— Время ещё есть, — задумчиво произнёс Андрей, глядя на тяжёлое пасмурное небо за окном. До начала темноты оставалось около пяти часов. — Могли бы прокатиться. Не забираться в самую гущу, конечно, но проехать по окраинам нескольких районов.
Он посмотрел на остальных, ища поддержки или возражений.
— Не факт, что мы кого-то найдём. Но если там есть такие же, как мы... адекватные, которые просто боятся или не знают, что делать... им может понадобиться помощь. Или они могут понадобиться нам.
Антон, уже заметно оживившийся после еды, кивнул.
— Я за. Двигаться лучше, чем сидеть и ждать. Только ехать осторожно, без лишнего шума.
Аня, обычно сдержанная, тоже не стала возражать.
— С медицинской точки зрения, расширение социального круга в ситуации длительного стресса — фактор выживания. Да и если кому-то потребуется медицинская помощь... лучше, чтобы она была оказана вовремя. Но только если это не ловушка.
Степан Валерьевич хмыкнул, поправляя бандаж.
— Логично. Только план нужен. Не просто так кататься. Маршрут наметим по тихим улицам, вдалеке от тех дымов. Увидели движение — не подъезжаем сразу, оцениваем издалека. И рации на первом канале. Я бы тут остался, пост, конечно, надо охранять, — продолжил Степан Валерьевич, и в его голосе зазвучала твёрдая, командирская нота. — Но я с вами поеду. Потому что пока вы с оружием на «вы» — это я за вас головой отвечаю. — Он приоткрыл полы своей куртки, показав рукоять пистолета в кобуре на поясе. — Пока не сдадите мне экзамен так, чтобы я был уверен, что вы сами себя не застрелите по незнанию, — ни пистолета, ни, тем более, автомата в руки не получите. Вы сейчас — мои глаза, уши и голос в рации. А ствол — это моя забота. Понятно?
Антон нахмурился, его пальцы непроизвольно сжались.
— Степан Валерьевич, да мы же не дети. Пару инструкций — и с пистолетом разберёмся. А если нарвёмся на таких же, как те... отморозки, что тебя изувечили? Они явно были вооружены. Без железа мы — лёгкая добыча.
Степан Валерьевич усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья.
— Разберётесь, говоришь? Отлично. Первая же отдача — и ты себе яйца, прости за выражение, прострелишь. Или ногу товарищу. Или меня в спину. — Он посмотрел на Антона пристально. — А насчёт тех уродов... их было двое. И возможно, они валяются в собственной блевотине, их главное оружие сейчас — это похмелье и полное отсутствие мозгов. С такими я и без ствола справлюсь. А вот с вооружённым и трезвым противником... — он хлопнул себя по кобуре, — ...это уже моя работа. Ваша — вовремя их заметить и дать команду «уноси ноги». Понял?
Логика была железной и неприятной. Антон хотел было найти контраргумент, но слова застряли в горле. Всё, что он мог представить, — это картина собственной неумелой пальбы, которая заканчивается криком боли. Он сглотнул, опустил взгляд и молча, с досадой, кивнул. Протест был подавлен не авторитетом, а холодной, неоспоримой правдой.
Решение Степана Валерьевича было не просто прихотью. Это была холодная тактика. Он ехал не только как наблюдатель, но и как единственный вооружённый элемент в группе, беря на себя всю огневую ответственность. Это освобождало остальных для наблюдения и анализа, но и чётко обозначало иерархию в ситуации потенциальной опасности. Они были разведгруппой, а он — их прикрытием и, в случае чего, последним аргументом.
Усталость отступила перед новым вызовом. Они снова садились в машины, но теперь не за ресурсами, а за самым ценным и самым непредсказуемым — за людьми. За надеждой найти в безлюдном городе не врагов, а союзников.
Для разведки города они решили не разделяться. Две машины — больше глаз, больше обзор, да и чувство безопасности крепче. Головным шёл «форик» с Антоном за рулём и Аней на пассажирском сиденье — её задача была внимательно смотреть по сторонам. За ними, на расстоянии полусотни метров, следовал внедорожник Антона, который вёл Андрей, а рядом с ним, как суровый инструктор и вооружённый аргумент, сидел Степан Валерьевич.
Въехав в район Вторая речка, они сбавили газ до минимального и поползли по центральным улицам, медленно, как хищники, изучающие территорию. Затем начали заныривать в тихие дворы — где стояли мёртвые коробки домов с пустыми балконами.
Проезжая мимо своего дома, Андрей невольно нажал на тормоз. Машина замерла. Его взгляд прилип к окнам его квартиры на пятом этаже — к тому самому заклеенному скотчем окну. Степан Валерьевич, сидевший рядом, ничего не сказал. Не стал одёргивать, не стал подгонять. Он просто молчал, давая человеку прожить этот момент. Через минуту Андрей резко выдохнул, вжал педаль газа, и внедорожник рванул вперёд, догоняя ушедший вперёд «форик».
Они двигались дальше, по улице Бородинской в сторону площади Багратиона. И вдруг в салоне резко, оглушительно зашумела рация. Из динамика донёсся встревоженный, сдавленный голос Ани:
— Стоп! Стоп! Я вижу... слева, на территории детского сада, за забором... в беседке. Там ребёнок. Он только что спрятался. Повторяю, вижу ребёнка!
Машины замерли у обочины. Не сговариваясь, Аня и Андрей вышли и начали медленно, без резких движений, приближаться к забору детского сада. Антон и Степан Валерьевич остались в машинах, готовые в любой момент подъехать или дать по рации сигнал тревоги.
Аня шла впереди, её взгляд был прикован к одной из ярких беседок на территории детского сада. И она действительно увидела — среди пёстрых столбов мелькнуло движение, а затем показалось грязное, испуганное личико. Девочка, лет семи, в грязном платьице, прижалась к внутренней стенке беседки.
— Привет... — тихо, почти шёпотом, позвала Аня, останавливаясь в паре метров от забора. — Мы не причиним тебе зла.
Девочка не шевелилась, её широкие глаза были полны немого ужаса. Андрей, соблюдая дистанцию, подошёл ближе, остановившись чуть позади Ани. Он молчал, давая Ане с её мягким голосом вести диалог.
— Меня зовут Аня, — продолжала она тем же ровным, дружелюбным тоном, медленно приседая, чтобы быть на одном уровне с ребёнком. — А это — дядя Андрей. Мы хорошие. Не бойся. Что ты тут делаешь?
Девочка наконец пошевелилась. Она сделала робкий шаг вперёд, потом ещё один и оказалась у самого забора, цепляясь тонкими пальцами за него. Её губы дрожали.
— Мама... — прошептала она так тихо, что слова едва долетели. — Мама ушла и не вернулась... Я жду её уже... давно.
Аня медленно кивнула, и её сердце сжалось. Она бросила взгляд на Андрея, в котором читалась одна и та же мысль: «Ещё одна сирота апокалипсиса». Но сейчас нужно было действовать осторожно.
— Мы поможем тебе, — мягко сказала Аня. — Хочешь выйти оттуда? Мы можем отвезти тебя в безопасное место. Где тепло и есть еда.
Девочка смотрела на них, и в её взгляде шла борьба между страхом перед незнакомцами и инстинктом выживания, требующим искать тепло и защиту.
Аня продолжала мягко расспрашивать. Девочку звали Соня.
— Я хотела есть, — тихо, по слогам, объяснила Соня. — Мама долго не приходила. Я пошла в магазин... чтобы найти еды. А потом... приехала машина с двумя дядями. Они меня увидели и стали кричать, побежали за мной. Они странно шатались и упали. Я забежала за дом и пролезла под забором сюда и спряталась. Они меня не нашли и ушли.
Она замолчала, её нижняя губа задрожала.
— Тётя Аня... а что значит «целочка»?
У Ани на лице на мгновение застыло выражение леденящего шока. У Андрея резко свело скулы.
— Сонечка... — голос Ани на секунду сорвался, но она взяла себя в руки, сохраняя спокойный тон. — Где ты это слово услышала?
— Они... те дяди... они так кричали, когда бежали, — прошептала девочка, и в её глазах снова вспыхнул испуг. — «Держи целочку!» Что это значит?
Аня посмотрела на Андрея. На его обычно сдержанном лице сейчас бушевала отчётливая ярость, искажавшая его черты.
— Андрей, — тихо, но с такой стальной чёткостью, что это прозвучало как приказ, произнесла Аня, не отрывая взгляда от Сони. — Отойди к машинам, пожалуйста.
Его взгляд на секунду задержался на ней, полный немого вопроса и гнева, но он молча развернулся и быстрыми, тяжёлыми шагами направился к машинам, где у внедорожника уже стояли Антон и Степан Валерьевич.
— Что случилось? — тут же спросил Антон, видя его лицо. — Ребёнок в порядке?
Андрей, подойдя вплотную, выдохнул сквозь стиснутые зубы, и его шёпот был похож на шипение раскалённого металла.
— Твою мать... Они... они за ней охотились, суки. Девочка... её двое мужиков преследовали. Кричали... — он сглотнул, не в силах произнести это слово при Степане Валерьевиче.
Но старик всё понял по его лицу. Без лишних вопросов, движимый каким-то внутренним знанием, Степан Валерьевич резко развернулся и с силой ударил кулаком по двери внедорожника. Металл глухо, болезненно загудел.
— Выблядки... — прошипел Степан Валерьевич, и в этом одном слове, вырвавшемся из его перекошенного яростью лица, звучала такая древняя, первобытная злоба, что у Антона по спине пробежали мурашки. — Я этих ублюдков... я их... своими руками... К ребенку, блять! Доебались!
Он тяжело, с присвистом дышал, пытаясь загнать обратно ту чёрную ярость, что рвалась наружу. Антон стоял бледный, сначала не понимая, а потом, когда до него дошёл смысл, его собственное лицо исказилось от ужаса.
— Спокойно, — сквозь зубы сказал Андрей, больше самому себе. — Спокойно. Надо её забрать. Сейчас же. — Он посмотрел на обоих. — И наша задача теперь... меняется. Мы не просто ищем людей. Мы этих... тварей должны найти. И кончить. По-тихому. Навсегда. Понятно?
Антон молча, но с такой же ледяной решимостью кивнул. Внешняя угроза, бывшая до этого абстрактным «Лексом» или «неизвестными», которые разгромили торговый центр, обрела чудовищно конкретные, омерзительные очертания. Они нашли не просто выжившего ребёнка. Они нашли жертву. И это превращало их из группы спасения в отряд возмездия.
Спустя несколько минут они заметили, как Аня, всё ещё разговаривая с девочкой, медленно пошла вдоль забора, указывая на что-то рукой. Андрей, не раздумывая, рванул к ней рысью. Когда он подбежал, то увидел, как Соня ловко и быстро протискивается в узкую лазейку под забором. Аня тут же, как только девочка оказалась снаружи, мягко, но крепко обняла её, прижимая к себе, заслоняя своим телом от мира.
Андрей, видя эту сцену, перешёл на шаг и уже спокойно, чтобы не напугать, подошёл к ним.
— Молодец, — тихо сказал он, глядя на Аню, а потом опустился на корточки перед Соней. — Теперь ты в безопасности. Мы тебя не обидим. Тебе нужна новая, чистая одежда. И нужно поесть. Мы тебе поможем.
Он поднял взгляд на Аню.
— Тут недалеко есть детский магазин. Там должно быть всё, что нужно.
Аня кивнула, не отпуская девочку из объятий.
— Идём. Сонечка, хочешь выбрать себе красивое платье? И, может, игрушку?
В глазах девочки, ещё полных слёз, мелькнула первая, слабая искорка чего-то, отдалённо напоминающего интерес.
Подойдя к машинам, Аня осторожно представила Соню Антону и Степану Валерьевичу.
— Сонечка, это наши друзья. Антон и Степан Валерьевич.
Степан Валерьевич, не раздумывая, медленно присел на корточки, стараясь не напугать ребёнка. Его грубые, покрытые шрамами пальцы нежно погладили девочку по голове. Он что-то хотел сказать, но слова застряли в горле, и он лишь сжал губы, быстро моргнув, чтобы согнать навернувшуюся влагу с глаз. В его взгляде, обычно таком колючем, сейчас была бездонная печаль и отцовская нежность.
Антон, всё ещё бледный и потрясённый, осторожно протянул руку.
— Привет, Соня. Меня зовут Антон.
Девочка робко пожала его ладонь своими маленькими холодными пальчиками и посмотрела на него грустным взглядом, от которого у Антона сжалось сердце с новой силой.
В этот момент Андрей обратился к мужчинам. Его голос был приглушённым, но в нём не было ни паники, ни сомнений — лишь холодная, отточенная деловитость, как на стройплощадке перед сложной задачей.
— Её нужно накормить. И переодеть. Тут рядом есть детский магазин. Поедем туда немедленно.
Он не спрашивал и не предлагал. Он озвучивал новый план. Антон и Степан Валерьевич не стали ничего говорить. Они просто кивнули — коротко, резко, с одинаковым пониманием в глазах.
Эта девочка и её история стали холодным душем, отрезвившим их от суеты банального выживания. Они задумались о том, что мир не просто опустел. Он раскололся. В нём остались не только потерянные души вроде них или одинокие чудаки вроде Лекса. В нём выжила и самая тёмная, самая гнилая человеческая грязь.
Девочка Соня своим испуганным взглядом и простым вопросом прочертила чёткую линию. По одну сторону — они. Те, кто, даже потеряв всё, пытается сохранить хоть крупицу человечности, порядка, взаимопомощи. По другую — те, для кого исчезновение правил стало зелёным светом для самых животных инстинктов.
Дорога до магазина была короткой, но за это время небо успело почернеть, и хлынул резкий, холодный дождь. Крупные капли барабанили по крышам машин, заливая стёкла, превращая мир за окном в размытое, серое месиво.
Парковка перед детским магазином была совершенно пустой, и под косыми струями дождя она казалась не просто заброшенной, а вымершей навсегда. Асфальт блестел, как мокрая кожа какого-то гигантского мёртвого животного. Яркие вывески магазина, ещё вчера такие привлекательные, теперь мокли под ливнем, выглядели жалкими и ненужными, как новогодние игрушки после праздника.
Андрей быстро припарковал машину прямо у входа. Взял монтировку и направился к входной двери магазина.
Шум дождя заглушал все другие звуки, создавая иллюзию уединения, но Андрей понимал — это не так. Такой шум мог скрыть и приближение другой машины, и чьи-то шаги. Андрей, не теряя времени, несколькими точными и сильными ударами монтировки высадил стеклянную дверь магазина. Разбитое стекло упало с приглушённым, почти не слышным в грохоте ливня звоном.
Он быстро заглянул внутрь, оценивая обстановку одним взглядом: тишина, порядок, полки, полные товаров. Ни следов мародёрства, ни признаков жизни.
— Всё чисто, — коротко бросил он через плечо и жестом пригласил Аню с Соней внутрь.
Он проводил их вглубь магазина, к яркому отделу детской одежды всех цветов и размеров.
— Берите всё, что нужно, — сказал он Ане, его голос в полумраке магазина звучал глухо. — Одежда, обувь, нижнее бельё. И, — он сделал особый акцент, — игрушки. Обязательно игрушки.
Аня, держа за руку притихшую Соню, кивнула. Затем тихо добавила:
— Андрей, подожди, пожалуйста, на улице. Нам нужно... немного времени.
Он посмотрел на неё, потом на девочку, которая робко смотрела на плюшевого медведя на ближайшей полке, и всё понял. Ей нужно было не просто выбрать вещи. Ей нужно было создать для ребёнка крошечный островок нормальности, интимности, где нет мужских взглядов и тяжёлого дыхания страха.
— Хорошо, — просто сказал он. — Я буду снаружи. Кричи, если что.
И, развернувшись, он направился к разбитому входу, оставляя их среди ярких тканей и мягких игрушек, в этом странном, застывшем мире детства, который теперь стал убежищем для одной маленькой, перепуганной души. Он встал у входа, прислонившись к косяку, судорожно закурил, его взгляд, острый и напряжённый, принялся сканировать пустынную улицу.
Докурив, Андрей поднёс рацию ко рту. Шум дождя заставлял его говорить громче.
Он посмотрел на остальных, ища поддержки или возражений.
— Не факт, что мы кого-то найдём. Но если там есть такие же, как мы... адекватные, которые просто боятся или не знают, что делать... им может понадобиться помощь. Или они могут понадобиться нам.
Антон, уже заметно оживившийся после еды, кивнул.
— Я за. Двигаться лучше, чем сидеть и ждать. Только ехать осторожно, без лишнего шума.
Аня, обычно сдержанная, тоже не стала возражать.
— С медицинской точки зрения, расширение социального круга в ситуации длительного стресса — фактор выживания. Да и если кому-то потребуется медицинская помощь... лучше, чтобы она была оказана вовремя. Но только если это не ловушка.
Степан Валерьевич хмыкнул, поправляя бандаж.
— Логично. Только план нужен. Не просто так кататься. Маршрут наметим по тихим улицам, вдалеке от тех дымов. Увидели движение — не подъезжаем сразу, оцениваем издалека. И рации на первом канале. Я бы тут остался, пост, конечно, надо охранять, — продолжил Степан Валерьевич, и в его голосе зазвучала твёрдая, командирская нота. — Но я с вами поеду. Потому что пока вы с оружием на «вы» — это я за вас головой отвечаю. — Он приоткрыл полы своей куртки, показав рукоять пистолета в кобуре на поясе. — Пока не сдадите мне экзамен так, чтобы я был уверен, что вы сами себя не застрелите по незнанию, — ни пистолета, ни, тем более, автомата в руки не получите. Вы сейчас — мои глаза, уши и голос в рации. А ствол — это моя забота. Понятно?
Антон нахмурился, его пальцы непроизвольно сжались.
— Степан Валерьевич, да мы же не дети. Пару инструкций — и с пистолетом разберёмся. А если нарвёмся на таких же, как те... отморозки, что тебя изувечили? Они явно были вооружены. Без железа мы — лёгкая добыча.
Степан Валерьевич усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья.
— Разберётесь, говоришь? Отлично. Первая же отдача — и ты себе яйца, прости за выражение, прострелишь. Или ногу товарищу. Или меня в спину. — Он посмотрел на Антона пристально. — А насчёт тех уродов... их было двое. И возможно, они валяются в собственной блевотине, их главное оружие сейчас — это похмелье и полное отсутствие мозгов. С такими я и без ствола справлюсь. А вот с вооружённым и трезвым противником... — он хлопнул себя по кобуре, — ...это уже моя работа. Ваша — вовремя их заметить и дать команду «уноси ноги». Понял?
Логика была железной и неприятной. Антон хотел было найти контраргумент, но слова застряли в горле. Всё, что он мог представить, — это картина собственной неумелой пальбы, которая заканчивается криком боли. Он сглотнул, опустил взгляд и молча, с досадой, кивнул. Протест был подавлен не авторитетом, а холодной, неоспоримой правдой.
Решение Степана Валерьевича было не просто прихотью. Это была холодная тактика. Он ехал не только как наблюдатель, но и как единственный вооружённый элемент в группе, беря на себя всю огневую ответственность. Это освобождало остальных для наблюдения и анализа, но и чётко обозначало иерархию в ситуации потенциальной опасности. Они были разведгруппой, а он — их прикрытием и, в случае чего, последним аргументом.
Усталость отступила перед новым вызовом. Они снова садились в машины, но теперь не за ресурсами, а за самым ценным и самым непредсказуемым — за людьми. За надеждой найти в безлюдном городе не врагов, а союзников.
Для разведки города они решили не разделяться. Две машины — больше глаз, больше обзор, да и чувство безопасности крепче. Головным шёл «форик» с Антоном за рулём и Аней на пассажирском сиденье — её задача была внимательно смотреть по сторонам. За ними, на расстоянии полусотни метров, следовал внедорожник Антона, который вёл Андрей, а рядом с ним, как суровый инструктор и вооружённый аргумент, сидел Степан Валерьевич.
Въехав в район Вторая речка, они сбавили газ до минимального и поползли по центральным улицам, медленно, как хищники, изучающие территорию. Затем начали заныривать в тихие дворы — где стояли мёртвые коробки домов с пустыми балконами.
Проезжая мимо своего дома, Андрей невольно нажал на тормоз. Машина замерла. Его взгляд прилип к окнам его квартиры на пятом этаже — к тому самому заклеенному скотчем окну. Степан Валерьевич, сидевший рядом, ничего не сказал. Не стал одёргивать, не стал подгонять. Он просто молчал, давая человеку прожить этот момент. Через минуту Андрей резко выдохнул, вжал педаль газа, и внедорожник рванул вперёд, догоняя ушедший вперёд «форик».
Они двигались дальше, по улице Бородинской в сторону площади Багратиона. И вдруг в салоне резко, оглушительно зашумела рация. Из динамика донёсся встревоженный, сдавленный голос Ани:
— Стоп! Стоп! Я вижу... слева, на территории детского сада, за забором... в беседке. Там ребёнок. Он только что спрятался. Повторяю, вижу ребёнка!
Глава 11
Машины замерли у обочины. Не сговариваясь, Аня и Андрей вышли и начали медленно, без резких движений, приближаться к забору детского сада. Антон и Степан Валерьевич остались в машинах, готовые в любой момент подъехать или дать по рации сигнал тревоги.
Аня шла впереди, её взгляд был прикован к одной из ярких беседок на территории детского сада. И она действительно увидела — среди пёстрых столбов мелькнуло движение, а затем показалось грязное, испуганное личико. Девочка, лет семи, в грязном платьице, прижалась к внутренней стенке беседки.
— Привет... — тихо, почти шёпотом, позвала Аня, останавливаясь в паре метров от забора. — Мы не причиним тебе зла.
Девочка не шевелилась, её широкие глаза были полны немого ужаса. Андрей, соблюдая дистанцию, подошёл ближе, остановившись чуть позади Ани. Он молчал, давая Ане с её мягким голосом вести диалог.
— Меня зовут Аня, — продолжала она тем же ровным, дружелюбным тоном, медленно приседая, чтобы быть на одном уровне с ребёнком. — А это — дядя Андрей. Мы хорошие. Не бойся. Что ты тут делаешь?
Девочка наконец пошевелилась. Она сделала робкий шаг вперёд, потом ещё один и оказалась у самого забора, цепляясь тонкими пальцами за него. Её губы дрожали.
— Мама... — прошептала она так тихо, что слова едва долетели. — Мама ушла и не вернулась... Я жду её уже... давно.
Аня медленно кивнула, и её сердце сжалось. Она бросила взгляд на Андрея, в котором читалась одна и та же мысль: «Ещё одна сирота апокалипсиса». Но сейчас нужно было действовать осторожно.
— Мы поможем тебе, — мягко сказала Аня. — Хочешь выйти оттуда? Мы можем отвезти тебя в безопасное место. Где тепло и есть еда.
Девочка смотрела на них, и в её взгляде шла борьба между страхом перед незнакомцами и инстинктом выживания, требующим искать тепло и защиту.
Аня продолжала мягко расспрашивать. Девочку звали Соня.
— Я хотела есть, — тихо, по слогам, объяснила Соня. — Мама долго не приходила. Я пошла в магазин... чтобы найти еды. А потом... приехала машина с двумя дядями. Они меня увидели и стали кричать, побежали за мной. Они странно шатались и упали. Я забежала за дом и пролезла под забором сюда и спряталась. Они меня не нашли и ушли.
Она замолчала, её нижняя губа задрожала.
— Тётя Аня... а что значит «целочка»?
У Ани на лице на мгновение застыло выражение леденящего шока. У Андрея резко свело скулы.
— Сонечка... — голос Ани на секунду сорвался, но она взяла себя в руки, сохраняя спокойный тон. — Где ты это слово услышала?
— Они... те дяди... они так кричали, когда бежали, — прошептала девочка, и в её глазах снова вспыхнул испуг. — «Держи целочку!» Что это значит?
Аня посмотрела на Андрея. На его обычно сдержанном лице сейчас бушевала отчётливая ярость, искажавшая его черты.
— Андрей, — тихо, но с такой стальной чёткостью, что это прозвучало как приказ, произнесла Аня, не отрывая взгляда от Сони. — Отойди к машинам, пожалуйста.
Его взгляд на секунду задержался на ней, полный немого вопроса и гнева, но он молча развернулся и быстрыми, тяжёлыми шагами направился к машинам, где у внедорожника уже стояли Антон и Степан Валерьевич.
— Что случилось? — тут же спросил Антон, видя его лицо. — Ребёнок в порядке?
Андрей, подойдя вплотную, выдохнул сквозь стиснутые зубы, и его шёпот был похож на шипение раскалённого металла.
— Твою мать... Они... они за ней охотились, суки. Девочка... её двое мужиков преследовали. Кричали... — он сглотнул, не в силах произнести это слово при Степане Валерьевиче.
Но старик всё понял по его лицу. Без лишних вопросов, движимый каким-то внутренним знанием, Степан Валерьевич резко развернулся и с силой ударил кулаком по двери внедорожника. Металл глухо, болезненно загудел.
— Выблядки... — прошипел Степан Валерьевич, и в этом одном слове, вырвавшемся из его перекошенного яростью лица, звучала такая древняя, первобытная злоба, что у Антона по спине пробежали мурашки. — Я этих ублюдков... я их... своими руками... К ребенку, блять! Доебались!
Он тяжело, с присвистом дышал, пытаясь загнать обратно ту чёрную ярость, что рвалась наружу. Антон стоял бледный, сначала не понимая, а потом, когда до него дошёл смысл, его собственное лицо исказилось от ужаса.
— Спокойно, — сквозь зубы сказал Андрей, больше самому себе. — Спокойно. Надо её забрать. Сейчас же. — Он посмотрел на обоих. — И наша задача теперь... меняется. Мы не просто ищем людей. Мы этих... тварей должны найти. И кончить. По-тихому. Навсегда. Понятно?
Антон молча, но с такой же ледяной решимостью кивнул. Внешняя угроза, бывшая до этого абстрактным «Лексом» или «неизвестными», которые разгромили торговый центр, обрела чудовищно конкретные, омерзительные очертания. Они нашли не просто выжившего ребёнка. Они нашли жертву. И это превращало их из группы спасения в отряд возмездия.
Спустя несколько минут они заметили, как Аня, всё ещё разговаривая с девочкой, медленно пошла вдоль забора, указывая на что-то рукой. Андрей, не раздумывая, рванул к ней рысью. Когда он подбежал, то увидел, как Соня ловко и быстро протискивается в узкую лазейку под забором. Аня тут же, как только девочка оказалась снаружи, мягко, но крепко обняла её, прижимая к себе, заслоняя своим телом от мира.
Андрей, видя эту сцену, перешёл на шаг и уже спокойно, чтобы не напугать, подошёл к ним.
— Молодец, — тихо сказал он, глядя на Аню, а потом опустился на корточки перед Соней. — Теперь ты в безопасности. Мы тебя не обидим. Тебе нужна новая, чистая одежда. И нужно поесть. Мы тебе поможем.
Он поднял взгляд на Аню.
— Тут недалеко есть детский магазин. Там должно быть всё, что нужно.
Аня кивнула, не отпуская девочку из объятий.
— Идём. Сонечка, хочешь выбрать себе красивое платье? И, может, игрушку?
В глазах девочки, ещё полных слёз, мелькнула первая, слабая искорка чего-то, отдалённо напоминающего интерес.
Подойдя к машинам, Аня осторожно представила Соню Антону и Степану Валерьевичу.
— Сонечка, это наши друзья. Антон и Степан Валерьевич.
Степан Валерьевич, не раздумывая, медленно присел на корточки, стараясь не напугать ребёнка. Его грубые, покрытые шрамами пальцы нежно погладили девочку по голове. Он что-то хотел сказать, но слова застряли в горле, и он лишь сжал губы, быстро моргнув, чтобы согнать навернувшуюся влагу с глаз. В его взгляде, обычно таком колючем, сейчас была бездонная печаль и отцовская нежность.
Антон, всё ещё бледный и потрясённый, осторожно протянул руку.
— Привет, Соня. Меня зовут Антон.
Девочка робко пожала его ладонь своими маленькими холодными пальчиками и посмотрела на него грустным взглядом, от которого у Антона сжалось сердце с новой силой.
В этот момент Андрей обратился к мужчинам. Его голос был приглушённым, но в нём не было ни паники, ни сомнений — лишь холодная, отточенная деловитость, как на стройплощадке перед сложной задачей.
— Её нужно накормить. И переодеть. Тут рядом есть детский магазин. Поедем туда немедленно.
Он не спрашивал и не предлагал. Он озвучивал новый план. Антон и Степан Валерьевич не стали ничего говорить. Они просто кивнули — коротко, резко, с одинаковым пониманием в глазах.
Эта девочка и её история стали холодным душем, отрезвившим их от суеты банального выживания. Они задумались о том, что мир не просто опустел. Он раскололся. В нём остались не только потерянные души вроде них или одинокие чудаки вроде Лекса. В нём выжила и самая тёмная, самая гнилая человеческая грязь.
Девочка Соня своим испуганным взглядом и простым вопросом прочертила чёткую линию. По одну сторону — они. Те, кто, даже потеряв всё, пытается сохранить хоть крупицу человечности, порядка, взаимопомощи. По другую — те, для кого исчезновение правил стало зелёным светом для самых животных инстинктов.
Дорога до магазина была короткой, но за это время небо успело почернеть, и хлынул резкий, холодный дождь. Крупные капли барабанили по крышам машин, заливая стёкла, превращая мир за окном в размытое, серое месиво.
Парковка перед детским магазином была совершенно пустой, и под косыми струями дождя она казалась не просто заброшенной, а вымершей навсегда. Асфальт блестел, как мокрая кожа какого-то гигантского мёртвого животного. Яркие вывески магазина, ещё вчера такие привлекательные, теперь мокли под ливнем, выглядели жалкими и ненужными, как новогодние игрушки после праздника.
Андрей быстро припарковал машину прямо у входа. Взял монтировку и направился к входной двери магазина.
Шум дождя заглушал все другие звуки, создавая иллюзию уединения, но Андрей понимал — это не так. Такой шум мог скрыть и приближение другой машины, и чьи-то шаги. Андрей, не теряя времени, несколькими точными и сильными ударами монтировки высадил стеклянную дверь магазина. Разбитое стекло упало с приглушённым, почти не слышным в грохоте ливня звоном.
Он быстро заглянул внутрь, оценивая обстановку одним взглядом: тишина, порядок, полки, полные товаров. Ни следов мародёрства, ни признаков жизни.
— Всё чисто, — коротко бросил он через плечо и жестом пригласил Аню с Соней внутрь.
Он проводил их вглубь магазина, к яркому отделу детской одежды всех цветов и размеров.
— Берите всё, что нужно, — сказал он Ане, его голос в полумраке магазина звучал глухо. — Одежда, обувь, нижнее бельё. И, — он сделал особый акцент, — игрушки. Обязательно игрушки.
Аня, держа за руку притихшую Соню, кивнула. Затем тихо добавила:
— Андрей, подожди, пожалуйста, на улице. Нам нужно... немного времени.
Он посмотрел на неё, потом на девочку, которая робко смотрела на плюшевого медведя на ближайшей полке, и всё понял. Ей нужно было не просто выбрать вещи. Ей нужно было создать для ребёнка крошечный островок нормальности, интимности, где нет мужских взглядов и тяжёлого дыхания страха.
— Хорошо, — просто сказал он. — Я буду снаружи. Кричи, если что.
И, развернувшись, он направился к разбитому входу, оставляя их среди ярких тканей и мягких игрушек, в этом странном, застывшем мире детства, который теперь стал убежищем для одной маленькой, перепуганной души. Он встал у входа, прислонившись к косяку, судорожно закурил, его взгляд, острый и напряжённый, принялся сканировать пустынную улицу.
Докурив, Андрей поднёс рацию ко рту. Шум дождя заставлял его говорить громче.
