— Si, don Марко, — Лучано кивнул, в его глазах мелькнуло мрачное удовлетворение. Он был солдатом, и понимал язык силы и иерархии.
Марко снова повернулся к окну, ожидая. Неаполь вступал в новый день не подозревая, что в одном из палаццо на самом верху решается судьба как минимум трёх человек: девушки, увидевшей слишком много, брата, проявившего безрассудную слабость, и босса не осмелившегося этому противостоять. И над всем этим возвышалась фигура Марко Бонетти — молодого, невероятно красивого и абсолютно беспощадного дона, готового раздавить любую угрозу своему правлению, даже если эта угроза носила его собственную фамилию и кровь. Чужая игра начиналась. И Марко был тем, кто всегда делал первый ход.
*Stronzo–засранец
Три дня. Семьдесят два часа, которые растянулись в липкую, бесконечную ленту кошмара наяву. Пожарные приехали слишком поздно. К утру от дома соседей остался лишь почерневший остов, зияющий пустыми глазницами окон, и едкий запах гари, въевшийся в одежду, в волосы, в самые стены их дома. И в память.
В местных новостях сообщили сухо: «Причины пожара устанавливаются. Жертвами, по предварительным данным, стали двое жильцов». Двое наркоманов. Но для Софии это были просто люди, парень и девушка. София узнала их из репортажа и с тех пор не могла забыть.
Она не могла нормально спать. Каждую ночь ее будил один и тот же звук, воображаемый хруст ветки под ее же ногой. Затем поворот головы Данте. Его взгляд. И затем пламя, которое она видела в окне. Она была свидетелем. Первым и, возможно, единственным, кто мог бы спасти жизни тех двоих. Но она промолчала.
Мама что-то заподозрила. Как же иначе, если дочь бледная, как простыня, вздрагивает от звона посуды и отводит глаза при любом разговоре о пожаре?
— Ты вся на нервах, детка, — говорила она, наливая Софии успокоительный чай. — Это понятно, такой ужас по соседству. Но они сами виноваты. Если бы не курили в постели ничего бы этого не произошло.
«Если бы ты только знала, мама, — думала София, глядя в кружку. — Если бы я не струсила, возможно их удалось бы спасти. И что настоящий ужас не пепел, оставшийся от сгоревшего дома, а парень из моего колледжа, который безумно мне нравился и, который сейчас, наверное, решает, что со мной делать».
Колледж стал для нее полосой препятствий. Она кралась по коридорам, вжимаясь в стены, ее взгляд постоянно метался, выискивая в толпе темные волосы и рост, выделяющийся среди других. Она перестала ходить на математику, притворяясь больной, пряталась в библиотеке. Но бегство не могло длиться вечно.
Это случилось в четверг, на истории искусств — единственном предмете, который она по наивности считала безопасным, потому что Данте Бонетти, казалось, не интересовался Ренессансом. Аудитория была почти полной, когда она зашла, опустив голову. Она выбрала место у окна, в самом конце ряда, и уткнулась в конспекты, создавая вокруг себя невидимый барьер.
Но ощущение пришло раньше звука. Волна напряженной тишины, прокатилась по рядам. Чей-то сдавленный вздох. Легкий шепот. София медленно, как будто против воли, подняла глаза.
Он шел по проходу. Не спеша, его взгляд скользнул по сидящим студентам, и они замирали под ним, как мыши под взглядом удава, девчонки с восхищением, парни с завистью. Он был в простой черной водолазке и темных джинсах, но на нем они выглядели как дорогой костюм. На его лице не было ни капли напряжения, только спокойная, почти скучающая уверенность. Как и у всех мужчин Бонетти, у него роскошные черные волосы и точеные черты лица с темными глазами, которые притягивали и грозили утопить своей интенсивностью.
Его курс был определён заранее. Он шёл прямиком к ее ряду.
Сердце Софии заколотилось, застревая в горле. «Нет. Нет, пожалуйста, нет». Она опустила голову так низко, что почти уперлась лбом в холодную столешницу, молясь, чтобы он прошел мимо.
Шаги замедлились. Остановились. Рядом с ней скрипнуло отодвигаемое кресло.
Он сел рядом. Не через одно, не через два. Прямо рядом. Его плечо было в сантиметре от ее плеча. От него пахло дорогим одеколоном, холодным воздухом и чем-то неуловимо опасным, как запах озона перед грозой.
София перестала дышать. Весь мир сузился до пятна стола перед ней, до звука его ровного дыхания. Она чувствовала исходящее от него тепло, и ей казалось, что она вот-вот сгорит, как тот дом.
Лектор что-то говорил о Караваджо, о драме и светотени, но слова доносились до нее как из-под толстого слоя воды.
Он не смотрел на нее. Он достал блокнот, положил на стол телефон. Изобразил подобие интереса к происходящему. Агония длилась десять минут. Десять вечностей. София сидела недвижимо, ее пальцы сжали ручку так, что побелели костяшки. Она была готова к тому, что он что-то скажет, что-то ужасное, громкое, публичное.
Но когда он заговорил, его голос был так тих, что лишь она одна могла это услышать. Он не повернул к ней головы. Его взгляд ни на минуту не оторвался от лектора.
— Дай телефон.
Голос был низким, ровным, без угрозы. В этом и была вся угроза. Это был приказ, не терпящий возражений. Простой. Прямой. Как удар стилетом.
У Софии перехватило дыхание. В глазах потемнело. Все ее страхи, все ночные кошмары материализовались в этих двух словах. Он знал. Он знал, что она снимала. И теперь он пришел забрать доказательства.
Она медленно, будто на эшафоте, повернула голову. Впервые за эти дни она увидела его так близко. Идеально выбритый подбородок. Тонкий шрам над бровью, который она никогда не замечала издалека. И глаза — темные, глубокие, лишенные всякой эмоции, кроме холодного любопытства к ее реакции.
— Я.. — ее голос сорвался на шепоте. — Я не...
— Телефон, — повторил он, и в интонации появилась стальная нетерпеливая нотка. Он все еще не смотрел на нее, играя в эту жуткую игру притворства.
София почувствовала, как по спине бегут мурашки. Отказаться? Поднять панику? Кричать? Но что она скажет? «Помогите, сын мафиози отбирает у меня телефон!»? Это был бы смертный приговор ей и ее родителям. Это была бы насмешка. Все в этом городе знали, кто он. Никто не встал бы на ее защиту.
Ее пальцы, холодные и непослушные, поползли в сумку, лежавшую в ящике парты. Она сглотнула ком в горле, чувствуя, как предает саму себя, своих родных, тех двоих, которые сгорели в доме. Она достала телефон. Старый, в потёртом чехле. В нём вся её жизнь. Ключ ко всему её существованию.
Она положила его на стол между ними, стараясь не смотреть на экран, где еще висели уведомления от подруг.
Его рука, с длинными пальцами и идеально подстриженными ногтями, накрыла аппарат. Движение было быстрым и точным. Он не стал его сразу проверять. Просто убрал в карман своей куртки, висевшей на спинке стула.
— Спасибо, — тихо сказал он, и в этом слове была ледяная насмешка.
Через минуту отодвинул стул и встал. Так же спокойно, как и вошел. Не обращая внимания на удивленные взгляды однокурсников и даже не глядя на лектора, он вышел из аудитории.
Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
София сидела, глядя в пустое пространство рядом. На столе не было телефона. Не было доказательств. Но у нее было ощущение, будто он забрал не устройство, а кусок ее души. Он вошел в ее жизнь, сел рядом и забрал часть ее себе. И самое ужасное было в том, с какой легкостью это произошло. Она даже не пискнула.
Лекция продолжалась. Караваджо и его драматичные полотна казались теперь жалкой пародией на ту драму, что только что разыгралась здесь, в этой комнате.
Некоторое время после того, как прозвенел звонок, София не двигалась. Она медленно собирала свои вещи, чувствуя себя пустой и разбитой и когда аудитория опустела она вышла в коридор. Её взгляд тут же упал на противоположную сторону.
Там, прислонившись к стене стоял Данте Бонетти. В его руке был ее телефон. Он смотрел прямо на нее, и в его глазах читалось всё то же холодное любопытство.
Он поднял руку с телефоном, показывая его ей. Потом, не отрывая взгляда, он медленно, почти демонстративно, опустил его в карман своих джинсов.
Сообщение было ясным: «Я могу забрать твою жизнь так же легко, как забрал этот телефон. И я еще не решил, что с ней делать».
Развернувшись, он растворился в толпе студентов. А София осталась стоять, понимая, что ее молчание в ту ночь было только первым, самым маленьким шагом в пропасть. И теперь от него зависело упадёт она вниз, чтобы разбиться о камни или воспарит в небо.
На следующий день София увидела его вновь на уроке истории искусства. Тело ее было одним сплошным напряженным нервом, но внутри царила ледяная, отчаянная решимость. Бежать было некуда. Прятаться бесполезно. Оставалось одно - попытаться найти компромисс, чтобы управлять ураганом, что вошел в ее жизнь.
Она увидела его, когда заходила в аудиторию. Данте стоял у окна в конце коридора, отгороженный от любопытных взглядов невидимой стеной. Он смотрел не на нее, а куда-то вдаль, и в его позе читалась не просто уверенность, а привычка доминировать над пространством.
София, сделав глубокий вдох, прошла мимо и зашла в аудиторию. Она не стала занимать свое прежнее место у окна. Вместо этого она села в центре ряда, оставив стул справа от себя свободным. Это было приглашение. Жест смиренной овцы, подставляющей шею, но надеющейся, что волк, проникнувшись, лишь прикоснется к ней и отойдет.
Он вошел, когда уже началась лекция. Его взгляд сразу нашел ее, скользнул по пустому стулу, и в уголке его губ дрогнула тень чего-то, что можно было с натяжкой принять за усмешку. Он прошел по проходу и без лишних слов опустился на зарезервированное для него место.
София не дышала, ожидая повторения вчерашнего кошмара. Но он просто достал блокнот, откинулся на спинку стула и уставился на преподавателя.
Агония молчания длилась пятнадцать минут. София слушала, как профессор говорит о хрупкости жизни и силе женской руки, держащей клинок, и ей казалось, что это самый сюрреалистичный момент в ее жизни. Наконец, она не выдержала, наклонилась к нему, будто желая что-то уточнить по лекции, и прошептала, едва слышно:
— Я сделала только одно видео.
Данте медленно повернул к ней голову. Его взгляд был тяжелым, оценивающим.
— Я знаю, — так же тихо ответил он и вытащив телефон из кармана положил перед ней. — Иначе ты бы не сидела здесь.
Его ответ обескуражил. Он следил за ней? Или был настолько уверен в своем психологическом превосходстве? Она решила продолжить, ее голос дрожал, но она заставляла себя говорить.
— Мне жаль... что так вышло. Что я оказалась не в то время и не в том месте.
Он внимательно посмотрел на нее, изучая ее бледное, напряженное лицо.
— В нашем мире, София, в нашей реальности (в мире мафии) опасность может подстерегать, в любой момент. Нет "безопасных мест" и "безопасного времени". Ты всегда на фронте, даже если не слышно выстрелов.
— Я заметила, — выдохнула она, глядя на свои дрожащие руки. — Поверь, я заметила.
Он ничего не ответил, снова повернувшись к лектору. София почувствовала, как страх внутри нее начинает медленно превращаться в нечто иное, в острое, жгучее желание выжить любой ценой. Она снова наклонилась.
— Я умею хранить секреты, — сказала, и на этот раз в ее голосе послышалась стабильность, которой она сама от себя не ожидала. — Я всю жизнь их храню.
Данте снова посмотрел на нее. На этот раз дольше. Казалось, его заинтересовала эта перемена.
— Это ценно, — кивнул он почти незаметно. — Но одного умения мало. Нужна еще и дисциплина. И понимание последствий.
— Я начинаю их понимать, — тут же ответила София.
Он замер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Не к ней, а к ее попытке анализировать, а не просто паниковать.
— Это цветочки, — тихо и четко произнес он. Это была скрытая угроза. — Ягоды тебе вряд ли захочется попробовать.
Лекция подходила к концу. София понимала, что ее время на исходе. Она сделала последнюю, отчаянную попытку.
— Данте — впервые назвав его по имени, и почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. — Я не хочу проблем. Ни для себя, ни для моей семьи. Я просто хочу жить.
Он отложил ручку и, наконец, повернулся к ней полностью, его темные глаза впились в нее с нескрываемым интересом.
— Жизнь — это и есть проблема, София, — сказал он, и в его голосе снова прозвучала усталость. — Вопрос лишь в том, насколько она сложна. Сейчас твоя жизнь усложнилась. Но ее можно упростить. Для этого нужно делать только две вещи: молчать и не мешать.
— Я не мешаю, — быстро сказала она.
— Пока, — поправил он ее. — Пока ты не мешаешь и молчишь, ты жива.
Зазвенел звонок. Данте отодвинул стул и встал. Он собрал свои вещи и уже собрался уйти, но задержался на секунду, глядя на нее сверху вниз.
— Твои разговоры милые, — произнес он, и в его тоне было что-то почти отеческое. — Но не переигрывай. Располагать к себе такого как я опасно. И не только потому, что я не такой белый и пушистый как тебе хотелось бы, но посмотри за мою спину и ты увидишь там настоящего Монстра и зовут его Марко Бонетти. Те, кто знаком с ним бояться даже имя его произносить вслух.
С этими словами он развернулся и пошел к выходу. София не двигалась, осмысливая его слова. Он видел ее насквозь. Видел ее жалкие попытки завоевать его доверие, ее страх, ее отчаяние. Но он не остановил ее. Лишь слегка пригрозил и дал ей правила, по которым теперь она должна жить. Молчать и не мешать.
Она посмотрела на его удаляющуюся спину и поняла, что ее главной задачей теперь было не просто выжить, а научиться ходить по этому канату, натянутому между страхом и надеждой. И самый большой страх вызывал даже не он, а тень его брата, невидимое присутствие которого она ощущала в каждом его слове.
Мысль жужжала в голове Софии назойливой, больной мухой: «Мне нужно перестать думать об этом». «Этом» было все: горящий дом, молчаливый укор пепла, проникающий даже сюда, в ее комнату, и самое главное — он. Данте Бонетти. Его взгляд, его слова, его уверенность. Она сходила с ума, и сейчас ничего не могла с этим поделать.
Вошла в квартиру, механически щелкнула замком и прислонилась спиной к двери, закрыв глаза. Дом встретил её тишиной. Спасительной, гулкой тишиной. Мама и отец работали в ночную смену.
Она бросила сумку на диван и, движимая нервной энергией, направилась на кухню. Руки сами потянулись к кастрюле, пакету с пастой, банке с томатным соусом. Привычные действия налить воды, посолить, зажечь конфорку, должны были успокоить, вернуть ощущение нормальности. Нож в ее руке дрожал, когда она нарезала лук, она не могла сказать отчего от резкого запаха или от внутренней дрожи. Она пыталась сосредоточиться на закипании воды, на звуке своего дыхания, вытесняя из головы темные глаза и низкий голос, преследовавшие ее весь день. Это был ее дом, ее крепость. Здесь она была в безопасности. Она должна была быть в безопасности.
Она едва заметила движение позади себя, в гостиной. Прежде чем успела обернуться, ее грубо толкнули вперед, бедро болезненно ударилось о торчащий угол кухонной стойки. Чья-то сильная рука аккуратно прижала ее руки к телу, а ладонь плотно закрыла рот, заглушив рождающийся крик.
Осознанный ужас, холодный и острый, пронзил ее до костей. Она замерла, не могла двигаться, не могла думать, казалось, на целую вечность время остановилось.
Марко снова повернулся к окну, ожидая. Неаполь вступал в новый день не подозревая, что в одном из палаццо на самом верху решается судьба как минимум трёх человек: девушки, увидевшей слишком много, брата, проявившего безрассудную слабость, и босса не осмелившегося этому противостоять. И над всем этим возвышалась фигура Марко Бонетти — молодого, невероятно красивого и абсолютно беспощадного дона, готового раздавить любую угрозу своему правлению, даже если эта угроза носила его собственную фамилию и кровь. Чужая игра начиналась. И Марко был тем, кто всегда делал первый ход.
*Stronzo–засранец
Прода от 11.01.2026, 12:00
ГЛАВА 2
Три дня. Семьдесят два часа, которые растянулись в липкую, бесконечную ленту кошмара наяву. Пожарные приехали слишком поздно. К утру от дома соседей остался лишь почерневший остов, зияющий пустыми глазницами окон, и едкий запах гари, въевшийся в одежду, в волосы, в самые стены их дома. И в память.
В местных новостях сообщили сухо: «Причины пожара устанавливаются. Жертвами, по предварительным данным, стали двое жильцов». Двое наркоманов. Но для Софии это были просто люди, парень и девушка. София узнала их из репортажа и с тех пор не могла забыть.
Она не могла нормально спать. Каждую ночь ее будил один и тот же звук, воображаемый хруст ветки под ее же ногой. Затем поворот головы Данте. Его взгляд. И затем пламя, которое она видела в окне. Она была свидетелем. Первым и, возможно, единственным, кто мог бы спасти жизни тех двоих. Но она промолчала.
Мама что-то заподозрила. Как же иначе, если дочь бледная, как простыня, вздрагивает от звона посуды и отводит глаза при любом разговоре о пожаре?
— Ты вся на нервах, детка, — говорила она, наливая Софии успокоительный чай. — Это понятно, такой ужас по соседству. Но они сами виноваты. Если бы не курили в постели ничего бы этого не произошло.
«Если бы ты только знала, мама, — думала София, глядя в кружку. — Если бы я не струсила, возможно их удалось бы спасти. И что настоящий ужас не пепел, оставшийся от сгоревшего дома, а парень из моего колледжа, который безумно мне нравился и, который сейчас, наверное, решает, что со мной делать».
Колледж стал для нее полосой препятствий. Она кралась по коридорам, вжимаясь в стены, ее взгляд постоянно метался, выискивая в толпе темные волосы и рост, выделяющийся среди других. Она перестала ходить на математику, притворяясь больной, пряталась в библиотеке. Но бегство не могло длиться вечно.
Это случилось в четверг, на истории искусств — единственном предмете, который она по наивности считала безопасным, потому что Данте Бонетти, казалось, не интересовался Ренессансом. Аудитория была почти полной, когда она зашла, опустив голову. Она выбрала место у окна, в самом конце ряда, и уткнулась в конспекты, создавая вокруг себя невидимый барьер.
Но ощущение пришло раньше звука. Волна напряженной тишины, прокатилась по рядам. Чей-то сдавленный вздох. Легкий шепот. София медленно, как будто против воли, подняла глаза.
Он шел по проходу. Не спеша, его взгляд скользнул по сидящим студентам, и они замирали под ним, как мыши под взглядом удава, девчонки с восхищением, парни с завистью. Он был в простой черной водолазке и темных джинсах, но на нем они выглядели как дорогой костюм. На его лице не было ни капли напряжения, только спокойная, почти скучающая уверенность. Как и у всех мужчин Бонетти, у него роскошные черные волосы и точеные черты лица с темными глазами, которые притягивали и грозили утопить своей интенсивностью.
Его курс был определён заранее. Он шёл прямиком к ее ряду.
Сердце Софии заколотилось, застревая в горле. «Нет. Нет, пожалуйста, нет». Она опустила голову так низко, что почти уперлась лбом в холодную столешницу, молясь, чтобы он прошел мимо.
Шаги замедлились. Остановились. Рядом с ней скрипнуло отодвигаемое кресло.
Он сел рядом. Не через одно, не через два. Прямо рядом. Его плечо было в сантиметре от ее плеча. От него пахло дорогим одеколоном, холодным воздухом и чем-то неуловимо опасным, как запах озона перед грозой.
София перестала дышать. Весь мир сузился до пятна стола перед ней, до звука его ровного дыхания. Она чувствовала исходящее от него тепло, и ей казалось, что она вот-вот сгорит, как тот дом.
Лектор что-то говорил о Караваджо, о драме и светотени, но слова доносились до нее как из-под толстого слоя воды.
Он не смотрел на нее. Он достал блокнот, положил на стол телефон. Изобразил подобие интереса к происходящему. Агония длилась десять минут. Десять вечностей. София сидела недвижимо, ее пальцы сжали ручку так, что побелели костяшки. Она была готова к тому, что он что-то скажет, что-то ужасное, громкое, публичное.
Но когда он заговорил, его голос был так тих, что лишь она одна могла это услышать. Он не повернул к ней головы. Его взгляд ни на минуту не оторвался от лектора.
— Дай телефон.
Голос был низким, ровным, без угрозы. В этом и была вся угроза. Это был приказ, не терпящий возражений. Простой. Прямой. Как удар стилетом.
У Софии перехватило дыхание. В глазах потемнело. Все ее страхи, все ночные кошмары материализовались в этих двух словах. Он знал. Он знал, что она снимала. И теперь он пришел забрать доказательства.
Она медленно, будто на эшафоте, повернула голову. Впервые за эти дни она увидела его так близко. Идеально выбритый подбородок. Тонкий шрам над бровью, который она никогда не замечала издалека. И глаза — темные, глубокие, лишенные всякой эмоции, кроме холодного любопытства к ее реакции.
— Я.. — ее голос сорвался на шепоте. — Я не...
— Телефон, — повторил он, и в интонации появилась стальная нетерпеливая нотка. Он все еще не смотрел на нее, играя в эту жуткую игру притворства.
София почувствовала, как по спине бегут мурашки. Отказаться? Поднять панику? Кричать? Но что она скажет? «Помогите, сын мафиози отбирает у меня телефон!»? Это был бы смертный приговор ей и ее родителям. Это была бы насмешка. Все в этом городе знали, кто он. Никто не встал бы на ее защиту.
Ее пальцы, холодные и непослушные, поползли в сумку, лежавшую в ящике парты. Она сглотнула ком в горле, чувствуя, как предает саму себя, своих родных, тех двоих, которые сгорели в доме. Она достала телефон. Старый, в потёртом чехле. В нём вся её жизнь. Ключ ко всему её существованию.
Она положила его на стол между ними, стараясь не смотреть на экран, где еще висели уведомления от подруг.
Его рука, с длинными пальцами и идеально подстриженными ногтями, накрыла аппарат. Движение было быстрым и точным. Он не стал его сразу проверять. Просто убрал в карман своей куртки, висевшей на спинке стула.
— Спасибо, — тихо сказал он, и в этом слове была ледяная насмешка.
Через минуту отодвинул стул и встал. Так же спокойно, как и вошел. Не обращая внимания на удивленные взгляды однокурсников и даже не глядя на лектора, он вышел из аудитории.
Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
София сидела, глядя в пустое пространство рядом. На столе не было телефона. Не было доказательств. Но у нее было ощущение, будто он забрал не устройство, а кусок ее души. Он вошел в ее жизнь, сел рядом и забрал часть ее себе. И самое ужасное было в том, с какой легкостью это произошло. Она даже не пискнула.
Лекция продолжалась. Караваджо и его драматичные полотна казались теперь жалкой пародией на ту драму, что только что разыгралась здесь, в этой комнате.
Некоторое время после того, как прозвенел звонок, София не двигалась. Она медленно собирала свои вещи, чувствуя себя пустой и разбитой и когда аудитория опустела она вышла в коридор. Её взгляд тут же упал на противоположную сторону.
Там, прислонившись к стене стоял Данте Бонетти. В его руке был ее телефон. Он смотрел прямо на нее, и в его глазах читалось всё то же холодное любопытство.
Он поднял руку с телефоном, показывая его ей. Потом, не отрывая взгляда, он медленно, почти демонстративно, опустил его в карман своих джинсов.
Сообщение было ясным: «Я могу забрать твою жизнь так же легко, как забрал этот телефон. И я еще не решил, что с ней делать».
Развернувшись, он растворился в толпе студентов. А София осталась стоять, понимая, что ее молчание в ту ночь было только первым, самым маленьким шагом в пропасть. И теперь от него зависело упадёт она вниз, чтобы разбиться о камни или воспарит в небо.
Прода от 12.01.2026, 12:05
ГЛАВА 3
На следующий день София увидела его вновь на уроке истории искусства. Тело ее было одним сплошным напряженным нервом, но внутри царила ледяная, отчаянная решимость. Бежать было некуда. Прятаться бесполезно. Оставалось одно - попытаться найти компромисс, чтобы управлять ураганом, что вошел в ее жизнь.
Она увидела его, когда заходила в аудиторию. Данте стоял у окна в конце коридора, отгороженный от любопытных взглядов невидимой стеной. Он смотрел не на нее, а куда-то вдаль, и в его позе читалась не просто уверенность, а привычка доминировать над пространством.
София, сделав глубокий вдох, прошла мимо и зашла в аудиторию. Она не стала занимать свое прежнее место у окна. Вместо этого она села в центре ряда, оставив стул справа от себя свободным. Это было приглашение. Жест смиренной овцы, подставляющей шею, но надеющейся, что волк, проникнувшись, лишь прикоснется к ней и отойдет.
Он вошел, когда уже началась лекция. Его взгляд сразу нашел ее, скользнул по пустому стулу, и в уголке его губ дрогнула тень чего-то, что можно было с натяжкой принять за усмешку. Он прошел по проходу и без лишних слов опустился на зарезервированное для него место.
София не дышала, ожидая повторения вчерашнего кошмара. Но он просто достал блокнот, откинулся на спинку стула и уставился на преподавателя.
Агония молчания длилась пятнадцать минут. София слушала, как профессор говорит о хрупкости жизни и силе женской руки, держащей клинок, и ей казалось, что это самый сюрреалистичный момент в ее жизни. Наконец, она не выдержала, наклонилась к нему, будто желая что-то уточнить по лекции, и прошептала, едва слышно:
— Я сделала только одно видео.
Данте медленно повернул к ней голову. Его взгляд был тяжелым, оценивающим.
— Я знаю, — так же тихо ответил он и вытащив телефон из кармана положил перед ней. — Иначе ты бы не сидела здесь.
Его ответ обескуражил. Он следил за ней? Или был настолько уверен в своем психологическом превосходстве? Она решила продолжить, ее голос дрожал, но она заставляла себя говорить.
— Мне жаль... что так вышло. Что я оказалась не в то время и не в том месте.
Он внимательно посмотрел на нее, изучая ее бледное, напряженное лицо.
— В нашем мире, София, в нашей реальности (в мире мафии) опасность может подстерегать, в любой момент. Нет "безопасных мест" и "безопасного времени". Ты всегда на фронте, даже если не слышно выстрелов.
— Я заметила, — выдохнула она, глядя на свои дрожащие руки. — Поверь, я заметила.
Он ничего не ответил, снова повернувшись к лектору. София почувствовала, как страх внутри нее начинает медленно превращаться в нечто иное, в острое, жгучее желание выжить любой ценой. Она снова наклонилась.
— Я умею хранить секреты, — сказала, и на этот раз в ее голосе послышалась стабильность, которой она сама от себя не ожидала. — Я всю жизнь их храню.
Данте снова посмотрел на нее. На этот раз дольше. Казалось, его заинтересовала эта перемена.
— Это ценно, — кивнул он почти незаметно. — Но одного умения мало. Нужна еще и дисциплина. И понимание последствий.
— Я начинаю их понимать, — тут же ответила София.
Он замер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Не к ней, а к ее попытке анализировать, а не просто паниковать.
— Это цветочки, — тихо и четко произнес он. Это была скрытая угроза. — Ягоды тебе вряд ли захочется попробовать.
Лекция подходила к концу. София понимала, что ее время на исходе. Она сделала последнюю, отчаянную попытку.
— Данте — впервые назвав его по имени, и почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. — Я не хочу проблем. Ни для себя, ни для моей семьи. Я просто хочу жить.
Он отложил ручку и, наконец, повернулся к ней полностью, его темные глаза впились в нее с нескрываемым интересом.
— Жизнь — это и есть проблема, София, — сказал он, и в его голосе снова прозвучала усталость. — Вопрос лишь в том, насколько она сложна. Сейчас твоя жизнь усложнилась. Но ее можно упростить. Для этого нужно делать только две вещи: молчать и не мешать.
— Я не мешаю, — быстро сказала она.
— Пока, — поправил он ее. — Пока ты не мешаешь и молчишь, ты жива.
Зазвенел звонок. Данте отодвинул стул и встал. Он собрал свои вещи и уже собрался уйти, но задержался на секунду, глядя на нее сверху вниз.
— Твои разговоры милые, — произнес он, и в его тоне было что-то почти отеческое. — Но не переигрывай. Располагать к себе такого как я опасно. И не только потому, что я не такой белый и пушистый как тебе хотелось бы, но посмотри за мою спину и ты увидишь там настоящего Монстра и зовут его Марко Бонетти. Те, кто знаком с ним бояться даже имя его произносить вслух.
С этими словами он развернулся и пошел к выходу. София не двигалась, осмысливая его слова. Он видел ее насквозь. Видел ее жалкие попытки завоевать его доверие, ее страх, ее отчаяние. Но он не остановил ее. Лишь слегка пригрозил и дал ей правила, по которым теперь она должна жить. Молчать и не мешать.
Она посмотрела на его удаляющуюся спину и поняла, что ее главной задачей теперь было не просто выжить, а научиться ходить по этому канату, натянутому между страхом и надеждой. И самый большой страх вызывал даже не он, а тень его брата, невидимое присутствие которого она ощущала в каждом его слове.
Прода от 13.01.2026, 11:54
ГЛАВА 4
Мысль жужжала в голове Софии назойливой, больной мухой: «Мне нужно перестать думать об этом». «Этом» было все: горящий дом, молчаливый укор пепла, проникающий даже сюда, в ее комнату, и самое главное — он. Данте Бонетти. Его взгляд, его слова, его уверенность. Она сходила с ума, и сейчас ничего не могла с этим поделать.
Вошла в квартиру, механически щелкнула замком и прислонилась спиной к двери, закрыв глаза. Дом встретил её тишиной. Спасительной, гулкой тишиной. Мама и отец работали в ночную смену.
Она бросила сумку на диван и, движимая нервной энергией, направилась на кухню. Руки сами потянулись к кастрюле, пакету с пастой, банке с томатным соусом. Привычные действия налить воды, посолить, зажечь конфорку, должны были успокоить, вернуть ощущение нормальности. Нож в ее руке дрожал, когда она нарезала лук, она не могла сказать отчего от резкого запаха или от внутренней дрожи. Она пыталась сосредоточиться на закипании воды, на звуке своего дыхания, вытесняя из головы темные глаза и низкий голос, преследовавшие ее весь день. Это был ее дом, ее крепость. Здесь она была в безопасности. Она должна была быть в безопасности.
Она едва заметила движение позади себя, в гостиной. Прежде чем успела обернуться, ее грубо толкнули вперед, бедро болезненно ударилось о торчащий угол кухонной стойки. Чья-то сильная рука аккуратно прижала ее руки к телу, а ладонь плотно закрыла рот, заглушив рождающийся крик.
Осознанный ужас, холодный и острый, пронзил ее до костей. Она замерла, не могла двигаться, не могла думать, казалось, на целую вечность время остановилось.
