не стала ждать, когда она поднимется, навалилась сверху, схватила за уши и ещё раз приложила темечком. Она била в ответ, да только боль от ударов сгорала в ярости, какой я до сих пор в себе ещё не ведала.
Клянусь, я ничего больше уже не хотела, кроме как убить насовсем!
А потом нас бросило в стороны. Кто-то зачерпнул ведром воды и, недолго думая, окатил нас холодной водой.
Я с трудом подняла голову и увидела давешнюю мёншу, Сёякинон. Великанша загораживала собой полнеба, не меньше.
- Ну? - спросила она холодно. - Кто начал первым?
- Я, - угрюмо ответила Милёна, бережно ощупывая затылок. - Порядок держала!
Удивительно. Я ждала, что она врать начнёт и юлить, как мачехиниы дочки, когда их ловили за руку. Но нет. Ничего подобного.
- Я не буду всех обстирывать! - заявила я, поднимаясь и сжимая кулаки.
В животе ещё болело, под горло подкатывало тошнотой. Но меня переполняла яростная решимость. Лучше умереть в драке, чем жить тряпкой под чужими ногами! Я - свободная!
- Не будешь, - кивнула мне Сёякинон и обратила тяжёлый взгляд на Милёну, не торопившуюся вставать.
- Да, - неохотно подтвердила та. - Не будет.
- Сама к лекарю дойдёшь? Или послать с тобой кого?
- Сама, - буркнула Милёна, не отнимая руки от затылка.
- Добро, - кивнула ей мёнша, и обратилась ко мне: - Ступай со мной, тазаринка. О твоих вещах позаботятся, - добавила она, заметив мой взгляд в сторону корзины.
Дорога наверх далась мне не просто. Сёякинон шла по ступеням как по ровному месту, а у меня всё ещё болело после Милёниного удара и дышалось не в полную силу. Но я ни звука не издала, не то, чтобы попросить идти потише.
Мир безжалостен к слабости и уважает только силу, это-то я поняла уже очень хорошо.
Наверху мёнша сама обернулась ко мне. Я стиснула зубы, ибо являла собой жалкое зрелище. Еле на ногах стояла, дышала со свистом…
- Переведи дух, - сжалилась Сёякинон надо мной. - Вот сюда отойдём.
Мы встали в стороне от схода вниз, к портомойному озеру. Здесь шла гранитная отбивка, почти как в замке солаунга - парапет. Широкий. На него можно было сесть и не бояться свалиться в пропасть, где шипели, бросаясь на чёрные зубы камней, волны.
- Дыши, показываю как. Повторяй. Ещё. Станет легче.
Мне стало легче не сразу. Но боль ушла. Осталась лишь мерзкая тошнота в горле, но и она ослабла до терпимого уровня.
- Впервые с тобой такое?
- Что? - не поняла я.
- Вспышка ярости. Ты убить хотела, не так ли?
- Да, - помолчав, сказала я и призналась. - Я раньше… вот мачеха была у меня. Не любила я её, и желала ей всякого... Но не так!
- Убивать у нас нельзя, тазаринка. Долг убитого тобою на тебя переходит, такие дела.
- Вот почему он сказал так! - дошло до меня вдруг.
- Кто?
- Солаунг Крайнов! Я спросила, что с долгом будет, если я умру. А он сказал: умрёшь, значит, умрёшь. Правда, всё равно не сходится. Что будет, если я умру в море? Море ему долг мой платить станет? А как?
- Ты умная девочка и ты задаёшь хорошие вопросы, - задумчиво сообщила мёнша. - Мне учить тебя велено. Научу. Но я и без просьбы солаунга учить тебя взялась бы. Нравишься ты мне. На меня похожа.
- На тебя? - изумилась я.
Вот на эту великаншу с буграми мышц и кулаками мало не с мою голову размером? Я, и вдруг похожа?!
- А я не всегда была взрослой, тазаринка, - усмехнулась она в ответ на мои мысли, прочла их, что ли… - Были и у меня руки тоньше твоих, и за спиной никого точно так же, как и у тебя. И убила я впервые в твоём примерно возрасте. В таком же боевом угаре, что и у тебя только что. А знаешь, откуда ярость такая бешеная берётся?
Я помотала головой:
- Нет.
- Ты скоро уронишь первую кровь. Может, через два года это случится, может, через год. Твое детство заканчивается, к тебе идёт наследная сила. А у женщин она проявляется - если проявляется - страшнее, чем у мужчин. Безудержнее.
Я вспомнила, как солаунг сказал, что у меня сродство к стихии Воды. Так что же получается, всё-таки магия? Ведьмовство? У меня?!
- Работа, - ответила на мой вопрос великанша. - Долгий и тяжёлый труд. Ты меня возненавидишь и не раз смерти пожелаешь. Так ты согласна на обучение, Мизарив-тазаринка?
- А что взамен? - спросила я.
Солаунг меня научил многому, хотя вот уж кто наставлять меня совершенно точно не собирался. Он Рогора поймать хотел, нанесшего злую обиду всему его потомству, а что до меня, так я песком в его ладони была. Половинкой дохлой мухи. На которую, возможно, удастся поймать крупную рыбу. И ради надежды этой, даже - ради тени надежды! - Крайнов сохранил мне жизнь, послал в обучение и даже отпустить, когда долг ему выплачу, собирался.
Мёнша лишь усмехнулась. Видела она меня насквозь безо всякого «истинного взора».
- Дочь, когда народится, именем моим назовёшь.
Дочь - это было так далеко по времени, что в разум не вмещалось. Но всё же я спросила:
- А не случится дочери?
- Для мальчика имя прозвучит как Сёякинма.
- Не велика плата за науку воинскую…
- В самый раз, Мизарив, - мёнша впервые назвала меня по имени. - Соглашайся, не то передумаю!
Позже, много позже, я узнала, что для народа мён означает продление себя в имени. Особенно для таких, как наша наставница, для боевых магов. Глубоко пожалела я о том, что так опрометчиво слово своё дала, да что уже было сделать. Обещала - плати…
Но не знала я ничего, и узнать-то мне было неоткуда, и потому согласилась.
- Наутро, - сказала Сёякинон, - сама за тобой приду. Пока отдыхай. Первый день не считается.
Работой в первый день не нагружали, это верно. Но иные счёты не знали никаких послаблений. Когда я вернулась к лавке своей, то обнаружила, что вся постель моя залита водой. Основательно залита. От души. Ни пятнышка сухого не осталось. Сколько же вёдер пошло сюда… Никак не меньше десяти! Даже на полу лужи стояли, будто крыша на время исчезла над местом моим и сильный ливень прошёл, хотя на небе ни одного облачка весь день никто не видел.
Четырнадцать пар глаз, во главе с Милёной повернулись ко мне как по команде. Жадно смотрели. Ждали, что я сделаю. Буду кричать, ругаться? В драку кинусь?
С мачехой они моей не жили никогда. Дочек её мерзких рядом с собою не видели.
Я вынесла постель на воздух. За домом, между стеной и пропастью, располагался длинный стол и лавки к нему. В тёплое время сюда приносили еду кашевары. Сами мы не готовили, не для того здесь держали нас. Я разложила постель на лавках и задумалась.
Холодный вечерний ветер уже потянулся с горы в море. Солнце умерило жар, не полдень ведь всё-таки. А ночью станет ещё холоднее. Не высохнет постель моя к утру, останется мокрой. И убрать её отсюда придётся. Чтобы потом кто-нибудь снова облил, когда я видеть не буду…
Жаловаться бессмысленно. Кому, мёнше, что ли? Той самой, что говорила мне про «не надейся»? В ученицы взяла за имя для моего первенца, но не будет же она пристально разбираться с пакостницами! Скажет, чтоб солаунгу ещё пожаловалась. Некому ж больше рассудить меня с теми, кому я не глянулась!
Найти ту или тех, кто те вёдра над постелью моей переворачивали, я не смогу. Нет у меня «истинного взора», а девочки, как мачехины дочки, врать вовсю возьмутся, гнева Светозарного не боясь. Драться со всеми сразу я не смогу. Я и Милёну-то одолела на чистой случайности. Второй раз она уже на уловку мою с падением и ударом в колени не попадётся.
А если не драться? Если - напугать?..
Я перевернула подстилку, подставила ветру покрывало. Сохло всё медленно, конечно же. Надо думать! Спать мне сегодня на голых досках! А прежде того тщательно проверить их, не размазали ли по ним какое дерьмо, загодя припасённое. Птичье ли, крысиное или вот хоть своё. С них станется.
Чего любой, даже самый смелый, человек боится пуще всего на свете?
Колдовства!
Тазаринку всегда за ведьму держать будут, потому что чужая и потому ещё, что тазары в наших краях большая редкость. Тазареом не склонился под руку Крайнова, сам собою владеет и сам по себе с Амаригом торг ведёт. А и войны с родиной моей матери у Прибережья нет никакой, так что и пленников оттуда на продажу не привозят в Торговый Город.
Слухи одни только и долетают, один другого краше.
Как же напугать-то, если я колдовством никаким не владею? Но и спать в мокром тоже ведь не хочется. Сейчас - лето, а что будет зимой?..
Я взяла серое покрывало - по тёплому времени оно было тонким - отнесла обратно. Повязала его так, что отгородило оно место моё от остального дома. Милёна думала наказать меня лавкою возле двери, а вышло так, что отличным местом поделилась. Я одна им владела, ни справа соседки не было мне, ни слева, ни напротив через светелку. Мне весь дом оттуда виден был, а ещё покрывало стеною служило.
О чём ещё можно было мечтать мне?
- Что ты делаешь? - не выдержала Милёна.
Я, забравшись по резном столбу наверх, затягивала узлы, крепила покрывало и негромко напевала себе под нос без слов.
Песня, думаю, и взволновала Милёну с подружками сильнее всего. Я-то мелодию на ходу выдумывала, вынимала из пустоты всё, что когда-либо слышала, получалось что-то совсем уже невозможное, не в склад и не в лад. Но им хватило, если по вытянувшимся лицам судить.
- А то, - сказала я невозмутимо, - что мать моя родом была из Тазареома, вот на запястье моём да на лице метки кровные, в темноте светятся - её наследие. И у того, кто рукой за покрывало это другой раз схватится, рука отсохнет по самое плечо или же вовсе отвалится.
- Врёшь! - не поверила Милёна.
- А ты проверь, - посоветовала я, спускаясь.
Снова я смотрела на неё снизу вверх, но, удивительное дело, Милёна не казалась мне больше великаншей, почти такой же, как Сёякинон. Просто рослая девка с подлой душой...
- Седа, - кивнула Милёна другой девочке, и я расхохоталась.
- Что, сама трусишь, подругу за себя посылаешь?
Седа мотала головой, глаза у неё стали в пол-лица от ужаса.
- Видишь? - я дёрнула себя за красную прядь, памятку о зелёном тумане, в котором растворился бесследно мой волк-Рогор. - Смотри хорошо. Я у Тайнозера была и выжила. Но не на вас моё колдовство. Не хочу я вами водить, есть уже у вас главная. Просто не трогайте это покрывало. Вообще моё не трогайте. И руки останутся целыми.
Поверят они мне? И как быть, если не поверят?
- Да врёт она всё! - обозлилась Милёна. - Какая из неё, сопли зелёной, ведьма?! Ух, за враньё сейчас вломлю, тазаринка!
Она шагнула вперёд и дёрнула за покрывало, а дальше всё произошло быстрее, чем я потом пересказывала.
Покрывало я закрепила не так прочно, как мне бы хотелось. Тяжёлое, пропитанное водой, оно сорвалось и упало Милёне прямо на голову. Та заорала от неожиданности, а девочки вскричали на все голоса от ужаса и, разум последний обронив со страху, кинулись на выход. Кто толкнул старшую синего дома первым, уж и не знаю, но - толкнули, да и не один раз. Она упала, всё ещё под покрывалом, из которого как-то не получилось у неё сразу выпутаться. И прямо по ней побежали, спасаясь от колдовства, которое они сами же себе и выдумали, все остальные.
Светелка вмиг опустела. Милёна же под покрывалом уже не кричала, а скулила тоненько, даже не пытаясь выбраться. Я пожалела её.
Глаза у неё только что из орбит не вылезли полностью. Ещё немного, и на затылок выскочат, а оттуда до земли покатятся. Я кинула покрывало на лавку свою, и только потом спохватилось, не испачканы ли доски чем-нибудь. Вроде нет, иначе запах стоял бы.
Милёна всё так же сидела на полу, разминала руку. Ушибла. Наступили несколько раз, когда убегали. И что меня дёрнуло о колдовстве речь завести? Но ведь по слову же моему сбылось: руку, схватившую покрывало, оттоптали же! Вот будет беда, если вдруг после такого она и впрямь сохнуть начнёт…
Я хотела дать Милёне ладонь, но не успела. Двери распахнулись, и на пороге встала мёнша Сёякинон, едва не достав головой верхней балки дверного проёма. За её спиной опасливо жались другие девочки.
- В чём дело? - грозно спросила великанша. - Что здесь происходит.
