— Ты не понимаешь, что ты…
— Я точно знаю, что я делаю, — перебила она, наклонившись ещё ближе.
Она не отступила. Её дыхание смешивалось с его дыханием. Тёплое, прерывистое, слишком близкое.
— Я вижу тебя насквозь, Адонис. Ты напуган.
Его губы слегка приоткрылись — он быстро, судорожно втянул воздух, будто собирался нырнуть в ледяную воду и не был уверен, что выплывет. Румянец залил его шею, поднялся выше, к скулам, к ушам.
— Я не…
— Да, — отрезала Тария. Её голос был твёрдым, как камень.
Она смотрела прямо ему в глаза — спокойно, безжалостно. Так смотрят в лицо буре, зная, что та всё равно придёт.
— Ты боишься, что тебя сочтут слабым. Боишься ошибиться. Боишься оказаться не тем человеком, которого все хотят видеть.
Её ладонь поднялась к его груди — не чтобы оттолкнуть, а чтобы почувствовать, как быстро бьётся его сердце под тонкой тканью рубашки.
Она чувствовала каждый удар. Быстрый. Неровный. Живой.
Адонис сжал зубы — так сильно, что его челюсть заныла. Его пальцы, всё ещё лежавшие на её запястье, дрогнули, а потом переместились выше. На плечо. Легли тяжело, сомкнулись, но не для того, чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе. Совсем чуть-чуть. На полдюйма, не больше. Но пространство между ними сжалось, и воздух стал гуще.
Его дыхание участилось — теперь оно касалось её лица, обжигало губы, щеки, веки. Тепло его тела просачивалось сквозь её простую тунику.
— Мне не нравится, когда на меня давят, — произнёс он хрипло. Голос сел — сорвался на середине фразы, будто он не пользовался им так долго.
— Тебе не нравится, когда тебе бросают вызов, — поправила Тария, не отводя взгляда. — Это разные вещи.
Его пальцы впились в её плечо — не больно, но с явным, пульсирующим напряжением. Она чувствовала, как дрожит его рука. Совсем чуть-чуть — но дрожит.
— Тебе это нравится, да? — выдохнул он почти ей в губы. — Видеть меня таким.
— Мне понравится, когда ты перестанешь прятаться, — ответила Тария и сильнее прижала большой палец к его груди. — Перестань прикрываться именем своего отца. Красивыми словами. Улыбками, которые ничего не стоят.
Другая его рука наконец опустилась — тяжело, уверенно — и легла на её бедро. Сквозь ткань штанов Тария почувствовала жар его ладони, и этот жар поднимался выше, расходился по телу, как круги по воде от брошенного камня.
— А что, если я не хочу переставать? — спросил он. Его голос стал ниже, почти мурлыкающим, но в нём слышалась сталь. — Что, если мне нравится, как всё есть?
Тария наклонилась так, что её губы оказались почти у его уха. Она чувствовала запах его пота — после долгого дня, после работы, после бега. Он пах не вином и духами, как в первый раз. Он пах человеком.
— Ты не знаешь, что тебе нравится, — пробормотала она. — Ты знаешь только то, что тебе удобно.
Его передёрнуло.
Всем телом — от плеч до бёдер — как от удара. Рука на её бедре сжалась, пальцы впились в ткань, в мышцу под ней, и он притянул её к себе — резко, почти грубо. Пространство между ними исчезло полностью.
— Ты слишком много болтаешь, — выдохнул он, и его губы коснулись её щеки.
— Даже если я замолчу, тебе от этого не станет легче, — сказала Тария. Она чуть отстранилась — ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза — и приподняла бровь. — Ты найдёшь другую проблему. Я буду слишком громко дышать. Слишком долго смотреть на тебя. Слишком шумно думать.
Адонис прерывисто вздохнул. Его пальцы сжались на её бедре снова — сильнее, чем прежде, до хруста в собственных суставах. Жар его тела проникал сквозь одежду, смешивался с её собственным жаром, и Тария не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое.
Его взгляд метался от её лица к губам и обратно — быстро, как маятник, как нож, который не знает, куда упасть.
— Ты невыносима, — пробормотал он.
В его голосе не было настоящей злости. Было что-то другое — сдавленное, тёмное, опасное.
— А ты предсказуем, — возразила Тария, не отступая ни на миллиметр. — Ты думаешь, что если подойдёшь достаточно близко, то сможешь меня отпугнуть.
Тария не отвела взгляда, когда перехватила его руку на своём бедре и медленно отвела её в сторону, отрывая от своего тела.
— Или отвлечь меня, — закончила она.
На его челюсти дёрнулся мускул — быстрый, судорожный спазм под тонкой кожей.
— Может я действительно хочу тебя отвлечь?
— Тогда ты был бы глупцом, если бы думал, что сможешь, — сказала она, понизив голос до шёпота, который был слышен только ему. — Я не одна из твоих придворных девиц, которая падает в обморок от твоего шёпота на ушко.
После этих слов его глаза потемнели окончательно. Они стали почти чёрными в тусклом свете факелов, пляшущем на стенах. Зрачки расширились, заняв всю радужку, и в них не было ничего, кроме неё — её отражения, её лица, её губ.
Его рука, которую она только что оторвала от своего бедра, поднялась медленно, почти невесомо. Большой палец провёл по её щеке — от скулы до подбородка — и остановился там, под самым краем губ.
— Нет, — согласился он хрипло. Голос сорвался, как у мальчишки. — Ты не такая.
А потом его губы коснулись её губ.
Это случилось так быстро, что Тария не успела ни отстраниться, ни ответить. Поцелуй был коротким — одна секунда, не больше — и в то же время в нём было что-то долгое, бесконечное, то, что не измерить обычным временем.
Когда он отстранился, его глаза оставались закрытыми, словно растягивая мгновение. Ресницы дрожали — мелко, беспокойно, как крылья пойманной бабочки.
Когда он их открыл, в них горело что-то, чему Тария не знала названия.
— Что это было? — спросила она.
В её голосе прозвучало удивление — настоящее, не сыгранное. Она не пыталась его скрыть. Потому что не ожидала. Не сейчас. Не так.
Его губы медленно растянулись в улыбке. Не в той привычной, ленивой, которой он прикрывался от мира. В другой — тёплой, почти довольной, почти опасной.
— Думаю, — пробормотал он, и его голос всё ещё был хриплым — в нём не было ни капли притворства, — что я наконец-то нашёл кое-что, что может тебя отвлечь.
Его большой палец скользнул по изгибу её нижней губы — медленно, почти невесомо, как перо. Другая его рука вернулась на её бедре, сжимала ткань.
Его тело оставалось прижатым к её телу — грудь к груди, бёдра к бёдрам. Воздух между ними исчез, растворился, сгорел. Вместо него было что-то другое — электрическое, живое.
Его ухмылка стала шире.
— Ты любишь говорить о трудностях, — сказал он низким, дразнящим голосом, и под этим голосом чувствовалась какая-то более глубокая нота — вибрация, от которой у Тарии перехватило дыхание. — Но мне интересно… насколько сложной задачей ты бы стала, если бы я действительно решил тебя добиться?
Тария смотрела на него ещё мгновение.
Слишком близко. Слишком тепло. Слишком опасно.
Его пальцы всё ещё касались её лица, а в тёмных глазах застыло что-то, от чего внутри неприятно сжималось. Не насмешка. Не привычная игра.
Хуже.
Искренность.
Именно это заставило её опомниться.
Тария резко перехватила его запястье и оттолкнула от себя так сильно, что Адонис ударился плечом о каменную стену.
— Кретин, — выдохнула она почти зло.
Он моргнул, явно не ожидав такого резкого движения. Потом коротко усмехнулся, проводя языком по внутренней стороне щеки.
— Вот значит как?
— Ты вообще понимаешь, что творишь?
— А ты? — мгновенно бросил он в ответ.
Тария уже отступала назад, пытаясь вернуть себе привычное хладнокровие, но сердце всё ещё колотилось слишком быстро. Его поцелуй до сих пор ощущался на губах раздражающим теплом.
Адонис оттолкнулся от стены и шагнул к ней.
— Ты говоришь так, будто я напал на тебя с ножом.
— Не льсти себе.
— Тогда в чём проблема?
Она открыла рот — и ничего не сказала.
Потому что проблема была именно в этом.
В том, что она не знала. В том, как легко он сумел выбить её из равновесия. В том, что на одно короткое мгновение ей не захотелось отстраняться.
Адонис внимательно смотрел на неё, и в его взгляде вдруг мелькнуло понимание. Опасное. Точное.
Уголок его губ дёрнулся.
— О-о, — тихо протянул он. — Так вот оно что.
— Заткнись.
— Ты испугалась.
Тария резко вскинула голову.
— Не говори глупостей.
— Нет, — он сделал ещё шаг ближе, и теперь в его голосе снова появилась эта раздражающая уверенность. — Испугалась. Ты можешь сколько угодно рычать на меня, Тария, но ты сбежала сразу же, как только перестала контролировать ситуацию.
Её пальцы сжались в кулаки.
— Я не сбегаю.
Адонис тихо рассмеялся.
— Тогда почему ты сейчас стоишь словно ожидая, что я собираюсь тебя укусить?
— Придурок.
— Трусиха.
Это слово ударило сильнее, чем должно было. Тария смерила его ледяным взглядом, резко развернулась и пошла прочь по коридору.
— Тария, — окликнул он уже без смеха.
Она даже не обернулась.
Шаги гулко отдавались по камню. Факелы дрожали на стенах, бросая рваные тени. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, и от этого она злилась ещё сильнее.
На него. На себя. На этот проклятый дворец.
Она свернула в первый попавшийся коридор, потом ещё раз, почти не замечая дороги. Лишь бы уйти подальше от его голоса, от его взгляда, от ощущения чужих пальцев на своей коже.
Тария только спустя несколько минут поняла, что вокруг стало слишком тихо.
Здесь не было слуг. Не слышалось смеха придворных. Даже факелы горели реже.
Коридор оказался узким и полутёмным, с высокими окнами, через которые лился холодный вечерний свет. Она раздражённо выдохнула и толкнула первую попавшуюся дверь.
Та неожиданно легко открылась.
Комната внутри была погружена в полумрак. Пахло лекарственными травами, воском и чем-то металлическим.
В огромной кровати сидел мальчик. Тонкий. Слишком бледный. На вид — не старше девяти лет.
Он вздрогнул так сильно, будто Тария ворвалась с оружием, и резко поднял голову. Книга, которую он держал на коленях, с глухим стуком упала на пол.
Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга.
У мальчика были светлые волосы и светло-зелёные глаза — удивительно взрослые для такого худого, болезненного ребёнка.
Он первым нарушил тишину.
— Ты… не служанка.
Голос у него оказался тихим и хриплым, словно он редко им пользовался.
Тария медленно отпустила дверную ручку.
Гнев внутри ещё бурлил, но теперь к нему примешалось растерянное недоумение.
— А ты не похож на того, кто должен жить в такой огромной комнате один.
Мальчик моргнул.
Потом очень осторожно спросил:
— Ты та самая дикарка из степи?
Тария устало прикрыла глаза.
— Боги… уже и сюда дошло.
— Глава 8. Пой, ветер, пой —
Мальчишка попытался приподняться на локтях, но его тут же согнул сухой, болезненный кашель. Тонкие плечи вздрогнули, пальцы судорожно вцепились в одеяло, и мальчик снова опустился на подушки, тяжело переводя дыхание.
Тария молча закрыла за собой дверь. Щеколда тихо клацнула в тишине комнаты.
Здесь было тепло — совсем не так, как в каменных коридорах дворца. В углу тлела небольшая жаровня, и воздух был густым от запаха трав: тимьяна, сушёной мяты и чего-то терпкого, горького, незнакомого ей. За высокими окнами уже сгущались сумерки, но внутри царил полумрак спокойный, почти сонный.
— Ты Риан, — сказала Тария, подходя ближе.
Это прозвучало не как вопрос, а как тихое утверждение. Мальчик кивнул. Его глаза — большие, бледно-зелёные, затуманенный жаром, слишком серьёзные для ребёнка — внимательно смотрели на неё с бледного лица.
— Я Тария.
Она остановилась у кровати, неловко сцепив пальцы. В степи она умела разговаривать с воинами, спорить со старейшинами, отдавать приказы. Но рядом с этим худым, болезненно тихим ребёнком вдруг почувствовала себя удивительно беспомощной.
У Карассаи дети росли иначе.
Они падали в грязь, дрались, сбивали колени о камни, учились терпеть ветер и холод раньше, чем говорить. Если болезнь приходила — либо ребёнок вставал на ноги, либо ветер уносил его имя к предкам.
Третьего не было дано.
А Риан казался существом из другого мира — слишком хрупким, слишком тихим. Словно его вырезали не из плоти и крови, а чего-то невесомого.
Он вдруг чуть заметно втянул носом воздух.
— Ты пахнешь ветром, — тихо сказал он. — Как когда открывают двери во внутренний двор после дождя.
Тария удивлённо моргнула.
Из-под одеяла медленно показалась его рука — тонкая, почти прозрачная в свете жаровни. Мальчик нерешительно потянулся к её волосам.
Она наклонилась прежде, чем успела подумать. Перья мягко скользнули по её плечу, бусины тихо застучали друг о друга. Риан коснулся их с осторожностью человека, привыкшего, что всё красивое может исчезнуть слишком быстро.
Его пальцы перебирали деревянные бусины, гладили перья, словно он мог причинить им боль.
— Они красивые… — прошептал он.
Тария смотрела на него и вдруг слишком ясно вспомнила Кешина. Как тот в детстве точно так же хватал её за косы. Как прятался за её спиной во время песчаных бурь. Как засыпал у костра, уткнувшись ей в плечо, пока ветер трепал полог шатра.
Грудь болезненно сжалась.
Риан был совсем другим — тихим вместо шумного, слабым вместо неугомонного, бледным вместо загорелого степного мальчишки.
И всё же что-то в нём отзывалось в ней с пугающей силой.
То же одиночество.
Только Кешин никогда не был один.
А этот ребёнок — был.
Это чувствовалось во всём: в осторожности его движений, в том, как жадно он цеплялся за её голос, за любое внимание. Даже в том, как он держал её бусины — словно ему давно не позволяли касаться чего-то живого.
— Они для духов, — тихо сказала Тария. — Чтобы они всегда могли найти нас в огромном мире. Каждая бусина хранит что-то своё. Запах. Звук. Память.
Риан поднял на неё взгляд.
В его глазах появился настоящий интерес — яркий, детский, почти забытый.
— Можно мне подержать?
Вопрос прозвучал так осторожно, будто он заранее ожидал отказа.
Тария медленно развязала шнурок у основания маленькой косы. Несколько бусин скользнули между её пальцев. Она выбрала одну — круглую, светлую, с резными завитками. Старую. Тёплую от её тела.
И вложила её в ладонь мальчика.
Риан замер. Потом осторожно сжал пальцы вокруг бусины и улыбнулся — робко, почти неверяще.
У Тарии болезненно сжалось сердце.
— Хочешь, я вплету её тебе в волосы?
Риан резко поднял голову. Его глаза расширились от удивления.
— Правда?
В этом одном слове было столько детской надежды, что у Тарии перехватило дыхание. Она молча кивнула.
Мальчик осторожно придвинулся ближе. Его волосы оказались мягкими, тонкими, как шёлк. Тария медленно заплела маленькую косичку и вплела в неё бусину.
Когда закончила, Риан тут же коснулся её пальцами.
— Вот так, — тихо сказала Тария, впервые за весь день улыбнувшись по-настоящему мягко. — Теперь ты похож на настоящего карассаи.
Риан тихо рассмеялся — слабым, хриплым смехом, но искренним.
И снова стал похож на ребёнка.
Не на больного наследника, не на осиротевшего принца.
Просто на мальчика.
— Карассаи правда верят, что ветер помнит людей? — спросил он чуть погодя.
Тария кивнула.
— Ветер хранит всё. Голоса. Имена. Души тех, кто ушёл раньше нас.
Риан задумчиво погладил бусину.
— Как мой отец?
В комнате стало очень тихо. За окном выл вечерний ветер.
Тария смотрела на худое лицо мальчика и задумалась: позволяли ли ему просто скорбить? Просто быть ребёнком, потерявшим отца.
— Я точно знаю, что я делаю, — перебила она, наклонившись ещё ближе.
Она не отступила. Её дыхание смешивалось с его дыханием. Тёплое, прерывистое, слишком близкое.
— Я вижу тебя насквозь, Адонис. Ты напуган.
Его губы слегка приоткрылись — он быстро, судорожно втянул воздух, будто собирался нырнуть в ледяную воду и не был уверен, что выплывет. Румянец залил его шею, поднялся выше, к скулам, к ушам.
— Я не…
— Да, — отрезала Тария. Её голос был твёрдым, как камень.
Она смотрела прямо ему в глаза — спокойно, безжалостно. Так смотрят в лицо буре, зная, что та всё равно придёт.
— Ты боишься, что тебя сочтут слабым. Боишься ошибиться. Боишься оказаться не тем человеком, которого все хотят видеть.
Её ладонь поднялась к его груди — не чтобы оттолкнуть, а чтобы почувствовать, как быстро бьётся его сердце под тонкой тканью рубашки.
Она чувствовала каждый удар. Быстрый. Неровный. Живой.
Адонис сжал зубы — так сильно, что его челюсть заныла. Его пальцы, всё ещё лежавшие на её запястье, дрогнули, а потом переместились выше. На плечо. Легли тяжело, сомкнулись, но не для того, чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе. Совсем чуть-чуть. На полдюйма, не больше. Но пространство между ними сжалось, и воздух стал гуще.
Его дыхание участилось — теперь оно касалось её лица, обжигало губы, щеки, веки. Тепло его тела просачивалось сквозь её простую тунику.
— Мне не нравится, когда на меня давят, — произнёс он хрипло. Голос сел — сорвался на середине фразы, будто он не пользовался им так долго.
— Тебе не нравится, когда тебе бросают вызов, — поправила Тария, не отводя взгляда. — Это разные вещи.
Его пальцы впились в её плечо — не больно, но с явным, пульсирующим напряжением. Она чувствовала, как дрожит его рука. Совсем чуть-чуть — но дрожит.
— Тебе это нравится, да? — выдохнул он почти ей в губы. — Видеть меня таким.
— Мне понравится, когда ты перестанешь прятаться, — ответила Тария и сильнее прижала большой палец к его груди. — Перестань прикрываться именем своего отца. Красивыми словами. Улыбками, которые ничего не стоят.
Другая его рука наконец опустилась — тяжело, уверенно — и легла на её бедро. Сквозь ткань штанов Тария почувствовала жар его ладони, и этот жар поднимался выше, расходился по телу, как круги по воде от брошенного камня.
— А что, если я не хочу переставать? — спросил он. Его голос стал ниже, почти мурлыкающим, но в нём слышалась сталь. — Что, если мне нравится, как всё есть?
Тария наклонилась так, что её губы оказались почти у его уха. Она чувствовала запах его пота — после долгого дня, после работы, после бега. Он пах не вином и духами, как в первый раз. Он пах человеком.
— Ты не знаешь, что тебе нравится, — пробормотала она. — Ты знаешь только то, что тебе удобно.
Его передёрнуло.
Всем телом — от плеч до бёдер — как от удара. Рука на её бедре сжалась, пальцы впились в ткань, в мышцу под ней, и он притянул её к себе — резко, почти грубо. Пространство между ними исчезло полностью.
— Ты слишком много болтаешь, — выдохнул он, и его губы коснулись её щеки.
— Даже если я замолчу, тебе от этого не станет легче, — сказала Тария. Она чуть отстранилась — ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза — и приподняла бровь. — Ты найдёшь другую проблему. Я буду слишком громко дышать. Слишком долго смотреть на тебя. Слишком шумно думать.
Адонис прерывисто вздохнул. Его пальцы сжались на её бедре снова — сильнее, чем прежде, до хруста в собственных суставах. Жар его тела проникал сквозь одежду, смешивался с её собственным жаром, и Тария не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое.
Его взгляд метался от её лица к губам и обратно — быстро, как маятник, как нож, который не знает, куда упасть.
— Ты невыносима, — пробормотал он.
В его голосе не было настоящей злости. Было что-то другое — сдавленное, тёмное, опасное.
— А ты предсказуем, — возразила Тария, не отступая ни на миллиметр. — Ты думаешь, что если подойдёшь достаточно близко, то сможешь меня отпугнуть.
Тария не отвела взгляда, когда перехватила его руку на своём бедре и медленно отвела её в сторону, отрывая от своего тела.
— Или отвлечь меня, — закончила она.
На его челюсти дёрнулся мускул — быстрый, судорожный спазм под тонкой кожей.
— Может я действительно хочу тебя отвлечь?
— Тогда ты был бы глупцом, если бы думал, что сможешь, — сказала она, понизив голос до шёпота, который был слышен только ему. — Я не одна из твоих придворных девиц, которая падает в обморок от твоего шёпота на ушко.
После этих слов его глаза потемнели окончательно. Они стали почти чёрными в тусклом свете факелов, пляшущем на стенах. Зрачки расширились, заняв всю радужку, и в них не было ничего, кроме неё — её отражения, её лица, её губ.
Его рука, которую она только что оторвала от своего бедра, поднялась медленно, почти невесомо. Большой палец провёл по её щеке — от скулы до подбородка — и остановился там, под самым краем губ.
— Нет, — согласился он хрипло. Голос сорвался, как у мальчишки. — Ты не такая.
А потом его губы коснулись её губ.
Это случилось так быстро, что Тария не успела ни отстраниться, ни ответить. Поцелуй был коротким — одна секунда, не больше — и в то же время в нём было что-то долгое, бесконечное, то, что не измерить обычным временем.
Когда он отстранился, его глаза оставались закрытыми, словно растягивая мгновение. Ресницы дрожали — мелко, беспокойно, как крылья пойманной бабочки.
Когда он их открыл, в них горело что-то, чему Тария не знала названия.
— Что это было? — спросила она.
В её голосе прозвучало удивление — настоящее, не сыгранное. Она не пыталась его скрыть. Потому что не ожидала. Не сейчас. Не так.
Его губы медленно растянулись в улыбке. Не в той привычной, ленивой, которой он прикрывался от мира. В другой — тёплой, почти довольной, почти опасной.
— Думаю, — пробормотал он, и его голос всё ещё был хриплым — в нём не было ни капли притворства, — что я наконец-то нашёл кое-что, что может тебя отвлечь.
Его большой палец скользнул по изгибу её нижней губы — медленно, почти невесомо, как перо. Другая его рука вернулась на её бедре, сжимала ткань.
Его тело оставалось прижатым к её телу — грудь к груди, бёдра к бёдрам. Воздух между ними исчез, растворился, сгорел. Вместо него было что-то другое — электрическое, живое.
Его ухмылка стала шире.
— Ты любишь говорить о трудностях, — сказал он низким, дразнящим голосом, и под этим голосом чувствовалась какая-то более глубокая нота — вибрация, от которой у Тарии перехватило дыхание. — Но мне интересно… насколько сложной задачей ты бы стала, если бы я действительно решил тебя добиться?
Тария смотрела на него ещё мгновение.
Слишком близко. Слишком тепло. Слишком опасно.
Его пальцы всё ещё касались её лица, а в тёмных глазах застыло что-то, от чего внутри неприятно сжималось. Не насмешка. Не привычная игра.
Хуже.
Искренность.
Именно это заставило её опомниться.
Тария резко перехватила его запястье и оттолкнула от себя так сильно, что Адонис ударился плечом о каменную стену.
— Кретин, — выдохнула она почти зло.
Он моргнул, явно не ожидав такого резкого движения. Потом коротко усмехнулся, проводя языком по внутренней стороне щеки.
— Вот значит как?
— Ты вообще понимаешь, что творишь?
— А ты? — мгновенно бросил он в ответ.
Тария уже отступала назад, пытаясь вернуть себе привычное хладнокровие, но сердце всё ещё колотилось слишком быстро. Его поцелуй до сих пор ощущался на губах раздражающим теплом.
Адонис оттолкнулся от стены и шагнул к ней.
— Ты говоришь так, будто я напал на тебя с ножом.
— Не льсти себе.
— Тогда в чём проблема?
Она открыла рот — и ничего не сказала.
Потому что проблема была именно в этом.
В том, что она не знала. В том, как легко он сумел выбить её из равновесия. В том, что на одно короткое мгновение ей не захотелось отстраняться.
Адонис внимательно смотрел на неё, и в его взгляде вдруг мелькнуло понимание. Опасное. Точное.
Уголок его губ дёрнулся.
— О-о, — тихо протянул он. — Так вот оно что.
— Заткнись.
— Ты испугалась.
Тария резко вскинула голову.
— Не говори глупостей.
— Нет, — он сделал ещё шаг ближе, и теперь в его голосе снова появилась эта раздражающая уверенность. — Испугалась. Ты можешь сколько угодно рычать на меня, Тария, но ты сбежала сразу же, как только перестала контролировать ситуацию.
Её пальцы сжались в кулаки.
— Я не сбегаю.
Адонис тихо рассмеялся.
— Тогда почему ты сейчас стоишь словно ожидая, что я собираюсь тебя укусить?
— Придурок.
— Трусиха.
Это слово ударило сильнее, чем должно было. Тария смерила его ледяным взглядом, резко развернулась и пошла прочь по коридору.
— Тария, — окликнул он уже без смеха.
Она даже не обернулась.
Шаги гулко отдавались по камню. Факелы дрожали на стенах, бросая рваные тени. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, и от этого она злилась ещё сильнее.
На него. На себя. На этот проклятый дворец.
Она свернула в первый попавшийся коридор, потом ещё раз, почти не замечая дороги. Лишь бы уйти подальше от его голоса, от его взгляда, от ощущения чужих пальцев на своей коже.
Тария только спустя несколько минут поняла, что вокруг стало слишком тихо.
Здесь не было слуг. Не слышалось смеха придворных. Даже факелы горели реже.
Коридор оказался узким и полутёмным, с высокими окнами, через которые лился холодный вечерний свет. Она раздражённо выдохнула и толкнула первую попавшуюся дверь.
Та неожиданно легко открылась.
Комната внутри была погружена в полумрак. Пахло лекарственными травами, воском и чем-то металлическим.
В огромной кровати сидел мальчик. Тонкий. Слишком бледный. На вид — не старше девяти лет.
Он вздрогнул так сильно, будто Тария ворвалась с оружием, и резко поднял голову. Книга, которую он держал на коленях, с глухим стуком упала на пол.
Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга.
У мальчика были светлые волосы и светло-зелёные глаза — удивительно взрослые для такого худого, болезненного ребёнка.
Он первым нарушил тишину.
— Ты… не служанка.
Голос у него оказался тихим и хриплым, словно он редко им пользовался.
Тария медленно отпустила дверную ручку.
Гнев внутри ещё бурлил, но теперь к нему примешалось растерянное недоумение.
— А ты не похож на того, кто должен жить в такой огромной комнате один.
Мальчик моргнул.
Потом очень осторожно спросил:
— Ты та самая дикарка из степи?
Тария устало прикрыла глаза.
— Боги… уже и сюда дошло.
— Глава 8. Пой, ветер, пой —
Мальчишка попытался приподняться на локтях, но его тут же согнул сухой, болезненный кашель. Тонкие плечи вздрогнули, пальцы судорожно вцепились в одеяло, и мальчик снова опустился на подушки, тяжело переводя дыхание.
Тария молча закрыла за собой дверь. Щеколда тихо клацнула в тишине комнаты.
Здесь было тепло — совсем не так, как в каменных коридорах дворца. В углу тлела небольшая жаровня, и воздух был густым от запаха трав: тимьяна, сушёной мяты и чего-то терпкого, горького, незнакомого ей. За высокими окнами уже сгущались сумерки, но внутри царил полумрак спокойный, почти сонный.
— Ты Риан, — сказала Тария, подходя ближе.
Это прозвучало не как вопрос, а как тихое утверждение. Мальчик кивнул. Его глаза — большие, бледно-зелёные, затуманенный жаром, слишком серьёзные для ребёнка — внимательно смотрели на неё с бледного лица.
— Я Тария.
Она остановилась у кровати, неловко сцепив пальцы. В степи она умела разговаривать с воинами, спорить со старейшинами, отдавать приказы. Но рядом с этим худым, болезненно тихим ребёнком вдруг почувствовала себя удивительно беспомощной.
У Карассаи дети росли иначе.
Они падали в грязь, дрались, сбивали колени о камни, учились терпеть ветер и холод раньше, чем говорить. Если болезнь приходила — либо ребёнок вставал на ноги, либо ветер уносил его имя к предкам.
Третьего не было дано.
А Риан казался существом из другого мира — слишком хрупким, слишком тихим. Словно его вырезали не из плоти и крови, а чего-то невесомого.
Он вдруг чуть заметно втянул носом воздух.
— Ты пахнешь ветром, — тихо сказал он. — Как когда открывают двери во внутренний двор после дождя.
Тария удивлённо моргнула.
Из-под одеяла медленно показалась его рука — тонкая, почти прозрачная в свете жаровни. Мальчик нерешительно потянулся к её волосам.
Она наклонилась прежде, чем успела подумать. Перья мягко скользнули по её плечу, бусины тихо застучали друг о друга. Риан коснулся их с осторожностью человека, привыкшего, что всё красивое может исчезнуть слишком быстро.
Его пальцы перебирали деревянные бусины, гладили перья, словно он мог причинить им боль.
— Они красивые… — прошептал он.
Тария смотрела на него и вдруг слишком ясно вспомнила Кешина. Как тот в детстве точно так же хватал её за косы. Как прятался за её спиной во время песчаных бурь. Как засыпал у костра, уткнувшись ей в плечо, пока ветер трепал полог шатра.
Грудь болезненно сжалась.
Риан был совсем другим — тихим вместо шумного, слабым вместо неугомонного, бледным вместо загорелого степного мальчишки.
И всё же что-то в нём отзывалось в ней с пугающей силой.
То же одиночество.
Только Кешин никогда не был один.
А этот ребёнок — был.
Это чувствовалось во всём: в осторожности его движений, в том, как жадно он цеплялся за её голос, за любое внимание. Даже в том, как он держал её бусины — словно ему давно не позволяли касаться чего-то живого.
— Они для духов, — тихо сказала Тария. — Чтобы они всегда могли найти нас в огромном мире. Каждая бусина хранит что-то своё. Запах. Звук. Память.
Риан поднял на неё взгляд.
В его глазах появился настоящий интерес — яркий, детский, почти забытый.
— Можно мне подержать?
Вопрос прозвучал так осторожно, будто он заранее ожидал отказа.
Тария медленно развязала шнурок у основания маленькой косы. Несколько бусин скользнули между её пальцев. Она выбрала одну — круглую, светлую, с резными завитками. Старую. Тёплую от её тела.
И вложила её в ладонь мальчика.
Риан замер. Потом осторожно сжал пальцы вокруг бусины и улыбнулся — робко, почти неверяще.
У Тарии болезненно сжалось сердце.
— Хочешь, я вплету её тебе в волосы?
Риан резко поднял голову. Его глаза расширились от удивления.
— Правда?
В этом одном слове было столько детской надежды, что у Тарии перехватило дыхание. Она молча кивнула.
Мальчик осторожно придвинулся ближе. Его волосы оказались мягкими, тонкими, как шёлк. Тария медленно заплела маленькую косичку и вплела в неё бусину.
Когда закончила, Риан тут же коснулся её пальцами.
— Вот так, — тихо сказала Тария, впервые за весь день улыбнувшись по-настоящему мягко. — Теперь ты похож на настоящего карассаи.
Риан тихо рассмеялся — слабым, хриплым смехом, но искренним.
И снова стал похож на ребёнка.
Не на больного наследника, не на осиротевшего принца.
Просто на мальчика.
— Карассаи правда верят, что ветер помнит людей? — спросил он чуть погодя.
Тария кивнула.
— Ветер хранит всё. Голоса. Имена. Души тех, кто ушёл раньше нас.
Риан задумчиво погладил бусину.
— Как мой отец?
В комнате стало очень тихо. За окном выл вечерний ветер.
Тария смотрела на худое лицо мальчика и задумалась: позволяли ли ему просто скорбить? Просто быть ребёнком, потерявшим отца.
