Его рука потянулась к воротнику её рясы, и кончики пальцев начали обводить верхний край заклинания, вырезанного на её плоти. Каждое прикосновение отзывалось в теле волной нежеланного, почти болезненного жара, и Офелии пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отшатнуться, не закричать.
— Теперь она моя, — продолжал Кейран, и его губы прижались к изгибу её шеи, зубы слегка коснулись того места, где бешено, испуганно бился её пульс. — Каждый сантиметр этой прекрасной кожи принадлежит мне.
От этого прикосновения у неё перехватило дыхание. Мир сузился до одной точки — до жара чужих губ на больной, израненной коже, до запаха крови, который, казалось, пропитал каждый камень этого зала. Но Офелия заставила себя не шевелиться. Она стояла прямо и только побелевшие костяшки пальцев, сжатых в кулак под складками рясы, выдавали ту борьбу, что кипела внутри неё.
— Ты будешь носить этот след с гордостью, — продолжал он, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть ей в лицо. Его глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. — Пусть люди увидят его. Пусть они точно знают, кто ты теперь. — Его рука скользнула вверх, наматывая её волосы на кулак. — Моя собственность. Моя святая. Моё оружие.
— При всём уважении, Ваше Величество, — произнесла она тихо, без тени обвинения в голосе, — но если люди увидят эти метки, они поймут, что моё присутствие рядом с вами — это не то же самое, что благословение богов. Лучше, чтобы их не было видно. Тогда чудо действительно будет чудом.
На мгновение в зале повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают факелы и где-то далеко, за толстыми стенами, тоскливо воет ветер над пепелищами сгоревших кварталов.
Кейран сжал её волосы сильнее, резко оттягивая голову назад, обнажая шею — беззащитную, белую, с рисунком метки, проступавшим из-под ворота. Его черты заострились, стали жёсткими, как кованое железо.
— Ты принимаешь меня за глупца, святая? — спросил он обманчиво мягким голосом — той особенной мягкостью, которая всегда предшествует удару. Его большой палец прижался к её горлу — не настолько сильно, чтобы перекрыть дыхание, но достаточно, чтобы она ощутила каждую фалангу, каждый шрам на его коже.
Он отпустил её волосы — резко, почти брезгливо — и отступил на шаг, но его руки остались на ней: одна сжимала плечо, другая — талию, словно он боялся, что она исчезнет, растворится в дыму, если ослабит хватку. Его глаза прожигали её холодным, оценивающим взглядом — взглядом человека, который привык считать чужие жизни монетами в своей казне.
— Эта метка служит двум целям, — продолжал он, и пальцы на её плече сжались сильнее, до белых пятен. — Она гарантирует, что ты не сможешь убежать. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — И напоминает тебе, кому ты принадлежишь. — Губы Кейрана искривились в жестокой, почти весёлой улыбке. — Пусть люди видят её. Пусть знают, что даже святые подчиняются воле нового короля. Это часть чуда, Офелия. Неприкасаемое стало... осязаемым.
Его рука скользнула с её талии вверх по боку, пальцы, горячие и шершавые, коснулись нижней части груди — так небрежно, словно он пересчитывал рёбра, — а затем остановились на ключице, прямо над краем заклинания.
— Возможно, боги покинули Элиорн, — прошептал он, приближая лицо к её лицу так, что она видела каждую трещинку на его запёкшихся губах, — но я — нет.
Офелия стояла, не двигаясь, и где-то глубоко внутри, под слоями страха и боли, росло странное, холодное спокойствие. Она подняла глаза — спокойные, ясные, без тени мольбы — и встретила его взгляд.
— Тогда выйдите к людям, Ваше Величество, — прошептала она так тихо, что он услышал бы это, только если бы сам наклонился к её губам. — Покажитесь им в короне, которую только что надела вам на голову последняя из святых.
В глазах Кейрана вспыхнуло нечто опасное — не гнев, а нечто более сложное. Удивление? Восхищение её скрытой хитростью? Или просто мрачное удовлетворение от того, как идеально она вписалась в его пьесу?
— Ты учишься, — бормочет он.
Хватка становится крепче — пальцы впиваются в нежную кожу, — и он придвигается вплотную. Тёплое дыхание касается её губ.
— Что ж, святая Офелия. Хочешь показать меня людям? Доказать, что я законный наследник? — Его губы почти касаются её, он словно примеряется к поцелую. — Тогда пойдёшь рядом со мной. Агнец рядом со львом. Святая рядом с грешником. — Его рука скользит на её талию, пальцы собственнически раздвигают ткань на пояснице. — Ты споёшь для меня. Гимн в честь нового короля. И будешь смотреть на меня так, словно я — твоё спасение.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть её реакцию, но большой палец всё ещё скользит по её лицу.
— Сможешь ли ты, Офелия? Заставить их поверить, что сама выбрала это? Что ты не просто очередная пленница на цепи?
Он прижимает её к себе, рука опускается на бедро, другая обхватывает затылок, пальцы запутываются в серебристых волосах. Взгляд скользит по её губам, затем снова встречается с её глазами.
— Я хочу, чтобы они знали: ты моя во всех смыслах. Не просто актриса, не просто святая. Женщина, которая принадлежит мне. Сломанная и перерождённая. — Его хватка становится почти болезненной. — Ты понимаешь, что я говорю?
Офелия тихо вздыхает, прижимая ладонями рясу к телу.
— Тогда пойдёмте, Ваше Величество.
Лицо Кейрана мрачнеет, взгляд приковывается к тому, как она сжимает ткань. Он прижимается всем телом, пока между ними не остаётся ни малейшего просвета.
— Какая скромность, — мурлычет он, и в голосе слышится презрительное веселье. Его рука скользит по её спине, пальцы раздвигают волосы между лопаток, сжимая пальцами ткань её одеяния. — Но под этим на тебе ничего нет, верно? Ничего, кроме моей метки.
Офелия с тихим недовольством поджимает губы.
— Ваше Величество.
Усмешка становится шире, хотя взгляд суровеет.
— Принципы — роскошь, святая дева. — Он проводит большим пальцем по её нижней губе. — И у тебя нет на них прав. По крайней мере, когда дело касается меня.
Офелия тяжело выдыхает — без злобы, но с твёрдостью:
— Ваше Величество, я очень лояльна к вам и многое прощаю. Я искренне не хочу вам угрожать, но имейте в виду: я могу покончить с собой и проклясть не только вас, но и всё королевство ценой своей жизни.
В его глазах вспыхивает опасный огонь.
— Угрозы святых, — задумчиво произносит он с убийственной мягкостью. — Как интересно. — Его большой палец обводит линию подбородка, почти лаская, но давление не ослабевает. — Но ты ведь не сделаешь этого, правда?
— Я не хочу этого, — спокойно отвечает Офелия, слегка качнув головой. — Я говорю искренне. Я хочу помочь вам стать настоящим королём, а не парнем в короне. Но если вы будете жестоки просто ради жестокости — я без колебаний разменяю свою жизнь на то, чтобы это не продлилось ни секундой дольше.
Кейран долго смотрит на неё, лицо непроницаемо. Затем, без предупреждения, запрокидывает голову и смеётся — низкий, раскатистый звук эхом разносится по пустому коридору. Руки не ослабевают, но в глазах появляется новый, почти одобрительный огонёк.
— Какой огонь, — бормочет он. — Я рад, что ты не сломалась, — Его большой палец скользит по её ключице с чем-то похожим на благоговение. — Не буду врать, Офелия. Я жесток. Но не дурак. — Пальцы собственнически сжимают её бедро. — И твоя смерть меня не устраивает.
— Кейран, — тихо говорит Офелия, впервые называя его по имени. — Сколь бы жесток ты ни был, ты должен понимать: власть — это не когда все склоняются перед тобой. Так правят палачи, а не короли. Настоящая власть — в умении держать меч в ножнах, даже если можешь достать его первым. Вот он — контроль.
Кейран замирает, услышав своё имя. Пальцы на мгновение впиваются в её поясницу, затем расслабляются. Холодное веселье в его глазах исчезает, сменяясь расчётливым вниманием.
— Ты права, — признаёт он, и слова даются ему с трудом. — Сила короля не в том, что он берёт силой.
— Я помогу вам, чем смогу, — кивает Офелия. — Когда всё будет казаться слишком неправильным. Или когда вам понадобится короткая передышка, чтобы перевести дыхание.
Кейран долго смотрит на неё, затем медленно кивает.
— Да, — говорит он тихо, но уверенно. — Ты это сделаешь.
Он отпускает её подбородок, но рука остаётся на шее — кончики пальцев касаются пульсирующей точки. Другой рукой он обнимает её за талию и снова прижимает к себе. Офелия вздрагивает от резкого грохота где-то наверху. Снова битва. Снова будут раненые.
— Кейран, вам пора показаться перед народом. Не как захватчик, а как король.
— Не сейчас, — бормочет он, изучая её лицо. Его большой палец скользит по изгибу скулы — почти нежно, несмотря на крепкую хватку. — Для начала мне нужно, чтобы ты увидела, частью чего ты стала.
Он отпускает её волосы, но тут же крепко хватает за руку и тянет к двери. Тяжёлая железная дверь стонет, открываясь, и этот звук эхом разносится по каменному коридору. В подземелье пахнет сыростью и кровью — свидетельством недавнего насилия. Кейран выходит первым, его силуэт вырисовывается в тусклом свете факелов, и он тянет её за собой.
— Смотри, — приказывает он, поворачивая её лицом к маленькому окошку высоко в стене.
Стекло толстое и неровное, но сквозь него видна большая площадь храмового комплекса. На улице царит хаос: над опрокинутыми баррикадами клубится дым, в лужах крови лежат тела. Солдаты в разномастных доспехах добивают последних сторонников старого короля, другие тащат трупы к кострищам, которые дымят по углам площади. Люди — бывшие жители Элиорна — молча и настороженно собираются в группы, повернувшись лицами к храму.
Кейран сжимает её руку.
— Вот что я сделал ради тебя, — говорит он тихо, но отчётливо. — Вот что я сделаю ради короны.
Офелия поджимает губы, её зрачки дрожат.
— Кейран, ты сделал это не для меня. Мы провели ритуал, ты полноправный король. Я должна быть там. Исцелить пострадавших.
Кейран до боли сжимает её руку, глаза сужаются.
— Нет. Ты никуда не пойдёшь. — Он притягивает её к себе, обхватывает подбородок.
— Кейран… — начала она, и впервые его имя прозвучало не как обращение, а как попытка достучаться до человека— На улицах ранены. Им нужно исцеление.
— Я всю жизнь ждал этого момента, — ответил он тихо.
И в этой тихости Офелия вдруг услышала не просто упрямство, а старую, давно выношенную боль, ту самую, которая не исчезает после победы, а только учится носить корону вместе с её тяжестью.
Офелия опустила взгляд на его руку, на пальцы, сжимающие её, на белую рясу, скрывающую следы ритуала, но не способную скрыть их присутствия. Кровь под тканью уже подсохла, потемнела, и от этого ей становилось ещё тяжелее дышать: будто всё пережитое не заканчивалось, а только переходило в новую форму — в память, в знак, в доказательство.
В коридоре за дверью что-то глухо грохнуло.
Снова. Далёкий крик. Звон железа. Очередной удар, от которого камень едва заметно дрогнул.
Офелия вздрогнула всем телом и на миг попыталась инстинктивно повернуться к звуку, но Кейран не позволил: его ладонь на её запястье удержала, а другая, скользнувшая к затылку, мягко, но неумолимо направила её взгляд обратно к себе.
— Слышишь? — спросил он.
Она стиснула губы. Слышала слишком хорошо. Слышала, как в городе, который долгие годы держался на страхе, теперь ломается не только власть, но и сама привычка подчиняться. Люди, привыкшие молчать, вероятно, впервые позволили себе кричать. Солдаты прежнего короля, должно быть, ещё сопротивлялись, костры на площади, наверное, всё ещё горели, и над ними стоял тот особый, едкий запах, который остаётся после больших пожаров и человеческих тел.
— Я слышу, — тихо сказала она.
Кейран чуть наклонил голову.
— Тогда пойми, — произнёс он, — почему ты не пойдёшь туда одна.
Офелия хотела возразить сразу, но он опередил её.
— Ты нужна мне здесь, — Кейран почти шептал. — Не в толпе, не среди крови и ран, где каждый будет смотреть на тебя как на чудо или на мишень. Здесь. Рядом.
—Почему вдруг…
— Я провёл годы, наблюдая, как мой отец уничтожает эту страну, как он разрушает всё, что я любил. — Его голос остаётся ровным, но в нём появляется грубая, неподконтрольная резкость. — Как он берёт и берёт, пока не остаётся ничего, кроме пепла и трупов. — Пальцы слегка сжимают её скулу. — А потом я увидел тебя. Спрятанную, как постыдный секрет. Такую красивую. Такую чистую. — Его большой палец касается её нижней губы. —Ты — единственная надежда этой страны. И мне нужна эта надежда, Офелия.
— Я стану кем угодно для тебя, Кейран, — шепчет она, обнимая его лицо ладонями. — Символом, надеждой, святой, жертвой, волей небес. Кем только пожелаешь. Но прошу тебя: те люди на улице — им нужно исцеление.
У Кейрана перехватывает дыхание. Глаза темнеют. Какое-то мгновение он просто смотрит на неё, и на его лице мелькает что-то неуловимое. Затем он медленно перекладывает её руки со своего лица на её же запястья и отводит их в стороны. Хватка несильная, но уверенная — твёрдая, как сталь.
— Нет, — говорит он тихо, но решительно. — Ты останешься такой, какая есть. — Его большие пальцы касаются точек её пульса. — Святая. Чудо. Моя.
Он придвигается ближе, его губы нависают над её.
— И ты останешься здесь, со мной, где я смогу защитить тебя.
Его губы прижимаются к её — с мягкостью, которая противоречит железной хватке на запястьях. Это нежный поцелуй, но в нём нет неуверенности. Он требует. Он прижимает её к себе, и его тело — тёплое, твёрдое — не оставляет места для сомнений.
Когда он отстраняется, глаза полузакрыты, но в них нет нежности.
— Они могут подождать, — бормочет он, и в голосе смешиваются сдержанность и страсть. — Я всю жизнь ждал этого момента. И теперь, когда ты есть у меня... — Его свободная рука скользит вверх по её руке, оставляя горячий след. — Я так просто тебя не отпущу.
За окном догорали костры. Кровь ещё не высохла. А новый король сжимал в объятиях последнюю святую, и никто — ни люди на площади, ни старые боги на выщербленных фресках — не могли сказать, чем это закончится.
— Теперь она моя, — продолжал Кейран, и его губы прижались к изгибу её шеи, зубы слегка коснулись того места, где бешено, испуганно бился её пульс. — Каждый сантиметр этой прекрасной кожи принадлежит мне.
От этого прикосновения у неё перехватило дыхание. Мир сузился до одной точки — до жара чужих губ на больной, израненной коже, до запаха крови, который, казалось, пропитал каждый камень этого зала. Но Офелия заставила себя не шевелиться. Она стояла прямо и только побелевшие костяшки пальцев, сжатых в кулак под складками рясы, выдавали ту борьбу, что кипела внутри неё.
— Ты будешь носить этот след с гордостью, — продолжал он, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть ей в лицо. Его глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. — Пусть люди увидят его. Пусть они точно знают, кто ты теперь. — Его рука скользнула вверх, наматывая её волосы на кулак. — Моя собственность. Моя святая. Моё оружие.
— При всём уважении, Ваше Величество, — произнесла она тихо, без тени обвинения в голосе, — но если люди увидят эти метки, они поймут, что моё присутствие рядом с вами — это не то же самое, что благословение богов. Лучше, чтобы их не было видно. Тогда чудо действительно будет чудом.
На мгновение в зале повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают факелы и где-то далеко, за толстыми стенами, тоскливо воет ветер над пепелищами сгоревших кварталов.
Кейран сжал её волосы сильнее, резко оттягивая голову назад, обнажая шею — беззащитную, белую, с рисунком метки, проступавшим из-под ворота. Его черты заострились, стали жёсткими, как кованое железо.
— Ты принимаешь меня за глупца, святая? — спросил он обманчиво мягким голосом — той особенной мягкостью, которая всегда предшествует удару. Его большой палец прижался к её горлу — не настолько сильно, чтобы перекрыть дыхание, но достаточно, чтобы она ощутила каждую фалангу, каждый шрам на его коже.
Он отпустил её волосы — резко, почти брезгливо — и отступил на шаг, но его руки остались на ней: одна сжимала плечо, другая — талию, словно он боялся, что она исчезнет, растворится в дыму, если ослабит хватку. Его глаза прожигали её холодным, оценивающим взглядом — взглядом человека, который привык считать чужие жизни монетами в своей казне.
— Эта метка служит двум целям, — продолжал он, и пальцы на её плече сжались сильнее, до белых пятен. — Она гарантирует, что ты не сможешь убежать. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — И напоминает тебе, кому ты принадлежишь. — Губы Кейрана искривились в жестокой, почти весёлой улыбке. — Пусть люди видят её. Пусть знают, что даже святые подчиняются воле нового короля. Это часть чуда, Офелия. Неприкасаемое стало... осязаемым.
Его рука скользнула с её талии вверх по боку, пальцы, горячие и шершавые, коснулись нижней части груди — так небрежно, словно он пересчитывал рёбра, — а затем остановились на ключице, прямо над краем заклинания.
— Возможно, боги покинули Элиорн, — прошептал он, приближая лицо к её лицу так, что она видела каждую трещинку на его запёкшихся губах, — но я — нет.
Офелия стояла, не двигаясь, и где-то глубоко внутри, под слоями страха и боли, росло странное, холодное спокойствие. Она подняла глаза — спокойные, ясные, без тени мольбы — и встретила его взгляд.
— Тогда выйдите к людям, Ваше Величество, — прошептала она так тихо, что он услышал бы это, только если бы сам наклонился к её губам. — Покажитесь им в короне, которую только что надела вам на голову последняя из святых.
В глазах Кейрана вспыхнуло нечто опасное — не гнев, а нечто более сложное. Удивление? Восхищение её скрытой хитростью? Или просто мрачное удовлетворение от того, как идеально она вписалась в его пьесу?
— Ты учишься, — бормочет он.
Хватка становится крепче — пальцы впиваются в нежную кожу, — и он придвигается вплотную. Тёплое дыхание касается её губ.
— Что ж, святая Офелия. Хочешь показать меня людям? Доказать, что я законный наследник? — Его губы почти касаются её, он словно примеряется к поцелую. — Тогда пойдёшь рядом со мной. Агнец рядом со львом. Святая рядом с грешником. — Его рука скользит на её талию, пальцы собственнически раздвигают ткань на пояснице. — Ты споёшь для меня. Гимн в честь нового короля. И будешь смотреть на меня так, словно я — твоё спасение.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть её реакцию, но большой палец всё ещё скользит по её лицу.
— Сможешь ли ты, Офелия? Заставить их поверить, что сама выбрала это? Что ты не просто очередная пленница на цепи?
Он прижимает её к себе, рука опускается на бедро, другая обхватывает затылок, пальцы запутываются в серебристых волосах. Взгляд скользит по её губам, затем снова встречается с её глазами.
— Я хочу, чтобы они знали: ты моя во всех смыслах. Не просто актриса, не просто святая. Женщина, которая принадлежит мне. Сломанная и перерождённая. — Его хватка становится почти болезненной. — Ты понимаешь, что я говорю?
Офелия тихо вздыхает, прижимая ладонями рясу к телу.
— Тогда пойдёмте, Ваше Величество.
Лицо Кейрана мрачнеет, взгляд приковывается к тому, как она сжимает ткань. Он прижимается всем телом, пока между ними не остаётся ни малейшего просвета.
— Какая скромность, — мурлычет он, и в голосе слышится презрительное веселье. Его рука скользит по её спине, пальцы раздвигают волосы между лопаток, сжимая пальцами ткань её одеяния. — Но под этим на тебе ничего нет, верно? Ничего, кроме моей метки.
Офелия с тихим недовольством поджимает губы.
— Ваше Величество.
Усмешка становится шире, хотя взгляд суровеет.
— Принципы — роскошь, святая дева. — Он проводит большим пальцем по её нижней губе. — И у тебя нет на них прав. По крайней мере, когда дело касается меня.
Офелия тяжело выдыхает — без злобы, но с твёрдостью:
— Ваше Величество, я очень лояльна к вам и многое прощаю. Я искренне не хочу вам угрожать, но имейте в виду: я могу покончить с собой и проклясть не только вас, но и всё королевство ценой своей жизни.
В его глазах вспыхивает опасный огонь.
— Угрозы святых, — задумчиво произносит он с убийственной мягкостью. — Как интересно. — Его большой палец обводит линию подбородка, почти лаская, но давление не ослабевает. — Но ты ведь не сделаешь этого, правда?
— Я не хочу этого, — спокойно отвечает Офелия, слегка качнув головой. — Я говорю искренне. Я хочу помочь вам стать настоящим королём, а не парнем в короне. Но если вы будете жестоки просто ради жестокости — я без колебаний разменяю свою жизнь на то, чтобы это не продлилось ни секундой дольше.
Кейран долго смотрит на неё, лицо непроницаемо. Затем, без предупреждения, запрокидывает голову и смеётся — низкий, раскатистый звук эхом разносится по пустому коридору. Руки не ослабевают, но в глазах появляется новый, почти одобрительный огонёк.
— Какой огонь, — бормочет он. — Я рад, что ты не сломалась, — Его большой палец скользит по её ключице с чем-то похожим на благоговение. — Не буду врать, Офелия. Я жесток. Но не дурак. — Пальцы собственнически сжимают её бедро. — И твоя смерть меня не устраивает.
— Кейран, — тихо говорит Офелия, впервые называя его по имени. — Сколь бы жесток ты ни был, ты должен понимать: власть — это не когда все склоняются перед тобой. Так правят палачи, а не короли. Настоящая власть — в умении держать меч в ножнах, даже если можешь достать его первым. Вот он — контроль.
Кейран замирает, услышав своё имя. Пальцы на мгновение впиваются в её поясницу, затем расслабляются. Холодное веселье в его глазах исчезает, сменяясь расчётливым вниманием.
— Ты права, — признаёт он, и слова даются ему с трудом. — Сила короля не в том, что он берёт силой.
— Я помогу вам, чем смогу, — кивает Офелия. — Когда всё будет казаться слишком неправильным. Или когда вам понадобится короткая передышка, чтобы перевести дыхание.
Кейран долго смотрит на неё, затем медленно кивает.
— Да, — говорит он тихо, но уверенно. — Ты это сделаешь.
Он отпускает её подбородок, но рука остаётся на шее — кончики пальцев касаются пульсирующей точки. Другой рукой он обнимает её за талию и снова прижимает к себе. Офелия вздрагивает от резкого грохота где-то наверху. Снова битва. Снова будут раненые.
— Кейран, вам пора показаться перед народом. Не как захватчик, а как король.
— Не сейчас, — бормочет он, изучая её лицо. Его большой палец скользит по изгибу скулы — почти нежно, несмотря на крепкую хватку. — Для начала мне нужно, чтобы ты увидела, частью чего ты стала.
Он отпускает её волосы, но тут же крепко хватает за руку и тянет к двери. Тяжёлая железная дверь стонет, открываясь, и этот звук эхом разносится по каменному коридору. В подземелье пахнет сыростью и кровью — свидетельством недавнего насилия. Кейран выходит первым, его силуэт вырисовывается в тусклом свете факелов, и он тянет её за собой.
— Смотри, — приказывает он, поворачивая её лицом к маленькому окошку высоко в стене.
Стекло толстое и неровное, но сквозь него видна большая площадь храмового комплекса. На улице царит хаос: над опрокинутыми баррикадами клубится дым, в лужах крови лежат тела. Солдаты в разномастных доспехах добивают последних сторонников старого короля, другие тащат трупы к кострищам, которые дымят по углам площади. Люди — бывшие жители Элиорна — молча и настороженно собираются в группы, повернувшись лицами к храму.
Кейран сжимает её руку.
— Вот что я сделал ради тебя, — говорит он тихо, но отчётливо. — Вот что я сделаю ради короны.
Офелия поджимает губы, её зрачки дрожат.
— Кейран, ты сделал это не для меня. Мы провели ритуал, ты полноправный король. Я должна быть там. Исцелить пострадавших.
Кейран до боли сжимает её руку, глаза сужаются.
— Нет. Ты никуда не пойдёшь. — Он притягивает её к себе, обхватывает подбородок.
— Кейран… — начала она, и впервые его имя прозвучало не как обращение, а как попытка достучаться до человека— На улицах ранены. Им нужно исцеление.
— Я всю жизнь ждал этого момента, — ответил он тихо.
И в этой тихости Офелия вдруг услышала не просто упрямство, а старую, давно выношенную боль, ту самую, которая не исчезает после победы, а только учится носить корону вместе с её тяжестью.
Офелия опустила взгляд на его руку, на пальцы, сжимающие её, на белую рясу, скрывающую следы ритуала, но не способную скрыть их присутствия. Кровь под тканью уже подсохла, потемнела, и от этого ей становилось ещё тяжелее дышать: будто всё пережитое не заканчивалось, а только переходило в новую форму — в память, в знак, в доказательство.
В коридоре за дверью что-то глухо грохнуло.
Снова. Далёкий крик. Звон железа. Очередной удар, от которого камень едва заметно дрогнул.
Офелия вздрогнула всем телом и на миг попыталась инстинктивно повернуться к звуку, но Кейран не позволил: его ладонь на её запястье удержала, а другая, скользнувшая к затылку, мягко, но неумолимо направила её взгляд обратно к себе.
— Слышишь? — спросил он.
Она стиснула губы. Слышала слишком хорошо. Слышала, как в городе, который долгие годы держался на страхе, теперь ломается не только власть, но и сама привычка подчиняться. Люди, привыкшие молчать, вероятно, впервые позволили себе кричать. Солдаты прежнего короля, должно быть, ещё сопротивлялись, костры на площади, наверное, всё ещё горели, и над ними стоял тот особый, едкий запах, который остаётся после больших пожаров и человеческих тел.
— Я слышу, — тихо сказала она.
Кейран чуть наклонил голову.
— Тогда пойми, — произнёс он, — почему ты не пойдёшь туда одна.
Офелия хотела возразить сразу, но он опередил её.
— Ты нужна мне здесь, — Кейран почти шептал. — Не в толпе, не среди крови и ран, где каждый будет смотреть на тебя как на чудо или на мишень. Здесь. Рядом.
—Почему вдруг…
— Я провёл годы, наблюдая, как мой отец уничтожает эту страну, как он разрушает всё, что я любил. — Его голос остаётся ровным, но в нём появляется грубая, неподконтрольная резкость. — Как он берёт и берёт, пока не остаётся ничего, кроме пепла и трупов. — Пальцы слегка сжимают её скулу. — А потом я увидел тебя. Спрятанную, как постыдный секрет. Такую красивую. Такую чистую. — Его большой палец касается её нижней губы. —Ты — единственная надежда этой страны. И мне нужна эта надежда, Офелия.
— Я стану кем угодно для тебя, Кейран, — шепчет она, обнимая его лицо ладонями. — Символом, надеждой, святой, жертвой, волей небес. Кем только пожелаешь. Но прошу тебя: те люди на улице — им нужно исцеление.
У Кейрана перехватывает дыхание. Глаза темнеют. Какое-то мгновение он просто смотрит на неё, и на его лице мелькает что-то неуловимое. Затем он медленно перекладывает её руки со своего лица на её же запястья и отводит их в стороны. Хватка несильная, но уверенная — твёрдая, как сталь.
— Нет, — говорит он тихо, но решительно. — Ты останешься такой, какая есть. — Его большие пальцы касаются точек её пульса. — Святая. Чудо. Моя.
Он придвигается ближе, его губы нависают над её.
— И ты останешься здесь, со мной, где я смогу защитить тебя.
Его губы прижимаются к её — с мягкостью, которая противоречит железной хватке на запястьях. Это нежный поцелуй, но в нём нет неуверенности. Он требует. Он прижимает её к себе, и его тело — тёплое, твёрдое — не оставляет места для сомнений.
Когда он отстраняется, глаза полузакрыты, но в них нет нежности.
— Они могут подождать, — бормочет он, и в голосе смешиваются сдержанность и страсть. — Я всю жизнь ждал этого момента. И теперь, когда ты есть у меня... — Его свободная рука скользит вверх по её руке, оставляя горячий след. — Я так просто тебя не отпущу.
За окном догорали костры. Кровь ещё не высохла. А новый король сжимал в объятиях последнюю святую, и никто — ни люди на площади, ни старые боги на выщербленных фресках — не могли сказать, чем это закончится.
