Ясмин и Джарван выскользнули из дворца через боковые ворота – те самые, к которым она когда-то подходила с колотящимся сердцем. Теперь колотилось оно по другой причине.
– Ты уверена, что это хорошая идея? – спросил Джарван, поправляя капюшон ее плаща. – Императрица на улицах, без охраны, в толпе...
– Императрица сегодня не императрица, – она улыбнулась. – Сегодня я просто Ясмин. А ты просто Джарван. И мы идем праздновать.
– А если нас узнают?
– Тогда мы скажем, что мы – переодетые артисты, изображающие императрицу и генерала. По-моему, очень похоже.
Джарван хмыкнул и, кажется, сдался.
Они нырнули в толпу. Никто не обращал на них внимания – слишком много было вокруг других людей в капюшонах, в масках, в ярких праздничных костюмах. Вот прошел человек, с ног до головы закутанный в ленты цвета пламени, – он изображал духа рассвета. Вот танцовщица в одеждах, расшитых золотыми монетами, кружилась под звуки дудука, и ее юбка взлетала колоколом. Вот старик вел на поводке дрессированного песчаного лиса, и лис кланялся прохожим, собирая в шляпу медяки.
Ясмин купила у лоточницы две порции кокосового желе.
– Держи, – она протянула мисочку Джарвану. – Топливо для мозга.
– Ты никогда не забудешь про это, да?
– Ни за что.
Они ели желе, сидя на краю фонтана, и смотрели на праздник. Джарван рассказывал что-то о том, как в академии их заставляли маршировать на параде Солнца шесть часов подряд, а Ясмин смеялась, представляя его – тощего, нескладного кадета, чеканящего шаг под палящим солнцем. Где-то рядом, на площади, грохнул барабан – началось представление театра теней, и толпа зааплодировала.
В этот миг из толпы вылетел мяч.
Тряпичный, сшитый из цветных лоскутов, он ударился о плечо Джарвана и отскочил в сторону. Генерал поймал его одной рукой – мгновенно, рефлекторно, как ловил бы летящий в лицо аркан.
К ним бежали трое мальчишек лет десяти. Они замерли в нескольких шагах, узнав того, в кого попали. Их лица побелели.
– Господин... – пролепетал самый смелый. – Простите... Мы не хотели...
Джарван посмотрел на мяч. Потом на мальчишек. Потом чуть прищурился – и Ясмин на мгновение показалось, что он сейчас рявкнет на них, как на провинившихся солдат.
Вместо этого он сказал:
– Хороший удар. Сильный. Но целься ниже. В корпус, а не в плечо. Тогда вратарь не поймает.
Мальчишки заморгали. Джарван бросил им мяч обратно – тот, кто просил прощения, поймал его и прижал к груди.
– Спасибо, господин! – выдохнул он, и троица умчалась обратно в толпу.
Ясмин смотрела на Джарвана и улыбалась.
– Что? – спросил он.
– Из тебя получился бы хороший отец.
Он промолчал, но его пальцы нашли ее ладонь и сжали – мягко, тепло, обещающе.
Они двинулись дальше. На главной площади, перед бывшим храмом Богини Веселья, кипела работа. Статуи выносили на носилках. Розовый мрамор, из которого они были сделаны, перемалывали в крошку и смешивали с известью, чтобы уложить новые ступени у городского фонтана. Другую статую – ту, что стояла в нише храма, – переделывали под основание для общественного колодца. Люди работали споро, с песнями, и в воздухе висела каменная пыль, похожая на розоватый туман.
– Ее храмов больше нет, – заметила Ясмин.
– Почти, – подтвердил Джарван. – Последний перестроили в приют для сирот. Зара помогала с бумагами. Говорит, это лучшее применение для пустующего здания.
– Зара... Она останется в столице?
– Пока да. Ее дар нужен людям. К тому же, кажется, Тарек вызвался учить ее фехтованию. Или она его – я не разобрал.
Ясмин улыбнулась. Мир менялся. Медленно, трудно, но менялся. И ей нравилось то, во что он превращался.
– Рассвет, – вдруг сказал кто-то в толпе. – Рассвет идет!
Люди замерли. Музыканты опустили инструменты. Танцовщицы остановились. Все лица повернулись на восток, где над барханами занималась тонкая алая полоса.
Солнце вырвалось из-за края пустыни, как сокол, выпущенный из рукавицы. Алое, огромное, оно разрезало небо пополам, и его лучи брызнули золотом по крышам, по куполам, по лицам людей. Толпа ахнула – единым, восторженным вздохом. Кто-то запел гимн, и сотни голосов подхватили его.
С неба вдруг упала первая капля.
За ней – вторая. Третья. Десятки. Сотни. Дождь. Настоящий, живой, пахнущий влагой и свежестью, дождь – над пустыней, над столицей, над толпой, замершей в священном трепете. Такого не было уже много лет. Старики говорили, что дождь на Праздник Солнца – это благословение. Поцелуй богини. Обещание плодородного года.
Люди закричали от радости. Дети подпрыгивали, ловя капли ртом. Женщины смеялись, подставляя ладони. Мужчины хлопали друг друга по плечам. А Ясмин стояла посреди площади, запрокинув голову, и чувствовала, как вода стекает по ее лицу, смешиваясь со слезами – счастливыми, легкими, которых она даже не замечала.
– Дождь, – прошептала она. – Джарван, это дождь!
– Вижу, – он смотрел на нее, а не на небо.
– Ты не смотришь!
– Я смотрю. На самое важное.
Она повернулась к нему. Его темные кудри намокли и прилипли ко лбу, капли блестели на щетине, а глаза – те самые каре-зеленые глаза, которые когда-то смотрели на нее с презрением, потом с настороженным любопытством, потом с теплом, а потом и с любовью, – сияли.
– Иди сюда, – сказал он и притянул ее к себе.
Их губы встретились под дождем. Где-то рядом хлопнул фейерверк – алхимики постарались. В небе расцвели золотые и алые цветы. Толпа закричала, засвистела, зааплодировала. Абу, сидевший на краю корзинки с пахлавой и нагло подчищающий самые сочные кусочки, смахнул каплю дождя с уса и тихо произнес:
– Вот это я понимаю – праздник. Богиня Веселья оценила бы. Если бы не была изгнана в межмировую пустоту. Но, полагаю, ей и там найдется над кем пошутить.
Конец.
Если бы кто-то взялся собирать досье на генерала Джарвана ибн-Асада, оно заняло бы от силы половину свитка. В империи, где родословные аристократов тянулись на сорок колен, а биографии советников пестрели интригами и альянсами, Джарван оставался человеком до обидного простым. Родился. Выучился. Служит. Империя. Точка.
Но сам он помнил больше.
Он родился далеко от столицы, в маленьком поселении у южных отрогов. Место называлось Каменный Колодец – три десятка глинобитных домов, одна общая печь, одна пальма и один колодец, воды в котором всегда было в обрез. Отец его, капитан дворцовой стражи в отставке, перебрался туда после ранения, сделавшего его непригодным для службы. Мать умерла родами, и Джарван никогда не знал ее – только по рассказам отца, который к старости стал сентиментален и часто повторял, что у нее были «глаза, как у лани, и характер, как у боевого верблюда».
Первые десять лет жизни Джарван провел, бегая босиком по раскаленным камням. Он был долговязым, тощим мальчишкой с вечно спутанными волосами и коленками, которые не помещались ни в одни штаны. Местные дети дразнили его «журавлем», но он не обижался – журавли, в конце концов, умели летать.
Отец учил его держать меч. Джарван ненавидел меч. Меч был тяжелым, неудобным, и каждый раз, когда мальчик пытался сделать выпад, отец вздыхал и говорил: «Нет, сын. Ты не рубишь дрова. Ты танцуешь. С клинком нужно танцевать». Джарван предпочитал книги – старые свитки по истории и тактике, которые отец привез из столицы. Он читал их запоем, прячась в тени пальмы, и мечтал о великих битвах, в которых побеждают не силой, а умом.
Отец этого не понимал. Но любил его все равно.
В двенадцать лет Джарван чуть не погиб. Они с отцом отправились в соседнее поселение, и по дороге, у старого каньона, мальчик заметил странное сооружение из паутины – плотное, похожее на кокон, свисавшее с каменного выступа. Оно было размером с хорошую тыкву и издавало тихое, едва слышное гудение.
– Не трогай, – сказал отец. – Это гнездо пустынных пауков.
Но Джарван уже бросил в гнездо камень. Просто чтобы посмотреть, что будет.
То, что случилось дальше, он запомнил на всю жизнь. Гнездо лопнуло, и из него хлынул поток – сотни крошечных, с ноготь величиной, пауков песочного цвета. Они двигались так быстро, что глаз не успевал уследить. И все они бежали к Джарвану.
Он побежал. Бежал так, как никогда в жизни, – через каньон, через колючий кустарник, через высохшее русло реки. Пауки не отставали. Они текли за ним, как живой песок, и их топот – тихий, шуршащий, многолапый – звенел в ушах. Джарван бежал полдня. Петлял, как заяц. Прятался в расщелинах. Прыгал с камня на камень. И только к закату, добежав до поселения, понял, что пауки отстали. Они не пошли дальше границы своей территории.
Отец нашел его вечером, сидящего на пороге дома, исцарапанного, запыхавшегося, но целого. Вместо того чтобы отругать, он расхохотался – впервые за долгое время так громко и искренне.
– Теперь ты знаешь, сын, – сказал он, отсмеявшись. – Никогда не трогай то, что тебя не трогает. Особенно если оно размером с тыкву и гудит.
Джарван запомнил. И позже, когда стал генералом, часто повторял этот урок молодым солдатам. Правда, без подробностей о том, как именно он его усвоил.
Первые отношения случились у него в восемнадцать. Ее звали Сафия, она была дочерью лекаря из соседнего городка, и у нее были волосы цвета темного меда и смех, похожий на звон колокольчика. Джарван, тогда еще кадет академии, влюбился без памяти. Он писал ей письма – длинные, путаные, полные цитат из прочитанных книг. Он дарил ей полевые цветы, которые собирал на плацу. Он даже сочинил стихотворение – единственное в своей жизни, – которое начиналось словами: «Твои глаза – как два окопа...»
Сафия, услышав это, расхохоталась так, что у нее потекли слезы. Джарван обиделся. Потом обиделась она – за то, что он обиделся. Потом они помирились. А потом она сказала, что выходит замуж за сына городского судьи, потому что «он надежный и у него есть дом».
– А у меня нет дома? – спросил Джарван.
– У тебя есть меч, – ответила Сафия. – И ты все время где-то. На учениях. На войне. В пустыне. Ты никогда не бываешь рядом.
Это было правдой. Он никогда не бывал рядом. Он был солдатом, и солдатская жизнь не предполагала оседлости. Он вернулся в академию, закопался в учебники и решил, что любовь – это не для него. Слишком сложно. Слишком больно. Слишком много неизвестных.
С тех пор он не позволял себе привязываться. Он был генералом, который стоял у колонны, скрестив руки, и никому не позволял подойти слишком близко.
Пока не появилась она.
Ясмин.
В первый раз он увидел ее на официальном приеме, за месяц до того, как все изменилось. Она сидела на троне – бледная, с потухшим взглядом, с платиновыми волосами, уложенными в сложную прическу, – и молчала. Амир говорил за нее. Советники переглядывались. Джарван стоял у колонны и думал: «Она слаба. Она не продержится и года».
Потом она изменилась.
Не сразу. Сначала он заметил мелочи: как она поправила капюшон перед тем, как войти в зал совета. Как она сжала кулаки, услышав об отравленном колодце. Как она говорила – уже не тихо и робко, а звонко, твердо, с той особенной интонацией, от которой даже скептики подавались вперед. Он видел ее у Змеиного ущелья, с камнем в руке, и думал: «Кто ты такая?»
Потом она заболела. Он стоял у ее дверей, не в силах уйти. Он касался ее лба, проверяя жар, и думал: «Только не умирай».
Теперь она спала рядом с ним. Ее платиновые волосы разметались по подушке, знак Богини Солнца мерцал на плече, и во сне она была не императрицей, а просто женщиной. Его женщиной.
Джарван смотрел на нее и думал о том, что досье на него, пожалуй, придется переписать. Добавить еще половину свитка. Нет, целый свиток. Потому что история его жизни больше не умещалась в три строки. В ней появилась Ясмин.
Генерал имперских войск восточных земель, командующий гарнизоном столицы и правая рука императрицы, понял, что пропустил нечто важное, когда во вторник, за час до вечернего построения, зашел в казарму и увидел своих солдат сбившимися в кучу. Они стояли вокруг одной из коек и что-то разглядывали с тем сосредоточенным, почти благоговейным выражением, с каким обычно разглядывают карты перед боем. Но сейчас в руках у них была не карта.
Джарван прищурился. Солдаты не заметили его – он умел ходить бесшумно, когда хотел. Он прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди и стал слушать.
– …и вот смотри, – говорил молодой Тарек, тот самый, что сопровождал их в Хашими и к Оку рек, – оно из серебра с чернением. Видишь узор? Это две луны, Сехмет и Ламис. А внутри ободка гравировка: «Пока пески не станут реками».
– Красиво, – выдохнул кто-то из солдат.
– Дорого, небось? – спросил другой.
– Три месяца жалованья, – признался Тарек, и в его голосе прозвучала гордость. – Но она того стоит. Я уже и место выбрал. У фонтана на Площади Астрономов. Там, где мы впервые встретились.
– А она знает?
– Нет, конечно! Я хочу сделать это красиво. При всех. Чтобы запомнила.
Джарван кашлянул.
Солдаты подпрыгнули. Буквально. Тарек побледнел и спрятал кольцо за спину, а остальные вытянулись по стойке смирно с такой скоростью, что один из них едва не опрокинул масляную лампу.
– Генерал! – выдохнул Тарек. – Я… мы… это не то, что вы…
– Кольцо, – произнес Джарван ровно. – Покажи.
Тарек, дрожа, протянул руку. На его ладони лежало серебряное кольцо – изящное, с тонким узором из двух лун и гравировкой, которую Джарван не мог прочесть с такого расстояния, но уже знал, что там написано. Солдаты замерли, ожидая разноса. Или насмешки. Или того и другого сразу.
Джарван взял кольцо. Повертел в пальцах. Оно было маленьким и легким, почти невесомым по сравнению с эфесом сабли.
– Хорошая работа, – сказал он наконец. – «Пока пески не станут реками». Это из старых песен?
– Из «Плача Абнахира», – прошептал Тарек. – Ее любимая баллада.
– У фонтана, говоришь?
– Да, генерал.
– Выйдешь в патруль на час позже. Чтобы успеть до заката.
Тарек заморгал. Солдаты переглянулись. Никто не ожидал, что суровый генерал Джарван, который гонял их на плацу до седьмого пота и штрафовал за расстегнутый ремешок, скажет что-то подобное. А он уже развернулся и вышел из казармы – все так же молча, не проронив больше ни слова.
Но в голове его крутилась одна мысль.
Кольцо. Ему нужно кольцо.
Он шел через дворцовый двор, не замечая ни садовника, подстригавшего гранатовые кусты, ни стражников, отдававших честь, ни Абу, который окликнул его с ветки фигового дерева и, не получив ответа, обиженно фыркнул. Мысли Джарвана были далеко.
Он думал о Ясмин. О том, как она спит, свернувшись клубком, и ее платиновые волосы разметаны по подушке. О том, как она смеется, когда он рассказывает что-то глупое. О том, как она смотрит на него утром, еще сонная, и бормочет: «Ты опять не спишь». О том, как она бросилась к нему на площади после битвы с Мерзостью, не думая об опасности. О том, как она сказала: «Ты заслуживаешь сладкое облако».
Она подарила ему кокосовое желе, а он до сих пор не подарил ей ничего, кроме своей сабли и своего сердца. Сердце – это, конечно, хорошо, но сердце не наденешь на палец.
– Ты уверена, что это хорошая идея? – спросил Джарван, поправляя капюшон ее плаща. – Императрица на улицах, без охраны, в толпе...
– Императрица сегодня не императрица, – она улыбнулась. – Сегодня я просто Ясмин. А ты просто Джарван. И мы идем праздновать.
– А если нас узнают?
– Тогда мы скажем, что мы – переодетые артисты, изображающие императрицу и генерала. По-моему, очень похоже.
Джарван хмыкнул и, кажется, сдался.
Они нырнули в толпу. Никто не обращал на них внимания – слишком много было вокруг других людей в капюшонах, в масках, в ярких праздничных костюмах. Вот прошел человек, с ног до головы закутанный в ленты цвета пламени, – он изображал духа рассвета. Вот танцовщица в одеждах, расшитых золотыми монетами, кружилась под звуки дудука, и ее юбка взлетала колоколом. Вот старик вел на поводке дрессированного песчаного лиса, и лис кланялся прохожим, собирая в шляпу медяки.
Ясмин купила у лоточницы две порции кокосового желе.
– Держи, – она протянула мисочку Джарвану. – Топливо для мозга.
– Ты никогда не забудешь про это, да?
– Ни за что.
Они ели желе, сидя на краю фонтана, и смотрели на праздник. Джарван рассказывал что-то о том, как в академии их заставляли маршировать на параде Солнца шесть часов подряд, а Ясмин смеялась, представляя его – тощего, нескладного кадета, чеканящего шаг под палящим солнцем. Где-то рядом, на площади, грохнул барабан – началось представление театра теней, и толпа зааплодировала.
В этот миг из толпы вылетел мяч.
Тряпичный, сшитый из цветных лоскутов, он ударился о плечо Джарвана и отскочил в сторону. Генерал поймал его одной рукой – мгновенно, рефлекторно, как ловил бы летящий в лицо аркан.
К ним бежали трое мальчишек лет десяти. Они замерли в нескольких шагах, узнав того, в кого попали. Их лица побелели.
– Господин... – пролепетал самый смелый. – Простите... Мы не хотели...
Джарван посмотрел на мяч. Потом на мальчишек. Потом чуть прищурился – и Ясмин на мгновение показалось, что он сейчас рявкнет на них, как на провинившихся солдат.
Вместо этого он сказал:
– Хороший удар. Сильный. Но целься ниже. В корпус, а не в плечо. Тогда вратарь не поймает.
Мальчишки заморгали. Джарван бросил им мяч обратно – тот, кто просил прощения, поймал его и прижал к груди.
– Спасибо, господин! – выдохнул он, и троица умчалась обратно в толпу.
Ясмин смотрела на Джарвана и улыбалась.
– Что? – спросил он.
– Из тебя получился бы хороший отец.
Он промолчал, но его пальцы нашли ее ладонь и сжали – мягко, тепло, обещающе.
Они двинулись дальше. На главной площади, перед бывшим храмом Богини Веселья, кипела работа. Статуи выносили на носилках. Розовый мрамор, из которого они были сделаны, перемалывали в крошку и смешивали с известью, чтобы уложить новые ступени у городского фонтана. Другую статую – ту, что стояла в нише храма, – переделывали под основание для общественного колодца. Люди работали споро, с песнями, и в воздухе висела каменная пыль, похожая на розоватый туман.
– Ее храмов больше нет, – заметила Ясмин.
– Почти, – подтвердил Джарван. – Последний перестроили в приют для сирот. Зара помогала с бумагами. Говорит, это лучшее применение для пустующего здания.
– Зара... Она останется в столице?
– Пока да. Ее дар нужен людям. К тому же, кажется, Тарек вызвался учить ее фехтованию. Или она его – я не разобрал.
Ясмин улыбнулась. Мир менялся. Медленно, трудно, но менялся. И ей нравилось то, во что он превращался.
– Рассвет, – вдруг сказал кто-то в толпе. – Рассвет идет!
Люди замерли. Музыканты опустили инструменты. Танцовщицы остановились. Все лица повернулись на восток, где над барханами занималась тонкая алая полоса.
Солнце вырвалось из-за края пустыни, как сокол, выпущенный из рукавицы. Алое, огромное, оно разрезало небо пополам, и его лучи брызнули золотом по крышам, по куполам, по лицам людей. Толпа ахнула – единым, восторженным вздохом. Кто-то запел гимн, и сотни голосов подхватили его.
С неба вдруг упала первая капля.
За ней – вторая. Третья. Десятки. Сотни. Дождь. Настоящий, живой, пахнущий влагой и свежестью, дождь – над пустыней, над столицей, над толпой, замершей в священном трепете. Такого не было уже много лет. Старики говорили, что дождь на Праздник Солнца – это благословение. Поцелуй богини. Обещание плодородного года.
Люди закричали от радости. Дети подпрыгивали, ловя капли ртом. Женщины смеялись, подставляя ладони. Мужчины хлопали друг друга по плечам. А Ясмин стояла посреди площади, запрокинув голову, и чувствовала, как вода стекает по ее лицу, смешиваясь со слезами – счастливыми, легкими, которых она даже не замечала.
– Дождь, – прошептала она. – Джарван, это дождь!
– Вижу, – он смотрел на нее, а не на небо.
– Ты не смотришь!
– Я смотрю. На самое важное.
Она повернулась к нему. Его темные кудри намокли и прилипли ко лбу, капли блестели на щетине, а глаза – те самые каре-зеленые глаза, которые когда-то смотрели на нее с презрением, потом с настороженным любопытством, потом с теплом, а потом и с любовью, – сияли.
– Иди сюда, – сказал он и притянул ее к себе.
Их губы встретились под дождем. Где-то рядом хлопнул фейерверк – алхимики постарались. В небе расцвели золотые и алые цветы. Толпа закричала, засвистела, зааплодировала. Абу, сидевший на краю корзинки с пахлавой и нагло подчищающий самые сочные кусочки, смахнул каплю дождя с уса и тихо произнес:
– Вот это я понимаю – праздник. Богиня Веселья оценила бы. Если бы не была изгнана в межмировую пустоту. Но, полагаю, ей и там найдется над кем пошутить.
Конец.
Глава 48. Экстра 1. Половина свитка
Если бы кто-то взялся собирать досье на генерала Джарвана ибн-Асада, оно заняло бы от силы половину свитка. В империи, где родословные аристократов тянулись на сорок колен, а биографии советников пестрели интригами и альянсами, Джарван оставался человеком до обидного простым. Родился. Выучился. Служит. Империя. Точка.
Но сам он помнил больше.
Он родился далеко от столицы, в маленьком поселении у южных отрогов. Место называлось Каменный Колодец – три десятка глинобитных домов, одна общая печь, одна пальма и один колодец, воды в котором всегда было в обрез. Отец его, капитан дворцовой стражи в отставке, перебрался туда после ранения, сделавшего его непригодным для службы. Мать умерла родами, и Джарван никогда не знал ее – только по рассказам отца, который к старости стал сентиментален и часто повторял, что у нее были «глаза, как у лани, и характер, как у боевого верблюда».
Первые десять лет жизни Джарван провел, бегая босиком по раскаленным камням. Он был долговязым, тощим мальчишкой с вечно спутанными волосами и коленками, которые не помещались ни в одни штаны. Местные дети дразнили его «журавлем», но он не обижался – журавли, в конце концов, умели летать.
Отец учил его держать меч. Джарван ненавидел меч. Меч был тяжелым, неудобным, и каждый раз, когда мальчик пытался сделать выпад, отец вздыхал и говорил: «Нет, сын. Ты не рубишь дрова. Ты танцуешь. С клинком нужно танцевать». Джарван предпочитал книги – старые свитки по истории и тактике, которые отец привез из столицы. Он читал их запоем, прячась в тени пальмы, и мечтал о великих битвах, в которых побеждают не силой, а умом.
Отец этого не понимал. Но любил его все равно.
В двенадцать лет Джарван чуть не погиб. Они с отцом отправились в соседнее поселение, и по дороге, у старого каньона, мальчик заметил странное сооружение из паутины – плотное, похожее на кокон, свисавшее с каменного выступа. Оно было размером с хорошую тыкву и издавало тихое, едва слышное гудение.
– Не трогай, – сказал отец. – Это гнездо пустынных пауков.
Но Джарван уже бросил в гнездо камень. Просто чтобы посмотреть, что будет.
То, что случилось дальше, он запомнил на всю жизнь. Гнездо лопнуло, и из него хлынул поток – сотни крошечных, с ноготь величиной, пауков песочного цвета. Они двигались так быстро, что глаз не успевал уследить. И все они бежали к Джарвану.
Он побежал. Бежал так, как никогда в жизни, – через каньон, через колючий кустарник, через высохшее русло реки. Пауки не отставали. Они текли за ним, как живой песок, и их топот – тихий, шуршащий, многолапый – звенел в ушах. Джарван бежал полдня. Петлял, как заяц. Прятался в расщелинах. Прыгал с камня на камень. И только к закату, добежав до поселения, понял, что пауки отстали. Они не пошли дальше границы своей территории.
Отец нашел его вечером, сидящего на пороге дома, исцарапанного, запыхавшегося, но целого. Вместо того чтобы отругать, он расхохотался – впервые за долгое время так громко и искренне.
– Теперь ты знаешь, сын, – сказал он, отсмеявшись. – Никогда не трогай то, что тебя не трогает. Особенно если оно размером с тыкву и гудит.
Джарван запомнил. И позже, когда стал генералом, часто повторял этот урок молодым солдатам. Правда, без подробностей о том, как именно он его усвоил.
Первые отношения случились у него в восемнадцать. Ее звали Сафия, она была дочерью лекаря из соседнего городка, и у нее были волосы цвета темного меда и смех, похожий на звон колокольчика. Джарван, тогда еще кадет академии, влюбился без памяти. Он писал ей письма – длинные, путаные, полные цитат из прочитанных книг. Он дарил ей полевые цветы, которые собирал на плацу. Он даже сочинил стихотворение – единственное в своей жизни, – которое начиналось словами: «Твои глаза – как два окопа...»
Сафия, услышав это, расхохоталась так, что у нее потекли слезы. Джарван обиделся. Потом обиделась она – за то, что он обиделся. Потом они помирились. А потом она сказала, что выходит замуж за сына городского судьи, потому что «он надежный и у него есть дом».
– А у меня нет дома? – спросил Джарван.
– У тебя есть меч, – ответила Сафия. – И ты все время где-то. На учениях. На войне. В пустыне. Ты никогда не бываешь рядом.
Это было правдой. Он никогда не бывал рядом. Он был солдатом, и солдатская жизнь не предполагала оседлости. Он вернулся в академию, закопался в учебники и решил, что любовь – это не для него. Слишком сложно. Слишком больно. Слишком много неизвестных.
С тех пор он не позволял себе привязываться. Он был генералом, который стоял у колонны, скрестив руки, и никому не позволял подойти слишком близко.
Пока не появилась она.
Ясмин.
В первый раз он увидел ее на официальном приеме, за месяц до того, как все изменилось. Она сидела на троне – бледная, с потухшим взглядом, с платиновыми волосами, уложенными в сложную прическу, – и молчала. Амир говорил за нее. Советники переглядывались. Джарван стоял у колонны и думал: «Она слаба. Она не продержится и года».
Потом она изменилась.
Не сразу. Сначала он заметил мелочи: как она поправила капюшон перед тем, как войти в зал совета. Как она сжала кулаки, услышав об отравленном колодце. Как она говорила – уже не тихо и робко, а звонко, твердо, с той особенной интонацией, от которой даже скептики подавались вперед. Он видел ее у Змеиного ущелья, с камнем в руке, и думал: «Кто ты такая?»
Потом она заболела. Он стоял у ее дверей, не в силах уйти. Он касался ее лба, проверяя жар, и думал: «Только не умирай».
Теперь она спала рядом с ним. Ее платиновые волосы разметались по подушке, знак Богини Солнца мерцал на плече, и во сне она была не императрицей, а просто женщиной. Его женщиной.
Джарван смотрел на нее и думал о том, что досье на него, пожалуй, придется переписать. Добавить еще половину свитка. Нет, целый свиток. Потому что история его жизни больше не умещалась в три строки. В ней появилась Ясмин.
Глава 49. Экстра 2. Кольцо
Генерал имперских войск восточных земель, командующий гарнизоном столицы и правая рука императрицы, понял, что пропустил нечто важное, когда во вторник, за час до вечернего построения, зашел в казарму и увидел своих солдат сбившимися в кучу. Они стояли вокруг одной из коек и что-то разглядывали с тем сосредоточенным, почти благоговейным выражением, с каким обычно разглядывают карты перед боем. Но сейчас в руках у них была не карта.
Джарван прищурился. Солдаты не заметили его – он умел ходить бесшумно, когда хотел. Он прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди и стал слушать.
– …и вот смотри, – говорил молодой Тарек, тот самый, что сопровождал их в Хашими и к Оку рек, – оно из серебра с чернением. Видишь узор? Это две луны, Сехмет и Ламис. А внутри ободка гравировка: «Пока пески не станут реками».
– Красиво, – выдохнул кто-то из солдат.
– Дорого, небось? – спросил другой.
– Три месяца жалованья, – признался Тарек, и в его голосе прозвучала гордость. – Но она того стоит. Я уже и место выбрал. У фонтана на Площади Астрономов. Там, где мы впервые встретились.
– А она знает?
– Нет, конечно! Я хочу сделать это красиво. При всех. Чтобы запомнила.
Джарван кашлянул.
Солдаты подпрыгнули. Буквально. Тарек побледнел и спрятал кольцо за спину, а остальные вытянулись по стойке смирно с такой скоростью, что один из них едва не опрокинул масляную лампу.
– Генерал! – выдохнул Тарек. – Я… мы… это не то, что вы…
– Кольцо, – произнес Джарван ровно. – Покажи.
Тарек, дрожа, протянул руку. На его ладони лежало серебряное кольцо – изящное, с тонким узором из двух лун и гравировкой, которую Джарван не мог прочесть с такого расстояния, но уже знал, что там написано. Солдаты замерли, ожидая разноса. Или насмешки. Или того и другого сразу.
Джарван взял кольцо. Повертел в пальцах. Оно было маленьким и легким, почти невесомым по сравнению с эфесом сабли.
– Хорошая работа, – сказал он наконец. – «Пока пески не станут реками». Это из старых песен?
– Из «Плача Абнахира», – прошептал Тарек. – Ее любимая баллада.
– У фонтана, говоришь?
– Да, генерал.
– Выйдешь в патруль на час позже. Чтобы успеть до заката.
Тарек заморгал. Солдаты переглянулись. Никто не ожидал, что суровый генерал Джарван, который гонял их на плацу до седьмого пота и штрафовал за расстегнутый ремешок, скажет что-то подобное. А он уже развернулся и вышел из казармы – все так же молча, не проронив больше ни слова.
Но в голове его крутилась одна мысль.
Кольцо. Ему нужно кольцо.
Он шел через дворцовый двор, не замечая ни садовника, подстригавшего гранатовые кусты, ни стражников, отдававших честь, ни Абу, который окликнул его с ветки фигового дерева и, не получив ответа, обиженно фыркнул. Мысли Джарвана были далеко.
Он думал о Ясмин. О том, как она спит, свернувшись клубком, и ее платиновые волосы разметаны по подушке. О том, как она смеется, когда он рассказывает что-то глупое. О том, как она смотрит на него утром, еще сонная, и бормочет: «Ты опять не спишь». О том, как она бросилась к нему на площади после битвы с Мерзостью, не думая об опасности. О том, как она сказала: «Ты заслуживаешь сладкое облако».
Она подарила ему кокосовое желе, а он до сих пор не подарил ей ничего, кроме своей сабли и своего сердца. Сердце – это, конечно, хорошо, но сердце не наденешь на палец.
