— Ты мне не дочь! Безрассудная дура, своими руками губящая свой дар! Не приползай ко мне потом на коленях, когда ты очутишься на улице, в грязи и нищете!
Спустя несколько мгновений, стоило мне только прикрыть дверь в свою комнату, снизу, донёсся оглушительный, разрывающий реальность хлопок искажённого пространства — сработал Артефакт. Я сорвалась с места, не в силах сдержать этот порыв. В глубине души, в самом её тёмном и наивном уголке, теплился последний, слабый проблеск надежды, что она не сможет этого сделать, что это лишь театр, лишь угроза. Очередная ссора.
Но этот проблеск угас, едва я, сбежав вниз, увидела отца. Он стоял один посреди опустевшей прихожей, безвольно опустив длинные руки. Воздух был выжжен и пах розмарином и сталью — едким, неуловимым запахом телепортации, запахом безвозвратной потери.
— Пап? Они... и вправду ушли?
— Ушли, — его голос тихий и пустой, словно эхо в давно покинутой пещере. В нём не было ничего.
Слёзы, предательские, жгучие, выступили на глазах, застилая всё пеленой. Я грубо, с силой смахнула их тыльной стороной ладони, оставив на коже соль и стыд.
— Робби... мы не можем оставить его с ней. Она... она его сломает. Она выжжет в нём всё живое, оставив только дар. — Я говорила это шёпотом, почти беззвучно, но каждый звук отдавался во мне острой, режущей болью.
Но в глубине моей душе теплилась надежда, что с ним она так не поспит, как поступала со мною.
И тут отец вдруг поднял голову. В его потухшем, опустошённом взгляде вспыхнула искра — не надежды, нет, ещё слишком рано, а яростной, отеческой решимости. Он сделал шаг ко мне, тяжёлый, но твёрдый, и его руки крепко, почти больно сжали мои плечи.
— Слушай меня, Эли. Я даю тебе слово. Клянусь своими исследованиями, своей честью и памятью всех наших предков. Я сделаю всё, что в моих силах. Я верну твоего брата. Мы вернём его домой. Что бы для этого ни потребовалось.
Это была не просьба и не утешение. Это была клятва. Клятва, произнесённая на пепелище нашей семьи. И в тот миг она стала первой твёрдой почвой под ногами в этом рушащемся, потерявшем опору мире.
Слёзы снова попытались прорваться наружу, но я снова грубо смахнула их. Слёзы — плохой проводник магии. Они гасят внутренний огонь. И ещё хуже — они плохая опора.
«Я сильная», — сказала себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — «Я справлюсь. Мы всё наладим. Мы вернём его».
Два дня в доме царила гнетущая, звенящая тишина, которую нарушал лишь приглушённый, монотонный шёпот отца из-за двери его кабинета. Он не пытался «что-то наладить» или собрать осколки — он колдовал. Воздух в прихожей вибрировал, словно натянутая струна, от сдерживаемой энергии и тысяч неудавшихся попыток сканировать эфир на следы ушедшего артефакта. Я пыталась заглушить подкатывающую к горлу тревогу, уткнувшись в свитки по Теургии, но руны и формулы расплывались перед глазами, не желая складываться в смысл.
Дом, ещё недавно наполненный плотной смесью их магических аур — резкой, сладковато-цветочной материнской и спокойной, металлической, с запахом озона и старого пергамента, отцовской — теперь казался вымершим, осиротевшим. Каждый предмет, каждая пылинка в солнечном луче, хранившая незримый отпечаток её присутствия, давила на плечи невыносимой, физической тяжестью. В порыве слепого отчаяния я собрала её самые яркие, пахнущие духами и амбре алхимические инструменты и кристаллы, на гранях которых навсегда поймалось её холодное отражение, и снесла в комнату Робби. Дверь я не просто закрыла — я запечатала её знаком Молчания, чтобы даже память о ней не могла просочиться наружу и отравить воздух, которым мы дышим.
Вечером второго дня мы сидели на кухне, и тишина между нами была густой и липкой. Вместо привычного ароматного рагу с усилителями магии, от которых по воздуху расходились радужные, переливчатые круги, в наших тарелках дымилась простая, постная похлёбка. Безвкусная. Серая. Обычная. Как и всё теперь. Отец резко отодвинул свою тарелку, и ложка громко, почти неприлично звякнула о край фаянсовой чашки, нарушив затянувшееся, утомительное молчание.
— Эль, — он произнёс моё имя тихо, но в гробовой тишине кухни оно прозвучало, как удар колокола, заставляя меня вздрогнуть. — Мне нужно сказать тебе нечто важное.
Я не подняла глаз от своей тарелки, в которой плёнка медленно затягивала поверхность. Внутри всё сжалось в комок.
— Если это о грантах Совета или о том, что денег нет, — мой палец непроизвольно, сам по себе, вывел на гладкой поверхности стола успокаивающую руну, — не трать силы. Мы справимся. Я могу бросить Академию, найти работу... Подметать улицы или мыть реторты у алхимиков.
— Нет. Всё... сложнее. — Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе был груз всех прошедших часов отчаяния. — И, как это ни парадоксально, лучше, чем мы думали. Мы можем остаться, если ты захочешь. Твоё слово будет решающим.
Теперь я посмотрела на него, наконец оторвав взгляд от безвкусной похлёбки. В его усталых, обведённых тёмными кругами глазах читалась не безнадёжность, а странная, напряжённая неуверенность, будто он сам не знал, какую новость принёс.
— Говори.
— Твоя мать... ошиблась. — Он произнёс это слово с горьким, металлическим привкусом, будто разжевал ягоду терна. — Совет не отверг мои исследования. Они были... приняты. Более чем. Мне предложили возглавить новый, отдельный департамент дистанционной телепортации. Дают полное финансирование, команду, ресурсы.
По телу разлилось жгучее, почти болезненное чувство облегчения, смывшее на мгновение всю усталость и отчаяние.
«Так она всё-таки ошиблась! Её поспешный, яростный уход был не из-за его провала, а из-за её собственного слепого неверия, её вечной спешки к мнимому величию!»
— Это же... великолепно! — Восклицание вырвалось само собой, сорвавшись с губ вместе с комом, подступившим к горлу. Я вскочила, и стул с грохотом отъехал назад, и первая, самая главная мысль пронзила меня, как молния: — Значит, мы можем сейчас же, немедленно, выполнить твоё обещание! Мы можем вернуть Робби! У тебя теперь есть сила, статус!
Он помрачнел. Тень, тяжёлая и густая, легла на его лицо, погасив мою внезапную радость.
— Обещание, которое я дал, остаётся в силе. Я не откажусь от него, пока жив. Но теперь оно связано с условием, которое... меняет всё. Новая должность... Лаборатория и весь комплекс находятся не здесь. Они в Астральной Цитадели, что парит над самыми облаками Империи Аэтрин. Нам... нам придётся переехать. — Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде читалась мучительная неуверенность и жалость. — Но если ты скажешь «нет»... Мы остаёмся. Я откажусь от поста, останусь здесь простым исследователем и буду искать другой способ вернуть твоего брата. Ты же так хотела остаться. Вложила в это столько сил... В общем. Решай ты.
Я всё поняла. Мгновенно и безоговорочно.
«Его жизнь, его работа, его великое открытие, ради которого он прожил лучшие годы... Всё, ради чего он дышал. А что я? Моя жизнь? Мои друзья? Моя Академия? Академию я смогу закончить и там, с Мери и Лекс буду связываться через зеркала связи... Вот только Ник... Его тёплое, надёжное плечо, его улыбка...»
Моё сердце сжалось, будто в тисках, предвосхищая боль предстоящего прощания. Но я видела надежду в его глазах — первую за эти двое суток. И видела цену, которую он готов был за меня заплатить.
Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и посмотрела на него, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Пап, мы едем. Только после моего экзамена и... прощания с друзьями. Хорошо?
Он не ответил. Он просто засиял от счастья, и это сияние было таким ярким, таким чистым и таким долгожданным, что на мгновение затмило всю боль в моей груди. Но, поднявшись в свою комнату и закрыв за собой дверь, я прислонилась к ней спиной, и сомнения накрыли меня с головой, холодной и тяжёлой волной:
«Что я наделала? Боже, что я наделала? Я хочу остаться! Здесь мой дом, моя жизнь... Но я не могу. Не могу отнять у него это... Не могу стать новой причиной его крушения.»
Утром, не откладывая в долгий ящик, я отправилась на площадь к фонтану. Светящаяся вода, струящаяся по отполированному лунному камню, обычно успокаивала меня, унося тревоги в свои переливчатые глубины. Но сегодня её тихое журчание звучало как похоронный марш по всему, что я любила. Я медлила, стараясь оттянуть неизбежный момент, впитывая в себя, словно губка, последние крупицы привычного мира: пронзительные крики разносчиков зелий, душащий сладкий запах горячих булочек с корицей из соседней лавки, беззаботный смех детей, спешащих куда-то по своим волшебным делам.
Первыми пришли Лекс и Мери. Лекс, с волосами цвета лунной пыли и глазами-изумрудами, уже что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, но, взглянув на моё лицо, резко замолкла, словно споткнулась. Мери, чья густая чёрная грива была заплетена в косы с защитными бусинами, тут же нахмурилась, её взгляд стал острым и колючим.
— Эл? Что случилось? — сразу выпалила она, картавя на привычной манерке. — У тебя лицо, будто тебе привиделся призрак из Залов Вечности, и он тебе улыбнулся.
Они почуяли моё смятение ещё до первого слова, их магия дружбы была тоньше любого заклинания. Их искренняя, немедленная тревога стала последним толчком, выбивающим почву из-под ног.
— Я уезжаю, — выдохнула я, не в силах подобрать лучшие, более мягкие слова. — Отец... нас переводят. В Аэтрин. Навсегда.
Наступила тишина, густая и всепоглощающая, которую не нарушало даже навязчивое журчание фонтана. Казалось, весь шумный мир замер в ожидании.
— На... всегда? — прошептала Лекс, и её изумрудные глаза расширились от неподдельного, детского непонимания. — Но... а Академия? А наш поход? А... всё?
— Когда? — одним словом перебила её Мери, её голос внезапно осип, став низким и хриплым от сдерживаемых эмоций.
— Как соберем вещи, — прозвучало как приговор, от которого заныло под ложечкой.
Их реакция была мгновенной и безмолвной. Не было криков или упрёков — лишь тихое, горькое понимание, оседающее тяжестью в воздухе. Мери обняла меня так крепко и отчаянно, что косточки на моей спине затрещали, а её пальцы впились в мою куртку, будто она пыталась удержать меня здесь силой. Лекс прижала мою холодную руку к своей влажной от слёз щеке, и я почувствовала, как по моей коже скатывается чужая, горячая слеза.
— Мы будем писать. Каждый день. Через зеркала связи, через заговорённые кристаллы, через почтовых сов — если понадобится, через дымовые сигналы! — выдохнула Мери, яростно утирая лицо дорогим рукавом своей мантии.
— И ты должна приезжать! Или мы сами к тебе прорвёмся! Через все барьеры! — добавила Лекс, пытаясь растянуть губы в улыбку, которая рассыпалась, не успев родиться.
В этот момент подошёл Ник. Он возник из тени, как всегда, бесшумно, будто материализовался из самого воздуха. Его магия маскировки делала его частью окружающего мира, пока он сам не пожелает стать заметным. Он уже всё слышал.
Его зелёные глаза, обычно светящиеся озорными искорками, стали непроницаемыми и глубокими, как лесное озеро, скрытое утренним туманом. В них нельзя было прочесть ни боли, ни гнева — лишь тихую, леденящую душу пустоту, от которой внутри всё переворачивалось.
— Это правда? — спросил он тихо, глядя куда-то мне в грудь, а не в глаза, будто не в силах вынести прямой взгляд.
Я лишь кивнула, и ком, подступивший к горлу, не позволил бы мне произнести ни слова.
Он медленно, почти нерешительно, обнял меня. Его объятия оказались лёгкими, мимолётными, будто он уже прощался, отпуская меня заранее, чтобы не было так больно в последний миг.
— Счастливого пути, Эл, — произнёс он ровным, чужим голосом и отошёл, чтобы не мешать моему прощанию с девчонками. Эта его рациональная, убийственная сдержанность ранила больнее, чем любые истеричные упрёки.
Испытание по Теургии я прошла на автомате, чисто призвав и укротив элементаля света. Учитель похвалил мою железную концентрацию, не подозревая, что это была не собранность, а глухое оцепенение, шок, отключивший все чувства. Мои мысли находились там, на площади, с теми, кто был плотью от плоти моего мира.
После экзамена мы ненадолго задержались у ворот Академии, под сенью древних арок. Прощание было горьким, полным невысказанных слов и обещаний, которые казались такими хрупкими, такими бумажными перед лицом предстоящей, бездонной разлуки.
— Не забывай нас, а? — голос Лекс дрогнул, и она снова уткнулась мне в плечо.
— Никогда, — поклялась я, и в этих словах была вся моя воля. — Это моё самое нерушимое заклятье.
Когда уже собиралась уходить, обернувшись на прощанье, я увидела, что они всё ещё стоят — тесно обнявшись, как три опоры, поддерживающие друг друга на руинах нашего общего прошлого. Мери и Лекс махали мне, а Ник... Ник просто смотрел. Его неподвижная фигура и этот пронзительный, безмолвный взгляд я унесла с собой, как самую тяжёлую и невыносимую ношу.
Но не успела я далеко уйти от Академии, как повстречала идущего ко мне отца. Его лицо было усталым и печальным.
— Всё? Попрощалась? — спросил он тихо, и в его глазах я прочитала то же самое тяжёлое, виноватое понимание, что сжигало изнутри и меня.
Я лишь кивнула, сжав зубы, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что с первым же звуком во мне просто что-то треснет.
— Тогда пойдём. Нам нужно ещё забрать твои документы у директора. Без этого нас никто не выпустит из города, — сказал он, и от этих бюрократических слов сердце сжалось ещё больнее, будто мою жизнь упаковывали в официальные конверты. Казалось, что каждый шаг по до боли знакомым коридорам отрывает от меня кусок за куском, оставляя кровавые, не заживающие раны. Мы молча поднялись по витой лестнице в башню...
В кабинете директора Академии, Архимага Изольды, царила тяжёлая, давящая атмосфера. Её пышные одеяния цвета кровавой луны казались в этой мрачной обстановке особенно зловещими и чужими.
— Жаль терять такую перспективную студентку, — произнесла она своим низким, шелестящим, как змеиная кожа, голосом. — Может, останешься? Я могу предоставить тебе отдельную комнату в башне для твоих личных исследований. — Её томный, тяжёлый взгляд скользнул по отцу, и мне показалось, что в нём был не только профессиональный интерес, а нечто более липкое и неприятное.
«Неужели она пытается его заворожить? Прямо сейчас, на моих глазах?» — мелькнула быстрая, отвратительная мысль, в которой было больше ревности, чем страха.
— Нет, спасибо. Мы уже всё решили, — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Пап, мы идём?
Мы вышли, оставив её в этом душном, кроваво-красном кабинете, и я с облегчением вдохнула воздух коридора.
К тому времени друзей на площади уже не было.
«Они и не должны были ждать. Нельзя растягивать боль бесконечно», — с горечью подумала я, и эта мысль оказалась удивительно взрослой и одинокой.
По дороге домой я впитывала каждый образ, каждый звук моего уходящего мира: шёпот говорящих листьев в придорожных кронах, далёкое, завораживающее пение русалок в озере, мягкое, убаюкивающее свечение мхов на камнях.
Через несколько дней мы стояли на огромном телепортационном круге на самой окраине города. Отец, сосредоточенный и бледный, активировал сложный, многоуровневый алгоритм рун. Пространство вокруг нас задрожало, запело тонким, визгливым хором, знакомые цвета и очертания сплелись в ослепительный, безумный вихрь, вырывающий меня из реальности.
Спустя несколько мгновений, стоило мне только прикрыть дверь в свою комнату, снизу, донёсся оглушительный, разрывающий реальность хлопок искажённого пространства — сработал Артефакт. Я сорвалась с места, не в силах сдержать этот порыв. В глубине души, в самом её тёмном и наивном уголке, теплился последний, слабый проблеск надежды, что она не сможет этого сделать, что это лишь театр, лишь угроза. Очередная ссора.
Но этот проблеск угас, едва я, сбежав вниз, увидела отца. Он стоял один посреди опустевшей прихожей, безвольно опустив длинные руки. Воздух был выжжен и пах розмарином и сталью — едким, неуловимым запахом телепортации, запахом безвозвратной потери.
— Пап? Они... и вправду ушли?
— Ушли, — его голос тихий и пустой, словно эхо в давно покинутой пещере. В нём не было ничего.
Слёзы, предательские, жгучие, выступили на глазах, застилая всё пеленой. Я грубо, с силой смахнула их тыльной стороной ладони, оставив на коже соль и стыд.
— Робби... мы не можем оставить его с ней. Она... она его сломает. Она выжжет в нём всё живое, оставив только дар. — Я говорила это шёпотом, почти беззвучно, но каждый звук отдавался во мне острой, режущей болью.
Но в глубине моей душе теплилась надежда, что с ним она так не поспит, как поступала со мною.
И тут отец вдруг поднял голову. В его потухшем, опустошённом взгляде вспыхнула искра — не надежды, нет, ещё слишком рано, а яростной, отеческой решимости. Он сделал шаг ко мне, тяжёлый, но твёрдый, и его руки крепко, почти больно сжали мои плечи.
— Слушай меня, Эли. Я даю тебе слово. Клянусь своими исследованиями, своей честью и памятью всех наших предков. Я сделаю всё, что в моих силах. Я верну твоего брата. Мы вернём его домой. Что бы для этого ни потребовалось.
Это была не просьба и не утешение. Это была клятва. Клятва, произнесённая на пепелище нашей семьи. И в тот миг она стала первой твёрдой почвой под ногами в этом рушащемся, потерявшем опору мире.
Слёзы снова попытались прорваться наружу, но я снова грубо смахнула их. Слёзы — плохой проводник магии. Они гасят внутренний огонь. И ещё хуже — они плохая опора.
«Я сильная», — сказала себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — «Я справлюсь. Мы всё наладим. Мы вернём его».
Глава 2
Два дня в доме царила гнетущая, звенящая тишина, которую нарушал лишь приглушённый, монотонный шёпот отца из-за двери его кабинета. Он не пытался «что-то наладить» или собрать осколки — он колдовал. Воздух в прихожей вибрировал, словно натянутая струна, от сдерживаемой энергии и тысяч неудавшихся попыток сканировать эфир на следы ушедшего артефакта. Я пыталась заглушить подкатывающую к горлу тревогу, уткнувшись в свитки по Теургии, но руны и формулы расплывались перед глазами, не желая складываться в смысл.
Дом, ещё недавно наполненный плотной смесью их магических аур — резкой, сладковато-цветочной материнской и спокойной, металлической, с запахом озона и старого пергамента, отцовской — теперь казался вымершим, осиротевшим. Каждый предмет, каждая пылинка в солнечном луче, хранившая незримый отпечаток её присутствия, давила на плечи невыносимой, физической тяжестью. В порыве слепого отчаяния я собрала её самые яркие, пахнущие духами и амбре алхимические инструменты и кристаллы, на гранях которых навсегда поймалось её холодное отражение, и снесла в комнату Робби. Дверь я не просто закрыла — я запечатала её знаком Молчания, чтобы даже память о ней не могла просочиться наружу и отравить воздух, которым мы дышим.
Вечером второго дня мы сидели на кухне, и тишина между нами была густой и липкой. Вместо привычного ароматного рагу с усилителями магии, от которых по воздуху расходились радужные, переливчатые круги, в наших тарелках дымилась простая, постная похлёбка. Безвкусная. Серая. Обычная. Как и всё теперь. Отец резко отодвинул свою тарелку, и ложка громко, почти неприлично звякнула о край фаянсовой чашки, нарушив затянувшееся, утомительное молчание.
— Эль, — он произнёс моё имя тихо, но в гробовой тишине кухни оно прозвучало, как удар колокола, заставляя меня вздрогнуть. — Мне нужно сказать тебе нечто важное.
Я не подняла глаз от своей тарелки, в которой плёнка медленно затягивала поверхность. Внутри всё сжалось в комок.
— Если это о грантах Совета или о том, что денег нет, — мой палец непроизвольно, сам по себе, вывел на гладкой поверхности стола успокаивающую руну, — не трать силы. Мы справимся. Я могу бросить Академию, найти работу... Подметать улицы или мыть реторты у алхимиков.
— Нет. Всё... сложнее. — Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе был груз всех прошедших часов отчаяния. — И, как это ни парадоксально, лучше, чем мы думали. Мы можем остаться, если ты захочешь. Твоё слово будет решающим.
Теперь я посмотрела на него, наконец оторвав взгляд от безвкусной похлёбки. В его усталых, обведённых тёмными кругами глазах читалась не безнадёжность, а странная, напряжённая неуверенность, будто он сам не знал, какую новость принёс.
— Говори.
— Твоя мать... ошиблась. — Он произнёс это слово с горьким, металлическим привкусом, будто разжевал ягоду терна. — Совет не отверг мои исследования. Они были... приняты. Более чем. Мне предложили возглавить новый, отдельный департамент дистанционной телепортации. Дают полное финансирование, команду, ресурсы.
По телу разлилось жгучее, почти болезненное чувство облегчения, смывшее на мгновение всю усталость и отчаяние.
«Так она всё-таки ошиблась! Её поспешный, яростный уход был не из-за его провала, а из-за её собственного слепого неверия, её вечной спешки к мнимому величию!»
— Это же... великолепно! — Восклицание вырвалось само собой, сорвавшись с губ вместе с комом, подступившим к горлу. Я вскочила, и стул с грохотом отъехал назад, и первая, самая главная мысль пронзила меня, как молния: — Значит, мы можем сейчас же, немедленно, выполнить твоё обещание! Мы можем вернуть Робби! У тебя теперь есть сила, статус!
Он помрачнел. Тень, тяжёлая и густая, легла на его лицо, погасив мою внезапную радость.
— Обещание, которое я дал, остаётся в силе. Я не откажусь от него, пока жив. Но теперь оно связано с условием, которое... меняет всё. Новая должность... Лаборатория и весь комплекс находятся не здесь. Они в Астральной Цитадели, что парит над самыми облаками Империи Аэтрин. Нам... нам придётся переехать. — Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде читалась мучительная неуверенность и жалость. — Но если ты скажешь «нет»... Мы остаёмся. Я откажусь от поста, останусь здесь простым исследователем и буду искать другой способ вернуть твоего брата. Ты же так хотела остаться. Вложила в это столько сил... В общем. Решай ты.
Я всё поняла. Мгновенно и безоговорочно.
«Его жизнь, его работа, его великое открытие, ради которого он прожил лучшие годы... Всё, ради чего он дышал. А что я? Моя жизнь? Мои друзья? Моя Академия? Академию я смогу закончить и там, с Мери и Лекс буду связываться через зеркала связи... Вот только Ник... Его тёплое, надёжное плечо, его улыбка...»
Моё сердце сжалось, будто в тисках, предвосхищая боль предстоящего прощания. Но я видела надежду в его глазах — первую за эти двое суток. И видела цену, которую он готов был за меня заплатить.
Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и посмотрела на него, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Пап, мы едем. Только после моего экзамена и... прощания с друзьями. Хорошо?
Он не ответил. Он просто засиял от счастья, и это сияние было таким ярким, таким чистым и таким долгожданным, что на мгновение затмило всю боль в моей груди. Но, поднявшись в свою комнату и закрыв за собой дверь, я прислонилась к ней спиной, и сомнения накрыли меня с головой, холодной и тяжёлой волной:
«Что я наделала? Боже, что я наделала? Я хочу остаться! Здесь мой дом, моя жизнь... Но я не могу. Не могу отнять у него это... Не могу стать новой причиной его крушения.»
Глава 3
Утром, не откладывая в долгий ящик, я отправилась на площадь к фонтану. Светящаяся вода, струящаяся по отполированному лунному камню, обычно успокаивала меня, унося тревоги в свои переливчатые глубины. Но сегодня её тихое журчание звучало как похоронный марш по всему, что я любила. Я медлила, стараясь оттянуть неизбежный момент, впитывая в себя, словно губка, последние крупицы привычного мира: пронзительные крики разносчиков зелий, душащий сладкий запах горячих булочек с корицей из соседней лавки, беззаботный смех детей, спешащих куда-то по своим волшебным делам.
Первыми пришли Лекс и Мери. Лекс, с волосами цвета лунной пыли и глазами-изумрудами, уже что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, но, взглянув на моё лицо, резко замолкла, словно споткнулась. Мери, чья густая чёрная грива была заплетена в косы с защитными бусинами, тут же нахмурилась, её взгляд стал острым и колючим.
— Эл? Что случилось? — сразу выпалила она, картавя на привычной манерке. — У тебя лицо, будто тебе привиделся призрак из Залов Вечности, и он тебе улыбнулся.
Они почуяли моё смятение ещё до первого слова, их магия дружбы была тоньше любого заклинания. Их искренняя, немедленная тревога стала последним толчком, выбивающим почву из-под ног.
— Я уезжаю, — выдохнула я, не в силах подобрать лучшие, более мягкие слова. — Отец... нас переводят. В Аэтрин. Навсегда.
Наступила тишина, густая и всепоглощающая, которую не нарушало даже навязчивое журчание фонтана. Казалось, весь шумный мир замер в ожидании.
— На... всегда? — прошептала Лекс, и её изумрудные глаза расширились от неподдельного, детского непонимания. — Но... а Академия? А наш поход? А... всё?
— Когда? — одним словом перебила её Мери, её голос внезапно осип, став низким и хриплым от сдерживаемых эмоций.
— Как соберем вещи, — прозвучало как приговор, от которого заныло под ложечкой.
Их реакция была мгновенной и безмолвной. Не было криков или упрёков — лишь тихое, горькое понимание, оседающее тяжестью в воздухе. Мери обняла меня так крепко и отчаянно, что косточки на моей спине затрещали, а её пальцы впились в мою куртку, будто она пыталась удержать меня здесь силой. Лекс прижала мою холодную руку к своей влажной от слёз щеке, и я почувствовала, как по моей коже скатывается чужая, горячая слеза.
— Мы будем писать. Каждый день. Через зеркала связи, через заговорённые кристаллы, через почтовых сов — если понадобится, через дымовые сигналы! — выдохнула Мери, яростно утирая лицо дорогим рукавом своей мантии.
— И ты должна приезжать! Или мы сами к тебе прорвёмся! Через все барьеры! — добавила Лекс, пытаясь растянуть губы в улыбку, которая рассыпалась, не успев родиться.
В этот момент подошёл Ник. Он возник из тени, как всегда, бесшумно, будто материализовался из самого воздуха. Его магия маскировки делала его частью окружающего мира, пока он сам не пожелает стать заметным. Он уже всё слышал.
Его зелёные глаза, обычно светящиеся озорными искорками, стали непроницаемыми и глубокими, как лесное озеро, скрытое утренним туманом. В них нельзя было прочесть ни боли, ни гнева — лишь тихую, леденящую душу пустоту, от которой внутри всё переворачивалось.
— Это правда? — спросил он тихо, глядя куда-то мне в грудь, а не в глаза, будто не в силах вынести прямой взгляд.
Я лишь кивнула, и ком, подступивший к горлу, не позволил бы мне произнести ни слова.
Он медленно, почти нерешительно, обнял меня. Его объятия оказались лёгкими, мимолётными, будто он уже прощался, отпуская меня заранее, чтобы не было так больно в последний миг.
— Счастливого пути, Эл, — произнёс он ровным, чужим голосом и отошёл, чтобы не мешать моему прощанию с девчонками. Эта его рациональная, убийственная сдержанность ранила больнее, чем любые истеричные упрёки.
Испытание по Теургии я прошла на автомате, чисто призвав и укротив элементаля света. Учитель похвалил мою железную концентрацию, не подозревая, что это была не собранность, а глухое оцепенение, шок, отключивший все чувства. Мои мысли находились там, на площади, с теми, кто был плотью от плоти моего мира.
После экзамена мы ненадолго задержались у ворот Академии, под сенью древних арок. Прощание было горьким, полным невысказанных слов и обещаний, которые казались такими хрупкими, такими бумажными перед лицом предстоящей, бездонной разлуки.
— Не забывай нас, а? — голос Лекс дрогнул, и она снова уткнулась мне в плечо.
— Никогда, — поклялась я, и в этих словах была вся моя воля. — Это моё самое нерушимое заклятье.
Когда уже собиралась уходить, обернувшись на прощанье, я увидела, что они всё ещё стоят — тесно обнявшись, как три опоры, поддерживающие друг друга на руинах нашего общего прошлого. Мери и Лекс махали мне, а Ник... Ник просто смотрел. Его неподвижная фигура и этот пронзительный, безмолвный взгляд я унесла с собой, как самую тяжёлую и невыносимую ношу.
Но не успела я далеко уйти от Академии, как повстречала идущего ко мне отца. Его лицо было усталым и печальным.
— Всё? Попрощалась? — спросил он тихо, и в его глазах я прочитала то же самое тяжёлое, виноватое понимание, что сжигало изнутри и меня.
Я лишь кивнула, сжав зубы, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что с первым же звуком во мне просто что-то треснет.
— Тогда пойдём. Нам нужно ещё забрать твои документы у директора. Без этого нас никто не выпустит из города, — сказал он, и от этих бюрократических слов сердце сжалось ещё больнее, будто мою жизнь упаковывали в официальные конверты. Казалось, что каждый шаг по до боли знакомым коридорам отрывает от меня кусок за куском, оставляя кровавые, не заживающие раны. Мы молча поднялись по витой лестнице в башню...
В кабинете директора Академии, Архимага Изольды, царила тяжёлая, давящая атмосфера. Её пышные одеяния цвета кровавой луны казались в этой мрачной обстановке особенно зловещими и чужими.
— Жаль терять такую перспективную студентку, — произнесла она своим низким, шелестящим, как змеиная кожа, голосом. — Может, останешься? Я могу предоставить тебе отдельную комнату в башне для твоих личных исследований. — Её томный, тяжёлый взгляд скользнул по отцу, и мне показалось, что в нём был не только профессиональный интерес, а нечто более липкое и неприятное.
«Неужели она пытается его заворожить? Прямо сейчас, на моих глазах?» — мелькнула быстрая, отвратительная мысль, в которой было больше ревности, чем страха.
— Нет, спасибо. Мы уже всё решили, — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Пап, мы идём?
Мы вышли, оставив её в этом душном, кроваво-красном кабинете, и я с облегчением вдохнула воздух коридора.
К тому времени друзей на площади уже не было.
«Они и не должны были ждать. Нельзя растягивать боль бесконечно», — с горечью подумала я, и эта мысль оказалась удивительно взрослой и одинокой.
По дороге домой я впитывала каждый образ, каждый звук моего уходящего мира: шёпот говорящих листьев в придорожных кронах, далёкое, завораживающее пение русалок в озере, мягкое, убаюкивающее свечение мхов на камнях.
Через несколько дней мы стояли на огромном телепортационном круге на самой окраине города. Отец, сосредоточенный и бледный, активировал сложный, многоуровневый алгоритм рун. Пространство вокруг нас задрожало, запело тонким, визгливым хором, знакомые цвета и очертания сплелись в ослепительный, безумный вихрь, вырывающий меня из реальности.
