— Ты знаешь, что это значит, маленькая жрица?
Она заставила себя ответить спокойно.
— Я проведу церемонию по всем традициям, сэр Адриан. Его Высочество Кейран предстанет перед ликом богов как полноправный правитель.
Несколько секунд он молчал. А потом тихо усмехнулся. Пальцы на её затылке сжались ещё сильнее.
— Да… церемония. Традиции.
Слова прозвучали почти насмешливо. Его большой палец медленно скользнул по мочке её уха, и Офелия невольно вздрогнула.
— Но мне интересно, понимаешь ли ты, что происходит после.
Вторая рука соскользнула с её щеки ниже — к шее.
Тёплая ладонь легла на горло. Легко. Почти нежно.
Но посыл был предельно ясен.
Одно движение — и она умрёт.
— Меня лишат жизни, чтобы никто больше не смог провести повторный обряд?.. — тихо предположила Офелия.
Она невольно сжалась под его руками. Адриан улыбнулся. На этот раз Офелия увидела это отчётливо. И в этой улыбке не было ни капли тепла.
— Умница, — почти мурлыкнул он, слегка надавливая пальцем на её пульс. — Но ты не совсем права.
Он наклонился ближе. Так близко, что его голос коснулся кожи раньше дыхания.
— Смерть — второстепенна.
Шёпот прозвучал почти ласково.
— Настоящая цель — полностью подчинить тебя Кейрану.
Его рука — тяжёлая, уверенная, слишком живая для этой холодной каменной темницы — медленно скользнула вниз по её плечу, будто он имел на это право.
Кожаные пальцы очертили изгиб ключицы, задержались у основания шеи, и Офелия невольно застыла, чувствуя, как от этого прикосновения по коже проходит тонкий, липкий холод.
— Твоя кровь скрепит его власть, — произнёс Адриан низко, почти без выражения. — Твоя душа станет его обладанием.
Последнее слово повисло между ними. Офелия почувствовала, как сжалось горло. В этой фразе было слишком много оттенков, слишком много чужой воли, завёрнутой в красивую оболочку. Не просьба. Не обещание. Приговор, сказанный так буднично, словно речь шла о новой ткани для алтаря или о благовониях к церемонии.
Пальцы Адриана сильнее впились в её руку, и она едва заметно вздрогнула от боли. Внутри, под рёбрами, поднялась глухая, бессильная волна ужаса. Не тот ужас, что заставляет кричать. Другой — тот, что отнимает голос, сковывает мысли и превращает дыхание в короткие, рваные вдохи.
Он стоял так близко, что Офелии казалось: ещё немного — и она перестанет различать, где заканчивается её дыхание и начинается его.
— Ты будешь не просто святой, — продолжал он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Не жрицей. Не жертвой.
Его пальцы скользнули по её шее. Медленно. Собственнически.
— Ты станешь его вечной спутницей, связанной с ним так, как даже представить себе не можешь.
Офелия заставила себя дышать ровнее. Сердце колотилось так сильно, что пульс отдавался болью в висках и пятнах перед глазами. Она вдруг с пугающей ясностью поняла: он не преувеличивает. Всё, что он говорит, — не угроза, а описание того, что уже началось.
— Значит… он будет держать меня рядом как вечное доказательство того, что боги благословили его правление?..
Голос прозвучал осторожно. Слишком тихо. Она ненавидела то, как дрожали собственные слова.
После короткой паузы Офелия медленно выдохнула:
— Откройте кандалы, сэр Адриан…
На мгновение его пальцы впились в неё сильнее.
Боль была короткой, острой. Наказанием за саму просьбу. Но затем он отпустил её так же внезапно, как удерживал.
Адриан отступил на шаг. Отступил с той ленивой, почти небрежной грацией, которая бывает у людей, привыкших к чужому страху. Он сложил руки за спиной и посмотрел на неё так, будто оценивает вещь, которую только что вынули из пыли и выставили на свет.
— Не в качестве «доказательства», — произнёс он наконец. Голос его был гладким, как отполированная сталь. — В качестве своей.
Это слово прозвучало тихо. Но Офелии показалось, будто его бросили ей под ноги, как ошейник. Внутри что-то болезненно дрогнуло.
Она не ответила. Не смогла.
— Но раз уж ты так любезно просишь…
Адриан лениво кивнул одному из людей за своей спиной и только сейчас Офелия заметила, что там вообще кто-то стоял.
Из темноты выступил солдат — молчаливый, покрытый чужой кровью. В руках у него блеснул ключ.
Офелия невольно напряглась, когда мужчина приблизился к ней.
Металл лязгнул. Замки раскрылись. Тяжёлые цепи с глухим звоном упали к её ногам. И внезапное отсутствие их веса оказалось почти страшнее самих кандалов.
Её руки безвольно опустились вниз. Запястья жгло.
Офелия осторожно пошевелила пальцами, чувствуя, как в онемевшие ладони медленно возвращается боль.
Адриан наблюдал за ней с холодным любопытством. Как человек, смотрящий на птицу, впервые выпущенную из клетки и не умевшую летать.
— Так лучше?
Офелия медленно кивнула.
— Да… лучше. Спасибо, сэр Адриан.
Она старалась говорить спокойно. Но её тело предавало её. Пальцы дрожали слишком заметно.
— Я… должна подготовить всё к церемонии коронации.
При этих словах Адриан чуть прищурился.
— Да, — медленно произнёс он. — Подготовка.
Он повернулся вполоборота, и пламя факела осветило резкие черты его лица — острые скулы, жёсткую линию рта.
— Но сначала нужно кое-что… подправить.
От этих слов по спине Офелии пробежал холод. Один из людей Адриана подошёл к нему с небольшим кожаным мешочком. Тот принял его небрежным движением и высыпал содержимое себе на ладонь.
Тонкие ножи.
Узкие лезвия тускло сверкнули в свете факелов. Офелия почувствовала, как дыхание застряло где-то в груди.
Адриан медленно выбрал один из ножей. Словно выбирал инструмент для ювелирной работы.
— Не волнуйся, — сказал он обманчиво мягко, приближаясь к ней.
От этой мягкости становилось только страшнее.
— Всего лишь несколько небольших порезов. Кровь должна свободно течь, чтобы привязка подействовала как нужно.
Он поднял руку. Пальцы коснулись высокого воротника её жреческой мантии. На ней ещё сохранялся слабый запах храма — ладан, воск, пыль алтарных ступеней. Всё в этих одеждах должно было говорить о чистоте, о божественном выборе, о неприкосновенности. И именно поэтому его пальцы, касающиеся воротника, показались ей особенно грязными.
— Это нужно снять.
Офелия инстинктивно прижала ладонь к ткани. Последний жалкий жест защиты.
Но Адриан оказался быстрее. Его пальцы резко перехватили её запястье.
— Не надо.
Голос прозвучал тихо. Но приказ в нём был страшнее крика. Хватка усилилась. Офелия невольно вздрогнула.
— Эти одеяния были храмовым подношением, — произнёс Адриан. — Теперь они принадлежат Кейрану.
И медленно провёл ножом по завязкам на её плечах. Ткань с тихим шелестом разошлась.
Офелия резко втянула воздух. Мантия соскользнула вниз слишком быстро. Холод подземелья сразу коснулся обнажённой кожи. Она тут же прикрылась руками, сжавшись так сильно, будто пыталась исчезнуть внутри себя. Серебристые волосы рассыпались по плечам, скрывая часть тела, но недостаточно.
Недостаточно.
Она чувствовала взгляды.
Мужчины у двери молчали. Но именно это молчание было страшнее слов.
Они смотрели.
Она знала это, даже не поднимая глаз. Чувствовала кожей. Каждый взгляд казался грязным прикосновением.
Щёки вспыхнули жаром унижения.
После долгих лет в цепях она привыкла к боли. Но не к этому. Не к ощущению чужого взгляда на собственном теле.
Адриан тихо усмехнулся. Презрительно.
— Какая скромность.
Он подошёл ближе. Слишком близко. Офелии пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть на него.
В его руке всё ещё поблёскивал нож. Холодное лезвие медленно скользнуло вдоль её шеи — не касаясь, лишь обозначая путь.
Она замерла.
— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.
Свободная рука резко схватила её за подбородок. Большой палец надавил на нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот. Офелия судорожно вдохнула.
— Хватит прятаться.
Нож двинулся ниже. Медленно. По центру груди. Остановился над животом. Когда холодная сталь коснулась кожи, Офелия невольно вздрогнула всем телом.
Дыхание стало быстрым, рваным. Она ненавидела себя за эту реакцию. Ненавидела то, как он замечает каждое движение.
Глаза Адриана потемнели. Его хватка на подбородке стала сильнее.
— Хорошо, — выдохнул он.
И в одном этом слове было столько удовлетворения, что Офелию затошнило от унижения.
Она чувствовала себя не человеком. Вещью. Жертвенным животным, которое оценивают перед алтарём.
— Для этого ты и была создана.
Большой палец всё ещё гладил её губу. Слишком нежно. Слишком спокойно. Контраст между этим прикосновением и холодом ножа сводил с ума.
Офелии казалось, что она сейчас задохнётся от стыда, боли и беспомощности. Она чувствовала на себе взгляды людей у двери. Чувствовала собственную дрожь. Чувствовала, как быстро бьётся сердце под чужими руками.
— Чтобы служить Кейрану всеми возможными способами.
Нож наконец двинулся. Первый порез оказался неглубоким. Но боль всё равно вспыхнула резко — тонкой огненной линией под рёбрами.
Офелия резко втянула воздух. Пальцы невольно сжались. Кожа словно загорелась изнутри. Тонкая струйка крови медленно скользнула вниз по животу.
Адриан наблюдал за этим слишком внимательно. Будто любовался собственной работой.
— Теперь твоё тело — его храм.
— Глава 2. Его Святая —
— Чувствуй.
Адриан издал короткий гортанный звук, что-то среднее между смешком и рычанием, и пальцы его ещё сильнее сжали подбородок Офелии, вынуждая поднять лицо. Она не хотела смотреть. Не хотела видеть выражение его глаз, это мрачное, жадное внимание, с каким он следил за каждой её дрожью, за каждым сдавленным вздохом, за тем, как на бледной коже проступает беспомощность.
— Всё ещё пытаешься терпеть? — спросил он почти буднично. — Здесь не нужно изображать стойкость, маленькая жрица. Теперь даже твоя боль принадлежит ему.
Нож вошёл глубже.
Офелия беспомощно вскрикнула и тут же прикусила губу. Боль вспыхнула под рёбрами раскалённой полосой, разливаясь по телу так резко, что на мгновение у неё потемнело в глазах. Она почувствовала, как лезвие движется вверх, неторопливо раздвигая кожу, как горячая кровь тут же начинает течь по животу. Нож, безразличный к её боли продолжил свой путь.
Медленно. Размеренно.
Будто Адриан не резал тело, а выводил по нему священный текст, где каждая линия была заранее предрешена и обдумана до последнего изгиба. Офелия стиснула зубы так сильно, что в висках запульсировало, а перед глазами на мгновение поплыло тусклое свечение факелов.
Офелия с трудом удержала всхлип.
Пальцы её судорожно сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Она пыталась удержаться в себе, не дать себе распасться на стон, на слезу, на жалкий, унизительный звук — но тело предавало её с каждым движением ножа.
Адриан пристально смотрел на её лицо, не моргая. В его взгляде было столько торжества. Ему нравилось это. Нравилось видеть, как она ломается не сразу, а постепенно — как сопротивление вытекает из неё вместе с кровью.
И всё же хуже самой боли было другое.
Стыд.
Жгучий, невыносимый стыд от того, что её видят такой — обнажённой, прижатой к холодной каменной стене, с чужими руками на лице и на теле, с кровью, стекающей по коже на глазах у молчаливых мужчин у двери.
— Почувствуй это, — велел он. — Позволь этому поглотить тебя. Боль — часть ритуала.
Его свободная рука скользнула вниз, по её телу, и остановилась на бедре, удерживая на месте с бесстрастной силой.
Нож продолжал свою работу.
Ещё один надрез.
Потом следующий — под иным углом, точным и выверенным. Остриё резало кожу с мучительной аккуратностью, и жжение смешивалось с тупой, глубокой болью, когда лезвие входило чуть сильнее, оставляя после себя не просто рану, а знак. Узоры проступали один за другим, всё отчётливее, всё страшнее — символы покорности, преданности, подчинения, вырезанные не на ткани, не на камне, а на живой плоти.
Офелия перестала различать отдельные уколы боли.
Они сливались в одну бесконечную, пульсирующую муку.
Казалось, что кожу не режут — её медленно сжигают изнутри. Что каждый нерв в теле оголён и плачет огнём. Что вместе с кровью уходит не только тепло, но и сама способность сопротивляться, думать, сохранять лицо.
Хотелось кричать. Каждый раз, когда она пыталась отвести взгляд, Адриан сильнее сжимал её подбородок, возвращая лицо к себе с ледяным, неоспоримым спокойствием.
— Идеально, — пробормотал он почти благоговейно.
От этого слова Офелию затошнило.
Большой палец Адриана снова скользнул по её нижней губе и оставил на ней кровавый след. Металлический вкус мгновенно наполнил рот, и Офелия вздрогнула, не сумев удержаться. Нож на миг замер, а затем его грубая перчатка снова крепко перехватила её лицо.
Офелия рефлекторно сглотнула.
Его глаза потемнели ещё сильнее.
Рука на её затылке сжалась, подчиняя. С каждым новым надрезом боль не просто росла — она расползалась по телу пожаром, выжигая остатки сопротивления, заставляя каждое нервное окончание звучать в унисон с чужой волей.
Она дрожала. Офелия чувствовала, как её собственное тело начинает предавать её.
Магия внутри неё, всегда покорная и безмолвная, вдруг взбунтовалась — отчаянно, слабо, почти беспомощно. Словно зверь в капкане: судорожное сопротивление тому, что уже сильнее. Глубоко, там, где обычно текло тихое светлое течение дара, теперь что-то сжималось и дрожало, забившись в угол. Магия, прежде ясная и послушная, отзывалась лишь паникой — глухой, бессильной. Она не могла защитить хозяйку. Не могла остановить чужие руки. Не могла исцелить. Даже боль — и ту не могла заглушить.
— Ты молодец, — сказал Адриан ниже, почти ласково.
Ещё один надрез лёг параллельно первому.
Кровь заструилась увереннее, и тёплые капли побежали вниз по животу, по бедрам, по ногам, оставляя за собой влажные алые следы на светлой коже. Офелия чувствовала, как горячая вязкая жидкость касается внутренней стороны бедра, как липко прилипает к телу, как холод каменного воздуха тут же смешивается с этим теплом, делая всё происходящее ещё более мучительно реальным.
У Офелии защипало в глазах.
Слёзы вырвались сами, предательски, горячо, смешались с кровью на щеках и оставили влажные дорожки, от которых ей стало ещё стыднее.
Адриан заметил это сразу. Его дыхание сбилось. В зрачках расширялась тёмная, лихорадочная жадность, а пальцы в её волосах сжались до боли, откидывая её голову назад, чтобы открыть шею.
Нож оказался у ключицы.
Офелия резко вдохнула и закашлялась, когда лезвие медленно прошлось по дуге, оставляя за собой новую линию жжения. Боль вспыхнула такой острой волной, что мир на мгновение сузился до этого тонкого, безжалостного движения металла.
Она зажмурилась на миг, но тут же услышала его недовольный выдох, и глаза пришлось открыть снова.
— Вот так, — прошептал он, и в его голосе слышалась почти живая жажда.
Наконец Адриан отложил нож в сторону.
На мгновение в камере стало страшно тихо.
Его свободная рука скользнула по её коже — по свежим порезам, по горячей, влажной плоти. Пальцы осторожно, почти задумчиво раздвинули края одной из ран, и Офелия задохнулась от нового всплеска боли, в котором было что-то особенно унизительное — не только страдание, но и осознание собственной полной беззащитности.
Он коснулся большим пальцем пульсирующей точки на её шее, там, где бешено билось сердце.
От этих слов по телу Офелии прошла непроизвольная дрожь.
Она заставила себя ответить спокойно.
— Я проведу церемонию по всем традициям, сэр Адриан. Его Высочество Кейран предстанет перед ликом богов как полноправный правитель.
Несколько секунд он молчал. А потом тихо усмехнулся. Пальцы на её затылке сжались ещё сильнее.
— Да… церемония. Традиции.
Слова прозвучали почти насмешливо. Его большой палец медленно скользнул по мочке её уха, и Офелия невольно вздрогнула.
— Но мне интересно, понимаешь ли ты, что происходит после.
Вторая рука соскользнула с её щеки ниже — к шее.
Тёплая ладонь легла на горло. Легко. Почти нежно.
Но посыл был предельно ясен.
Одно движение — и она умрёт.
— Меня лишат жизни, чтобы никто больше не смог провести повторный обряд?.. — тихо предположила Офелия.
Она невольно сжалась под его руками. Адриан улыбнулся. На этот раз Офелия увидела это отчётливо. И в этой улыбке не было ни капли тепла.
— Умница, — почти мурлыкнул он, слегка надавливая пальцем на её пульс. — Но ты не совсем права.
Он наклонился ближе. Так близко, что его голос коснулся кожи раньше дыхания.
— Смерть — второстепенна.
Шёпот прозвучал почти ласково.
— Настоящая цель — полностью подчинить тебя Кейрану.
Его рука — тяжёлая, уверенная, слишком живая для этой холодной каменной темницы — медленно скользнула вниз по её плечу, будто он имел на это право.
Кожаные пальцы очертили изгиб ключицы, задержались у основания шеи, и Офелия невольно застыла, чувствуя, как от этого прикосновения по коже проходит тонкий, липкий холод.
— Твоя кровь скрепит его власть, — произнёс Адриан низко, почти без выражения. — Твоя душа станет его обладанием.
Последнее слово повисло между ними. Офелия почувствовала, как сжалось горло. В этой фразе было слишком много оттенков, слишком много чужой воли, завёрнутой в красивую оболочку. Не просьба. Не обещание. Приговор, сказанный так буднично, словно речь шла о новой ткани для алтаря или о благовониях к церемонии.
Пальцы Адриана сильнее впились в её руку, и она едва заметно вздрогнула от боли. Внутри, под рёбрами, поднялась глухая, бессильная волна ужаса. Не тот ужас, что заставляет кричать. Другой — тот, что отнимает голос, сковывает мысли и превращает дыхание в короткие, рваные вдохи.
Он стоял так близко, что Офелии казалось: ещё немного — и она перестанет различать, где заканчивается её дыхание и начинается его.
— Ты будешь не просто святой, — продолжал он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Не жрицей. Не жертвой.
Его пальцы скользнули по её шее. Медленно. Собственнически.
— Ты станешь его вечной спутницей, связанной с ним так, как даже представить себе не можешь.
Офелия заставила себя дышать ровнее. Сердце колотилось так сильно, что пульс отдавался болью в висках и пятнах перед глазами. Она вдруг с пугающей ясностью поняла: он не преувеличивает. Всё, что он говорит, — не угроза, а описание того, что уже началось.
— Значит… он будет держать меня рядом как вечное доказательство того, что боги благословили его правление?..
Голос прозвучал осторожно. Слишком тихо. Она ненавидела то, как дрожали собственные слова.
После короткой паузы Офелия медленно выдохнула:
— Откройте кандалы, сэр Адриан…
На мгновение его пальцы впились в неё сильнее.
Боль была короткой, острой. Наказанием за саму просьбу. Но затем он отпустил её так же внезапно, как удерживал.
Адриан отступил на шаг. Отступил с той ленивой, почти небрежной грацией, которая бывает у людей, привыкших к чужому страху. Он сложил руки за спиной и посмотрел на неё так, будто оценивает вещь, которую только что вынули из пыли и выставили на свет.
— Не в качестве «доказательства», — произнёс он наконец. Голос его был гладким, как отполированная сталь. — В качестве своей.
Это слово прозвучало тихо. Но Офелии показалось, будто его бросили ей под ноги, как ошейник. Внутри что-то болезненно дрогнуло.
Она не ответила. Не смогла.
— Но раз уж ты так любезно просишь…
Адриан лениво кивнул одному из людей за своей спиной и только сейчас Офелия заметила, что там вообще кто-то стоял.
Из темноты выступил солдат — молчаливый, покрытый чужой кровью. В руках у него блеснул ключ.
Офелия невольно напряглась, когда мужчина приблизился к ней.
Металл лязгнул. Замки раскрылись. Тяжёлые цепи с глухим звоном упали к её ногам. И внезапное отсутствие их веса оказалось почти страшнее самих кандалов.
Её руки безвольно опустились вниз. Запястья жгло.
Офелия осторожно пошевелила пальцами, чувствуя, как в онемевшие ладони медленно возвращается боль.
Адриан наблюдал за ней с холодным любопытством. Как человек, смотрящий на птицу, впервые выпущенную из клетки и не умевшую летать.
— Так лучше?
Офелия медленно кивнула.
— Да… лучше. Спасибо, сэр Адриан.
Она старалась говорить спокойно. Но её тело предавало её. Пальцы дрожали слишком заметно.
— Я… должна подготовить всё к церемонии коронации.
При этих словах Адриан чуть прищурился.
— Да, — медленно произнёс он. — Подготовка.
Он повернулся вполоборота, и пламя факела осветило резкие черты его лица — острые скулы, жёсткую линию рта.
— Но сначала нужно кое-что… подправить.
От этих слов по спине Офелии пробежал холод. Один из людей Адриана подошёл к нему с небольшим кожаным мешочком. Тот принял его небрежным движением и высыпал содержимое себе на ладонь.
Тонкие ножи.
Узкие лезвия тускло сверкнули в свете факелов. Офелия почувствовала, как дыхание застряло где-то в груди.
Адриан медленно выбрал один из ножей. Словно выбирал инструмент для ювелирной работы.
— Не волнуйся, — сказал он обманчиво мягко, приближаясь к ней.
От этой мягкости становилось только страшнее.
— Всего лишь несколько небольших порезов. Кровь должна свободно течь, чтобы привязка подействовала как нужно.
Он поднял руку. Пальцы коснулись высокого воротника её жреческой мантии. На ней ещё сохранялся слабый запах храма — ладан, воск, пыль алтарных ступеней. Всё в этих одеждах должно было говорить о чистоте, о божественном выборе, о неприкосновенности. И именно поэтому его пальцы, касающиеся воротника, показались ей особенно грязными.
— Это нужно снять.
Офелия инстинктивно прижала ладонь к ткани. Последний жалкий жест защиты.
Но Адриан оказался быстрее. Его пальцы резко перехватили её запястье.
— Не надо.
Голос прозвучал тихо. Но приказ в нём был страшнее крика. Хватка усилилась. Офелия невольно вздрогнула.
— Эти одеяния были храмовым подношением, — произнёс Адриан. — Теперь они принадлежат Кейрану.
И медленно провёл ножом по завязкам на её плечах. Ткань с тихим шелестом разошлась.
Офелия резко втянула воздух. Мантия соскользнула вниз слишком быстро. Холод подземелья сразу коснулся обнажённой кожи. Она тут же прикрылась руками, сжавшись так сильно, будто пыталась исчезнуть внутри себя. Серебристые волосы рассыпались по плечам, скрывая часть тела, но недостаточно.
Недостаточно.
Она чувствовала взгляды.
Мужчины у двери молчали. Но именно это молчание было страшнее слов.
Они смотрели.
Она знала это, даже не поднимая глаз. Чувствовала кожей. Каждый взгляд казался грязным прикосновением.
Щёки вспыхнули жаром унижения.
После долгих лет в цепях она привыкла к боли. Но не к этому. Не к ощущению чужого взгляда на собственном теле.
Адриан тихо усмехнулся. Презрительно.
— Какая скромность.
Он подошёл ближе. Слишком близко. Офелии пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть на него.
В его руке всё ещё поблёскивал нож. Холодное лезвие медленно скользнуло вдоль её шеи — не касаясь, лишь обозначая путь.
Она замерла.
— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.
Свободная рука резко схватила её за подбородок. Большой палец надавил на нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот. Офелия судорожно вдохнула.
— Хватит прятаться.
Нож двинулся ниже. Медленно. По центру груди. Остановился над животом. Когда холодная сталь коснулась кожи, Офелия невольно вздрогнула всем телом.
Дыхание стало быстрым, рваным. Она ненавидела себя за эту реакцию. Ненавидела то, как он замечает каждое движение.
Глаза Адриана потемнели. Его хватка на подбородке стала сильнее.
— Хорошо, — выдохнул он.
И в одном этом слове было столько удовлетворения, что Офелию затошнило от унижения.
Она чувствовала себя не человеком. Вещью. Жертвенным животным, которое оценивают перед алтарём.
— Для этого ты и была создана.
Большой палец всё ещё гладил её губу. Слишком нежно. Слишком спокойно. Контраст между этим прикосновением и холодом ножа сводил с ума.
Офелии казалось, что она сейчас задохнётся от стыда, боли и беспомощности. Она чувствовала на себе взгляды людей у двери. Чувствовала собственную дрожь. Чувствовала, как быстро бьётся сердце под чужими руками.
— Чтобы служить Кейрану всеми возможными способами.
Нож наконец двинулся. Первый порез оказался неглубоким. Но боль всё равно вспыхнула резко — тонкой огненной линией под рёбрами.
Офелия резко втянула воздух. Пальцы невольно сжались. Кожа словно загорелась изнутри. Тонкая струйка крови медленно скользнула вниз по животу.
Адриан наблюдал за этим слишком внимательно. Будто любовался собственной работой.
— Теперь твоё тело — его храм.
— Глава 2. Его Святая —
— Чувствуй.
Адриан издал короткий гортанный звук, что-то среднее между смешком и рычанием, и пальцы его ещё сильнее сжали подбородок Офелии, вынуждая поднять лицо. Она не хотела смотреть. Не хотела видеть выражение его глаз, это мрачное, жадное внимание, с каким он следил за каждой её дрожью, за каждым сдавленным вздохом, за тем, как на бледной коже проступает беспомощность.
— Всё ещё пытаешься терпеть? — спросил он почти буднично. — Здесь не нужно изображать стойкость, маленькая жрица. Теперь даже твоя боль принадлежит ему.
Нож вошёл глубже.
Офелия беспомощно вскрикнула и тут же прикусила губу. Боль вспыхнула под рёбрами раскалённой полосой, разливаясь по телу так резко, что на мгновение у неё потемнело в глазах. Она почувствовала, как лезвие движется вверх, неторопливо раздвигая кожу, как горячая кровь тут же начинает течь по животу. Нож, безразличный к её боли продолжил свой путь.
Медленно. Размеренно.
Будто Адриан не резал тело, а выводил по нему священный текст, где каждая линия была заранее предрешена и обдумана до последнего изгиба. Офелия стиснула зубы так сильно, что в висках запульсировало, а перед глазами на мгновение поплыло тусклое свечение факелов.
Офелия с трудом удержала всхлип.
Пальцы её судорожно сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Она пыталась удержаться в себе, не дать себе распасться на стон, на слезу, на жалкий, унизительный звук — но тело предавало её с каждым движением ножа.
Адриан пристально смотрел на её лицо, не моргая. В его взгляде было столько торжества. Ему нравилось это. Нравилось видеть, как она ломается не сразу, а постепенно — как сопротивление вытекает из неё вместе с кровью.
И всё же хуже самой боли было другое.
Стыд.
Жгучий, невыносимый стыд от того, что её видят такой — обнажённой, прижатой к холодной каменной стене, с чужими руками на лице и на теле, с кровью, стекающей по коже на глазах у молчаливых мужчин у двери.
— Почувствуй это, — велел он. — Позволь этому поглотить тебя. Боль — часть ритуала.
Его свободная рука скользнула вниз, по её телу, и остановилась на бедре, удерживая на месте с бесстрастной силой.
Нож продолжал свою работу.
Ещё один надрез.
Потом следующий — под иным углом, точным и выверенным. Остриё резало кожу с мучительной аккуратностью, и жжение смешивалось с тупой, глубокой болью, когда лезвие входило чуть сильнее, оставляя после себя не просто рану, а знак. Узоры проступали один за другим, всё отчётливее, всё страшнее — символы покорности, преданности, подчинения, вырезанные не на ткани, не на камне, а на живой плоти.
Офелия перестала различать отдельные уколы боли.
Они сливались в одну бесконечную, пульсирующую муку.
Казалось, что кожу не режут — её медленно сжигают изнутри. Что каждый нерв в теле оголён и плачет огнём. Что вместе с кровью уходит не только тепло, но и сама способность сопротивляться, думать, сохранять лицо.
Хотелось кричать. Каждый раз, когда она пыталась отвести взгляд, Адриан сильнее сжимал её подбородок, возвращая лицо к себе с ледяным, неоспоримым спокойствием.
— Идеально, — пробормотал он почти благоговейно.
От этого слова Офелию затошнило.
Большой палец Адриана снова скользнул по её нижней губе и оставил на ней кровавый след. Металлический вкус мгновенно наполнил рот, и Офелия вздрогнула, не сумев удержаться. Нож на миг замер, а затем его грубая перчатка снова крепко перехватила её лицо.
Офелия рефлекторно сглотнула.
Его глаза потемнели ещё сильнее.
Рука на её затылке сжалась, подчиняя. С каждым новым надрезом боль не просто росла — она расползалась по телу пожаром, выжигая остатки сопротивления, заставляя каждое нервное окончание звучать в унисон с чужой волей.
Она дрожала. Офелия чувствовала, как её собственное тело начинает предавать её.
Магия внутри неё, всегда покорная и безмолвная, вдруг взбунтовалась — отчаянно, слабо, почти беспомощно. Словно зверь в капкане: судорожное сопротивление тому, что уже сильнее. Глубоко, там, где обычно текло тихое светлое течение дара, теперь что-то сжималось и дрожало, забившись в угол. Магия, прежде ясная и послушная, отзывалась лишь паникой — глухой, бессильной. Она не могла защитить хозяйку. Не могла остановить чужие руки. Не могла исцелить. Даже боль — и ту не могла заглушить.
— Ты молодец, — сказал Адриан ниже, почти ласково.
Ещё один надрез лёг параллельно первому.
Кровь заструилась увереннее, и тёплые капли побежали вниз по животу, по бедрам, по ногам, оставляя за собой влажные алые следы на светлой коже. Офелия чувствовала, как горячая вязкая жидкость касается внутренней стороны бедра, как липко прилипает к телу, как холод каменного воздуха тут же смешивается с этим теплом, делая всё происходящее ещё более мучительно реальным.
У Офелии защипало в глазах.
Слёзы вырвались сами, предательски, горячо, смешались с кровью на щеках и оставили влажные дорожки, от которых ей стало ещё стыднее.
Адриан заметил это сразу. Его дыхание сбилось. В зрачках расширялась тёмная, лихорадочная жадность, а пальцы в её волосах сжались до боли, откидывая её голову назад, чтобы открыть шею.
Нож оказался у ключицы.
Офелия резко вдохнула и закашлялась, когда лезвие медленно прошлось по дуге, оставляя за собой новую линию жжения. Боль вспыхнула такой острой волной, что мир на мгновение сузился до этого тонкого, безжалостного движения металла.
Она зажмурилась на миг, но тут же услышала его недовольный выдох, и глаза пришлось открыть снова.
— Вот так, — прошептал он, и в его голосе слышалась почти живая жажда.
Наконец Адриан отложил нож в сторону.
На мгновение в камере стало страшно тихо.
Его свободная рука скользнула по её коже — по свежим порезам, по горячей, влажной плоти. Пальцы осторожно, почти задумчиво раздвинули края одной из ран, и Офелия задохнулась от нового всплеска боли, в котором было что-то особенно унизительное — не только страдание, но и осознание собственной полной беззащитности.
Он коснулся большим пальцем пульсирующей точки на её шее, там, где бешено билось сердце.
От этих слов по телу Офелии прошла непроизвольная дрожь.
