Адриан хмыкнул удовлетворённо.
А потом толкнул её.
Не сильно. Но достаточно, чтобы Офелия потеряла равновесие.
Она попятилась, едва удержавшись на ногах, и в этот миг чья-то рука — грубая, крепкая — перехватила её за локоть. Один из мужчин у двери удержал её, не давая упасть. Офелия дёрнулась, вырываясь, и плечом врезалась в каменную стену, и по ней тут же потекла новая тонкая линия крови, оставляя на шероховатой поверхности яркий след — её след, её стыд, её боль.
Она прижала к себе порезанную робу, как могла, дрожащими руками пытаясь хоть немного закрыться. Ткань пропиталась кровью. Пальцы не слушались.
Офелия судорожно вдохнула, опустив голову. Голос сорвался у неё почти до шёпота:
— В этом не было необходимости…
Но даже ей самой эти слова показались жалкими, пустыми, бессильными. Её голос дрожал. Не от ненависти.
Ненависть требовала сил, а внутри Офелии сейчас оставалось только изматывающее напряжение, стыд и животный страх, который она отчаянно пыталась удержать под тонкой оболочкой спокойствия.
— Не было необходимости?.. — переспросил Адриан.
Пальцы снова зарылись в её волосы — резко, без предупреждения. Он дёрнул её голову назад так сильно, что шею пронзила тупая боль, а перед глазами на миг вспыхнули белые пятна. Офелия непроизвольно тихо охнула, и этот звук — короткий, слабый, почти неслышный — показался ей самой чудовищно жалким.
Пальцы второй руки скользнули к её горлу и остановились на свежем порезе ровно настолько, чтобы заставить её вздрогнуть. Не сильнее. Не грубее. Но с такой точностью, будто он прекрасно знал, где именно тело сломается быстрее.
— Духовенство мертво, — произнёс он, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось её губ. — Старые обычаи рушатся под ногами Кейрана. Ты больше не жрица. Ты сосуд. А сосуды требуют подготовки. И это – было только началом.
Офелия тяжело дышала.
Каждый вдох отдавался болью в разрезанной коже. Сердце билось слишком быстро, а ноги всё ещё дрожали после пережитого унижения, но где-то глубоко внутри — под страхом, под болью, под ужасом — оставался последний упрямый осколок её прежней сущности.
Той, что ещё помнила: она была святой.
Она медленно подняла взгляд. Золотистые глаза блестели от слёз, но в них всё ещё теплилось сопротивление.
— Если бы жречество было мертво… — голос сорвался, губы дрожали, и ей пришлось перевести дыхание, — …вы бы не пришли за мной. И ритуал коронации с участием святой девы не имел бы никакой необходимости.
Слова давались тяжело. Каждое словно приходилось проталкивать сквозь ком в горле.
— Перестань тратить время на попытки запугать меня… и дай мне наконец подготовить всё необходимое для обряда.
На мгновение повисла тишина.
Только потрескивали факелы.
Только кровь Офелии медленно стекала по коже и впитывалась в изрезанную ткань робы.
Адриан не ослабил хватку. Напротив. Его пальцы сильнее сжались в её волосах, заставляя шею выгнуться ещё болезненнее. Офелия едва удержала тихий стон.
Вторая рука переместилась к её челюсти. Большой палец прижался к скуле.
— Умница, — пробормотал он, но в этом слове не было похвалы. Только насмешка, — Думала поймала меня на лжи?
Он придвинулся ближе. Так близко, что его губы почти коснулись её уха.
— Старая вера умирает с криком, а не мирно во сне, — прошептал он, — Священники цепляются за свои ритуалы, как утопающие за корягу. А Кейран…
Имя прозвучало почти благоговейно. Почти свято.
— Кейран позволяет это. Пока. Последнее таинство перед наступлением истинной эпохи.
Большой палец сильнее надавил на её скулу.
Не больно. Но унизительно.
— Твои слова раскрывают твою истинную сущность, маленькая жрица, — тихо продолжил он. — Ты всё ещё считаешь себя чем-то священным, не так ли? Как будто твоё тело теперь принадлежит кому-то, кроме него. Ты принадлежишь Кейрану во всех смыслах. Этот ритуал это гарантирует.
Он отпустил её подбородок.
И почти сразу провёл пальцами по груди, оставляя на коже свежие кровавые следы, будто нарочно отмечая её как нечто уже не принадлежащее самой себе.
Тогда Офелия уже не выдержала.
Испуганно, резко она оттолкнула его руку. Движение получилось слабым — почти жалким против его силы — но в нём было столько отчаянного стыда.
Офелия тут же натянула на себя разрезанную робу, пытаясь скрыть изуродованную кожу. Ткань прилипала к свежим порезам, вызывая новые вспышки боли, но ей было всё равно.
Лишь бы закрыться. Лишь бы не чувствовать на себе эти взгляды.
Она не смотрела на мужчин, но ощущала их присутствие каждой клеткой тела. Чужое внимание липло к коже хуже крови.
Стыд душил сильнее страха.
Офелия отвернулась. Её ноги едва слушались от долгого бездействия в подземелье, но она заставила себя бежать. К лестнице, ведущей наверх.
Подальше от факелов. От крови. От глаз.
Один шаг. Ещё один.
Только бы выбраться отсюда. Только бы вдохнуть воздух, в котором нет запаха собственной крови.
Но уже на первой ступени рука Адриана резко перехватила её запястье.
Железная хватка. Пальцы впились в кости с той страшной силой, которую не нужно демонстрировать, потому что она и так очевидна. Офелия резко вдохнула, когда пальцы впились в хрупкие кости, и попыталась вырваться, но Адриан даже не позволил ей повернуться до конца.
— Куда-то собралась? — спросил он обманчиво мягко.
Она попыталась вырваться. Инстинктивно. Почти панически.
Но он даже не сдвинулся. Одним грубым движением Адриан развернул её к себе. Роба распахнулась. Холодный воздух коснулся окровавленной кожи.
Несколько мужчин в зале беспокойно переместились с ноги на ногу.
Она увидела их глаза.
Тёмные. Голодные.
От этого взгляда внутри всё оборвалось.
Ей хотелось умереть.
Сейчас.
Прямо здесь.
— Посмотри на них, — приказал Адриан, встряхнув её за запястье.
Офелия зажмурилась. Но он дёрнул её ближе.
— Твои братья по вере. Твоя бывшая паства.
Его вторая рука скользнула вверх по её руке, отводя ткань ещё дальше.
Обнажая плечо. Порезы. Кровавые символы.
Офелия судорожно вдохнула.
— Они все этого хотели, — свободна ладонь Адриана держала её за челюсть, не позволяя отвернуться. Его крепкая грудь, прижатая к спине Офелии, не давала даже дернуться. — Представляли, каково это — пометить тебя. Заявить на тебя права от имени Кейрана.
Пальцы коснулись края робы и слегка потянули её вниз. Ровно настолько, чтобы мужчины увидели больше.
Офелия почувствовала, как к глазам снова подступают слёзы. Унижение было невыносимым. Она не могла перестать дрожать.
— Они завидуют, маленькая жрица, — прошептал Адриан ей на ухо. — Завидуют привилегии, которой меня наделили.
Тёплое дыхание коснулось кожи.
— Они хотели бы сами сломить тебя.
Офелия глубоко вдохнула.
Раз. Другой.
Но всё равно заставила себя выпрямиться.
Хотя бы внешне. Хотя бы на мгновение.
— Хорошо, — тихо произнесла она. Голос всё ещё дрожал. Но она удержала его. — Ты это сделал.
Она медленно скосила взгляд на Адриана у своего виска.
— Теперь мы можем наконец покинуть это место? Я должна подготовить очень многое для правильного обряда коронации.
Адриан долго смотрел на неё.
Потом он вдруг рассмеялся — коротко, резко, без тепла. Смех отразился от каменных стен и рассыпался по залу сухим эхом.
— Такая ответственная, — пробормотал он, наконец отпуская её запястье.
Свобода пришла неожиданно, и Офелия едва не пошатнулась.
Но даже отпуская её, Адриан провёл пальцами по её руке почти собственническим жестом.
— Да. Тебе стоит подготовиться, — его голос снова стал тихим, опасно спокойным. — Кейран захочет, чтобы ты была идеальной, когда он тебя заклеймит.
Адриан лениво поправил ремни на своих перчатках и повернулся к мужчинам:
— Освободите путь. Жрица должна подготовиться к коронации.
Люди расступились. Молча. Но их взгляды продолжали следовать за ней. Скользить по её телу. По пятнам крови. По дрожащим пальцам, которыми она судорожно запахивала робу.
Адриан снова подошёл ближе. Неожиданно осторожно убрал серебристую прядь волос с её лица. Это почти нежное прикосновение после всего произошедшего казалось чудовищным.
— Не заставляй его ждать слишком долго, — тихо произнёс он, поглаживая большим пальцем её щёку.
Офелия замерла.
— У него… особые предпочтения, — взгляд Адриана на мгновение опустился к её губам.
— И особые способы вознаграждать тех, кто ему угождает.
Затем его голос стал ещё тише. Почти шёпотом.
— И наказывать тех, кто разочаровывает.
После этого он отступил. Путь наверх был открыт. Каменные ступени уходили в темноту, к свету далёких факелов и к новому миру, в котором больше не существовало её прежней жизни. Офелия плотнее запахнула на себе окровавленную робу и сделала первый шаг вверх.
— Храм будет готов к церемонии завтра на рассвете. Передайте это Его Высочеству.
Голос Офелии прозвучал тихо, она не доверяла собственному голосу. Боялась, что он дрогнет. А дрожать сейчас было нельзя.
Не здесь. Не перед ними.
Адриан наблюдал за ней несколько долгих мгновений, прежде чем чуть склонить голову.
— Никаких боковых дверей, — произнёс он лениво. — Иди через главный зал. Пусть они увидят, что выбрал Кейран.
Эти слова потянулись за ней, как тень. Главный зал оказался хуже, чем она представляла. В сотни раз хуже.
Офелия не была здесь долгие годы.
Когда-то этот храм был для неё целым миром — высоким, бесконечным, наполненным запахом ладана, воска и старых молитв. Здесь её учили говорить с богами. Здесь её называли чудом. Здесь мужчины опускались на колени, когда она проходила мимо, а женщины прикасались к краям её одежд, надеясь получить благословение.
Теперь же храм казался чужим до боли.
Переход из подземного мрака в главный зал храма оказался почти ослепительным. Факелы вдоль высоких каменных стен трепетали на сквозняках, бросая на древнюю кладку рваные, живые тени. Золото подсвечников тускло тлело в дыму благовоний, и всё вокруг казалось ненастоящим — сном, который в любой миг может обернуться кошмаром. Красноватый свет скользил по её белой рясе, по распущенным серебряным волосам, по тонким полосам крови, проступавшим сквозь ткань.
Каждый её шаг отдавался в зале слишком громко — будто сам храм, много лет державший её внизу, теперь нарочно выставлял её на всеобщее обозрение.
Она чувствовала взгляды ещё до того, как поднимала глаза.
Десятки.
Мужчины в тёмных одеждах духовенства, аколиты, старшие братья храма, послушники — все смотрели. Кто-то открыто. Кто-то украдкой. Кто-то с ужасом. Кто-то — с тем тёмным, неприятным выражением, которое Офелия научилась узнавать ещё тогда, когда была слишком юна, чтобы понимать его смысл, и слишком поздно — чтобы не чувствовать отвращения.
Офелия узнавала их лица. Вот брат Иеремия — когда-то он дрожащими руками помогал ей нести чашу во время зимнего таинства. Вот старый Маркус, который учил её читать молитвы на забытом языке.
Вот братья, с которыми она росла под одной крышей, пока храм превращал её из ребёнка в святую.
И теперь они смотрели на неё так, словно впервые видели не святыню.
А женщину.
Её пальцы сильнее стиснули края разорванной робы, пытаясь прикрыть тело. Ткань уже пропиталась кровью и прилипала к коже, но она всё равно тянула её выше, словно это могло скрыть вырезанные символы, жар на шее, следы чужих пальцев.
Шёпот начал ползти по залу вслед за ней.
— Вот она…
— Избранная Кейрана…
— Разве она не выглядит… иначе?
— Боги…
Каждое слово впивалось под кожу. Офелия смотрела только вперёд. Только вперёд. Если она начнёт оглядываться — сломается.
Она чувствовала, как горит лицо, как в груди поднимается удушливый стыд. Ей хотелось исчезнуть. Хотелось снова оказаться в своей тёмной камере, лишь бы не идти под этими взглядами, не слышать этого шёпота, не видеть, как мужчины, когда-то преклонявшиеся перед ней, теперь смотрят на её тело с тяжёлым, жадным вниманием.
Но спина её оставалась прямой. Пусть хотя бы это у неё не отнимут. Офелия остановилась возле аколитов, и те тут же низко поклонились.
Слишком низко. Слишком поспешно.
— Подготовьте рясу для церемонии и начните возжигать благовония, — тихо произнесла она. — Остальным я займусь сама.
Юные послушники бросились исполнять приказ почти с облегчением.
Старший из них, Томас, подошёл ближе с аккуратно сложенной белоснежной мантией в руках. Он был совсем молод — не старше шестнадцати. Когда-то он смотрел на неё так, словно она действительно была посланницей небес.
Теперь он избегал её взгляда.
— Мы подготовили всё в соответствии с вашими указаниями, Ваше Святейшество, — проговорил он, старательно глядя куда угодно, только не на её шею и не на Офелию. — Масла готовы… ритуальные сосуды освящены… благовония подобраны с особой тщательностью.
Его голос дрожал. Другие послушники зажигали золотые жаровни, раскладывали священные предметы на длинных столах, поправляли ткани на алтаре. Их движения были осторожными, почти нервными.
Они держались от неё на расстоянии. Словно раны на её теле могли оказаться заразными. Словно сама Офелия теперь была чем-то нечистым.
Томас протянул ей новую рясу.
— Спасибо, брат Томас. Вы все можете идти. Я закончу сама.
Она приняла ткань обеими руками, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Томас вздрогнул. Совсем чуть-чуть.
Но этого хватило.
Офелия почувствовала, как что-то болезненно сжимается внутри.
Когда-то этот мальчик смотрел на неё с восторгом, почти с обожанием. Готов был умереть за право сопровождать её во время ритуалов. Верил, что одно её прикосновение способно приблизить человека к богам.
Теперь же в его глазах было другое. Жалость. Страх.
И что-то ещё — смутное, тёмное, от чего её мутило сильнее, чем от запаха собственной крови.
Когда двери за послушниками закрылись, в храме стало тихо.
Только потрескивание огня. Только далёкий гул за стенами. Только отголоски войны.
Государственный переворот всё ещё продолжался.
Иногда издалека доносился звон стали. Крики. Топот.
Элиорн умирал этой ночью.
А она готовила корону для нового короля.
Офелия медленно подошла к мраморному тазу с водой. Прохладная вода обожгла кожу. Она резко втянула воздух сквозь зубы, когда мокрая ткань коснулась свежих порезов. Боль вспыхнула сразу — острая, пульсирующая. На поверхности воды начали расплываться тонкие алые разводы, похожие на лепестки увядающих цветов.
Её руки дрожали. Она осторожно очищала кожу, но даже самые лёгкие прикосновения отзывались жжением. Ритуальные метки, вырезанные Адрианом, теперь выглядели ещё отчётливее — ровные линии, складывающиеся в древний узор.
Связывающее заклинание.
Офелия узнала его сразу. Сердце пропустило удар. Это были не просто символы подчинения.
Это была печать.
Такими знаками связывали души в старых обрядах крови, о которых храм предпочитал молчать.
Офелия подняла взгляд.
В полированном металлическом зеркале отражалась девушка, которую она почти не узнавала.
Из зеркала смотрела бледная девушка с тёмными кругами под глазами и губами, стиснутыми так сильно, будто она держала внутри крик. Серебристые волосы падали на плечи спутанными волнами, лицо было слишком бледным, а на коже шеи и торса тянулись кровавые знаки.
Она долго смотрела на себя. А потом медленно отвела взгляд. Потому что иначе могла не выдержать. Шёлковая церемониальная ряса скользнула по коже прохладной волной.
А потом толкнул её.
Не сильно. Но достаточно, чтобы Офелия потеряла равновесие.
Она попятилась, едва удержавшись на ногах, и в этот миг чья-то рука — грубая, крепкая — перехватила её за локоть. Один из мужчин у двери удержал её, не давая упасть. Офелия дёрнулась, вырываясь, и плечом врезалась в каменную стену, и по ней тут же потекла новая тонкая линия крови, оставляя на шероховатой поверхности яркий след — её след, её стыд, её боль.
Она прижала к себе порезанную робу, как могла, дрожащими руками пытаясь хоть немного закрыться. Ткань пропиталась кровью. Пальцы не слушались.
Офелия судорожно вдохнула, опустив голову. Голос сорвался у неё почти до шёпота:
— В этом не было необходимости…
Но даже ей самой эти слова показались жалкими, пустыми, бессильными. Её голос дрожал. Не от ненависти.
Ненависть требовала сил, а внутри Офелии сейчас оставалось только изматывающее напряжение, стыд и животный страх, который она отчаянно пыталась удержать под тонкой оболочкой спокойствия.
— Не было необходимости?.. — переспросил Адриан.
Пальцы снова зарылись в её волосы — резко, без предупреждения. Он дёрнул её голову назад так сильно, что шею пронзила тупая боль, а перед глазами на миг вспыхнули белые пятна. Офелия непроизвольно тихо охнула, и этот звук — короткий, слабый, почти неслышный — показался ей самой чудовищно жалким.
Пальцы второй руки скользнули к её горлу и остановились на свежем порезе ровно настолько, чтобы заставить её вздрогнуть. Не сильнее. Не грубее. Но с такой точностью, будто он прекрасно знал, где именно тело сломается быстрее.
— Духовенство мертво, — произнёс он, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось её губ. — Старые обычаи рушатся под ногами Кейрана. Ты больше не жрица. Ты сосуд. А сосуды требуют подготовки. И это – было только началом.
Офелия тяжело дышала.
Каждый вдох отдавался болью в разрезанной коже. Сердце билось слишком быстро, а ноги всё ещё дрожали после пережитого унижения, но где-то глубоко внутри — под страхом, под болью, под ужасом — оставался последний упрямый осколок её прежней сущности.
Той, что ещё помнила: она была святой.
Она медленно подняла взгляд. Золотистые глаза блестели от слёз, но в них всё ещё теплилось сопротивление.
— Если бы жречество было мертво… — голос сорвался, губы дрожали, и ей пришлось перевести дыхание, — …вы бы не пришли за мной. И ритуал коронации с участием святой девы не имел бы никакой необходимости.
Слова давались тяжело. Каждое словно приходилось проталкивать сквозь ком в горле.
— Перестань тратить время на попытки запугать меня… и дай мне наконец подготовить всё необходимое для обряда.
На мгновение повисла тишина.
Только потрескивали факелы.
Только кровь Офелии медленно стекала по коже и впитывалась в изрезанную ткань робы.
Адриан не ослабил хватку. Напротив. Его пальцы сильнее сжались в её волосах, заставляя шею выгнуться ещё болезненнее. Офелия едва удержала тихий стон.
Вторая рука переместилась к её челюсти. Большой палец прижался к скуле.
— Умница, — пробормотал он, но в этом слове не было похвалы. Только насмешка, — Думала поймала меня на лжи?
Он придвинулся ближе. Так близко, что его губы почти коснулись её уха.
— Старая вера умирает с криком, а не мирно во сне, — прошептал он, — Священники цепляются за свои ритуалы, как утопающие за корягу. А Кейран…
Имя прозвучало почти благоговейно. Почти свято.
— Кейран позволяет это. Пока. Последнее таинство перед наступлением истинной эпохи.
Большой палец сильнее надавил на её скулу.
Не больно. Но унизительно.
— Твои слова раскрывают твою истинную сущность, маленькая жрица, — тихо продолжил он. — Ты всё ещё считаешь себя чем-то священным, не так ли? Как будто твоё тело теперь принадлежит кому-то, кроме него. Ты принадлежишь Кейрану во всех смыслах. Этот ритуал это гарантирует.
Он отпустил её подбородок.
И почти сразу провёл пальцами по груди, оставляя на коже свежие кровавые следы, будто нарочно отмечая её как нечто уже не принадлежащее самой себе.
Тогда Офелия уже не выдержала.
Испуганно, резко она оттолкнула его руку. Движение получилось слабым — почти жалким против его силы — но в нём было столько отчаянного стыда.
Офелия тут же натянула на себя разрезанную робу, пытаясь скрыть изуродованную кожу. Ткань прилипала к свежим порезам, вызывая новые вспышки боли, но ей было всё равно.
Лишь бы закрыться. Лишь бы не чувствовать на себе эти взгляды.
Она не смотрела на мужчин, но ощущала их присутствие каждой клеткой тела. Чужое внимание липло к коже хуже крови.
Стыд душил сильнее страха.
Офелия отвернулась. Её ноги едва слушались от долгого бездействия в подземелье, но она заставила себя бежать. К лестнице, ведущей наверх.
Подальше от факелов. От крови. От глаз.
Один шаг. Ещё один.
Только бы выбраться отсюда. Только бы вдохнуть воздух, в котором нет запаха собственной крови.
Но уже на первой ступени рука Адриана резко перехватила её запястье.
Железная хватка. Пальцы впились в кости с той страшной силой, которую не нужно демонстрировать, потому что она и так очевидна. Офелия резко вдохнула, когда пальцы впились в хрупкие кости, и попыталась вырваться, но Адриан даже не позволил ей повернуться до конца.
— Куда-то собралась? — спросил он обманчиво мягко.
Она попыталась вырваться. Инстинктивно. Почти панически.
Но он даже не сдвинулся. Одним грубым движением Адриан развернул её к себе. Роба распахнулась. Холодный воздух коснулся окровавленной кожи.
Несколько мужчин в зале беспокойно переместились с ноги на ногу.
Она увидела их глаза.
Тёмные. Голодные.
От этого взгляда внутри всё оборвалось.
Ей хотелось умереть.
Сейчас.
Прямо здесь.
— Посмотри на них, — приказал Адриан, встряхнув её за запястье.
Офелия зажмурилась. Но он дёрнул её ближе.
— Твои братья по вере. Твоя бывшая паства.
Его вторая рука скользнула вверх по её руке, отводя ткань ещё дальше.
Обнажая плечо. Порезы. Кровавые символы.
Офелия судорожно вдохнула.
— Они все этого хотели, — свободна ладонь Адриана держала её за челюсть, не позволяя отвернуться. Его крепкая грудь, прижатая к спине Офелии, не давала даже дернуться. — Представляли, каково это — пометить тебя. Заявить на тебя права от имени Кейрана.
Пальцы коснулись края робы и слегка потянули её вниз. Ровно настолько, чтобы мужчины увидели больше.
Офелия почувствовала, как к глазам снова подступают слёзы. Унижение было невыносимым. Она не могла перестать дрожать.
— Они завидуют, маленькая жрица, — прошептал Адриан ей на ухо. — Завидуют привилегии, которой меня наделили.
Тёплое дыхание коснулось кожи.
— Они хотели бы сами сломить тебя.
Офелия глубоко вдохнула.
Раз. Другой.
Но всё равно заставила себя выпрямиться.
Хотя бы внешне. Хотя бы на мгновение.
— Хорошо, — тихо произнесла она. Голос всё ещё дрожал. Но она удержала его. — Ты это сделал.
Она медленно скосила взгляд на Адриана у своего виска.
— Теперь мы можем наконец покинуть это место? Я должна подготовить очень многое для правильного обряда коронации.
Адриан долго смотрел на неё.
Потом он вдруг рассмеялся — коротко, резко, без тепла. Смех отразился от каменных стен и рассыпался по залу сухим эхом.
— Такая ответственная, — пробормотал он, наконец отпуская её запястье.
Свобода пришла неожиданно, и Офелия едва не пошатнулась.
Но даже отпуская её, Адриан провёл пальцами по её руке почти собственническим жестом.
— Да. Тебе стоит подготовиться, — его голос снова стал тихим, опасно спокойным. — Кейран захочет, чтобы ты была идеальной, когда он тебя заклеймит.
Адриан лениво поправил ремни на своих перчатках и повернулся к мужчинам:
— Освободите путь. Жрица должна подготовиться к коронации.
Люди расступились. Молча. Но их взгляды продолжали следовать за ней. Скользить по её телу. По пятнам крови. По дрожащим пальцам, которыми она судорожно запахивала робу.
Адриан снова подошёл ближе. Неожиданно осторожно убрал серебристую прядь волос с её лица. Это почти нежное прикосновение после всего произошедшего казалось чудовищным.
— Не заставляй его ждать слишком долго, — тихо произнёс он, поглаживая большим пальцем её щёку.
Офелия замерла.
— У него… особые предпочтения, — взгляд Адриана на мгновение опустился к её губам.
— И особые способы вознаграждать тех, кто ему угождает.
Затем его голос стал ещё тише. Почти шёпотом.
— И наказывать тех, кто разочаровывает.
После этого он отступил. Путь наверх был открыт. Каменные ступени уходили в темноту, к свету далёких факелов и к новому миру, в котором больше не существовало её прежней жизни. Офелия плотнее запахнула на себе окровавленную робу и сделала первый шаг вверх.
— Храм будет готов к церемонии завтра на рассвете. Передайте это Его Высочеству.
Голос Офелии прозвучал тихо, она не доверяла собственному голосу. Боялась, что он дрогнет. А дрожать сейчас было нельзя.
Не здесь. Не перед ними.
Адриан наблюдал за ней несколько долгих мгновений, прежде чем чуть склонить голову.
— Никаких боковых дверей, — произнёс он лениво. — Иди через главный зал. Пусть они увидят, что выбрал Кейран.
Эти слова потянулись за ней, как тень. Главный зал оказался хуже, чем она представляла. В сотни раз хуже.
Офелия не была здесь долгие годы.
Когда-то этот храм был для неё целым миром — высоким, бесконечным, наполненным запахом ладана, воска и старых молитв. Здесь её учили говорить с богами. Здесь её называли чудом. Здесь мужчины опускались на колени, когда она проходила мимо, а женщины прикасались к краям её одежд, надеясь получить благословение.
Теперь же храм казался чужим до боли.
Переход из подземного мрака в главный зал храма оказался почти ослепительным. Факелы вдоль высоких каменных стен трепетали на сквозняках, бросая на древнюю кладку рваные, живые тени. Золото подсвечников тускло тлело в дыму благовоний, и всё вокруг казалось ненастоящим — сном, который в любой миг может обернуться кошмаром. Красноватый свет скользил по её белой рясе, по распущенным серебряным волосам, по тонким полосам крови, проступавшим сквозь ткань.
Каждый её шаг отдавался в зале слишком громко — будто сам храм, много лет державший её внизу, теперь нарочно выставлял её на всеобщее обозрение.
Она чувствовала взгляды ещё до того, как поднимала глаза.
Десятки.
Мужчины в тёмных одеждах духовенства, аколиты, старшие братья храма, послушники — все смотрели. Кто-то открыто. Кто-то украдкой. Кто-то с ужасом. Кто-то — с тем тёмным, неприятным выражением, которое Офелия научилась узнавать ещё тогда, когда была слишком юна, чтобы понимать его смысл, и слишком поздно — чтобы не чувствовать отвращения.
Офелия узнавала их лица. Вот брат Иеремия — когда-то он дрожащими руками помогал ей нести чашу во время зимнего таинства. Вот старый Маркус, который учил её читать молитвы на забытом языке.
Вот братья, с которыми она росла под одной крышей, пока храм превращал её из ребёнка в святую.
И теперь они смотрели на неё так, словно впервые видели не святыню.
А женщину.
Её пальцы сильнее стиснули края разорванной робы, пытаясь прикрыть тело. Ткань уже пропиталась кровью и прилипала к коже, но она всё равно тянула её выше, словно это могло скрыть вырезанные символы, жар на шее, следы чужих пальцев.
Шёпот начал ползти по залу вслед за ней.
— Вот она…
— Избранная Кейрана…
— Разве она не выглядит… иначе?
— Боги…
Каждое слово впивалось под кожу. Офелия смотрела только вперёд. Только вперёд. Если она начнёт оглядываться — сломается.
Она чувствовала, как горит лицо, как в груди поднимается удушливый стыд. Ей хотелось исчезнуть. Хотелось снова оказаться в своей тёмной камере, лишь бы не идти под этими взглядами, не слышать этого шёпота, не видеть, как мужчины, когда-то преклонявшиеся перед ней, теперь смотрят на её тело с тяжёлым, жадным вниманием.
Но спина её оставалась прямой. Пусть хотя бы это у неё не отнимут. Офелия остановилась возле аколитов, и те тут же низко поклонились.
Слишком низко. Слишком поспешно.
— Подготовьте рясу для церемонии и начните возжигать благовония, — тихо произнесла она. — Остальным я займусь сама.
Юные послушники бросились исполнять приказ почти с облегчением.
Старший из них, Томас, подошёл ближе с аккуратно сложенной белоснежной мантией в руках. Он был совсем молод — не старше шестнадцати. Когда-то он смотрел на неё так, словно она действительно была посланницей небес.
Теперь он избегал её взгляда.
— Мы подготовили всё в соответствии с вашими указаниями, Ваше Святейшество, — проговорил он, старательно глядя куда угодно, только не на её шею и не на Офелию. — Масла готовы… ритуальные сосуды освящены… благовония подобраны с особой тщательностью.
Его голос дрожал. Другие послушники зажигали золотые жаровни, раскладывали священные предметы на длинных столах, поправляли ткани на алтаре. Их движения были осторожными, почти нервными.
Они держались от неё на расстоянии. Словно раны на её теле могли оказаться заразными. Словно сама Офелия теперь была чем-то нечистым.
Томас протянул ей новую рясу.
— Спасибо, брат Томас. Вы все можете идти. Я закончу сама.
Она приняла ткань обеими руками, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Томас вздрогнул. Совсем чуть-чуть.
Но этого хватило.
Офелия почувствовала, как что-то болезненно сжимается внутри.
Когда-то этот мальчик смотрел на неё с восторгом, почти с обожанием. Готов был умереть за право сопровождать её во время ритуалов. Верил, что одно её прикосновение способно приблизить человека к богам.
Теперь же в его глазах было другое. Жалость. Страх.
И что-то ещё — смутное, тёмное, от чего её мутило сильнее, чем от запаха собственной крови.
Когда двери за послушниками закрылись, в храме стало тихо.
Только потрескивание огня. Только далёкий гул за стенами. Только отголоски войны.
Государственный переворот всё ещё продолжался.
Иногда издалека доносился звон стали. Крики. Топот.
Элиорн умирал этой ночью.
А она готовила корону для нового короля.
Офелия медленно подошла к мраморному тазу с водой. Прохладная вода обожгла кожу. Она резко втянула воздух сквозь зубы, когда мокрая ткань коснулась свежих порезов. Боль вспыхнула сразу — острая, пульсирующая. На поверхности воды начали расплываться тонкие алые разводы, похожие на лепестки увядающих цветов.
Её руки дрожали. Она осторожно очищала кожу, но даже самые лёгкие прикосновения отзывались жжением. Ритуальные метки, вырезанные Адрианом, теперь выглядели ещё отчётливее — ровные линии, складывающиеся в древний узор.
Связывающее заклинание.
Офелия узнала его сразу. Сердце пропустило удар. Это были не просто символы подчинения.
Это была печать.
Такими знаками связывали души в старых обрядах крови, о которых храм предпочитал молчать.
Офелия подняла взгляд.
В полированном металлическом зеркале отражалась девушка, которую она почти не узнавала.
Из зеркала смотрела бледная девушка с тёмными кругами под глазами и губами, стиснутыми так сильно, будто она держала внутри крик. Серебристые волосы падали на плечи спутанными волнами, лицо было слишком бледным, а на коже шеи и торса тянулись кровавые знаки.
Она долго смотрела на себя. А потом медленно отвела взгляд. Потому что иначе могла не выдержать. Шёлковая церемониальная ряса скользнула по коже прохладной волной.
