- Пока мы идем в Храм, расскажите мне как живут монахи? Можете поведать примерный распорядок дня?
- Я не стану повторять то, что вы уже знаете. Наш храм отличается своими неповторимым традициями. В Час Змеи каждый монах, включая меня удаляется в свою келью и начинает молиться до Часа Тигра . С первыми лучами солнца ложиться спать. Получается, что наш день начинался в молитве и заканчивался молитвой.
После полудня монахи умываются, завтракают, некоторые выходят за милостыней или продать овощи, в то время как дежурные готовят пищу. По очереди, которую я устанавливаю, исполняют несложные хозяйственные обязанности: приготовление пищи, уборку залов и келий, подметают улицу и внутренние помещения дворов, штопают свою одежду. Потом перерыв на принятие пищи. Остальную часть дня монахи посвящают благочестивым размышлениям и беседам, изучению и переписке сутр, подготовке себя к спасению. Ужинаем очень скромно – будьте к этому готовы – здесь редко используются острые специи, вкус блюд сладковатый, но к этому можно привыкнуть.
И затем начинаем читать сутры и молиться и все идет по кругу.
- Может быть заметили нечто необычное в ночь убийства? Случаются ли в этом храме нарушения десяти основных правил?
- Десять заповедей - это еще не все, - разглагольствовал Настоятель храма. – На монаха возлагалось еще двести пятьдесят запретительных обетов и почти три тысячи мелких и конкретных запретов, ограничений, обязательств. Редко, но бывает нарушитель найдется. То в город за вином пускаются распущенные послушники, то еду обворовывают из кладовых. Наказания у нас суровые, поэтому редко кто осмелится на проступок.
- Какие например?
- С целью очищения от грехов дважды в месяц: в новолуние и полнолуние созываем специальные собрания, посвященные всеобщим взаимным исповедям и покаяниям. В пример другим назначаем уборку в отхожем месте или ночное бдение – запрещаем спать несколько дней.
- А какой средний возраст монахов?
- Наш храм принимает в послушники с двенадцати лет, в монахи – с двадцати лет.
- И сколько здесь всего монахов?
- Точную цифру я Вам назвать, к сожалению, не смогу. Нужно открывать летописную книгу.
Они наконец-то дошли до храма. Две с половиной тысячи правил – жизнь, полная ограничений, и шагу свободно ступить нельзя, все нужно делать осмысленно. Цензор понял, что не смог бы променять свою опасную и полную приключений жизнь на спокойную и размеренную жизнь монаха-отшельника. Столь однообразная и скучная жизнь была бы ему пресна и быстро наскучила. С распорядком жизни монаха можно и со скуки помереть…
Цензора почтительно отвели в Главный зал молебен и привели к той самой стене почета. Свободное место рядом со старым расписным веером пустовало. Похоже когда-то здесь и висел меч, причем долго, деревянная стена за ним была ярче окрашена.
- Так уж и никто… – начал цензор, но его оборвали на полуслове. Настоятель монастыря начал горестно охать, причитать и жаловаться на судьбу:
- Был же тут! Висел вот здесь! Перевязь вон осталась на гвоздиках. Как же так?! Не может быть! Священный меч! Убийство манчжурского представителя этим мечом - это страшное святотатство на святой земле! Что скажут предки? Да это же позор для потомков!
Долго слушать пустые жалобы цензор не мог – не отличался он особым терпением.
- Священный меч могли перенести в другое место? Почистить или приготовить для церемонии?
- Нет. Он всегда висел только здесь! По крайней мере, последние двадцать лет.
- Хорошо, - довольно кивнул цензор.
Пустая стена и отсутствие меча – только слабоумный не справиться с логическими умозаключениями. Но орудие убийство отсутствовало – не слишком хорошее начало расследования убийства. Может быть, он еще где-нибудь найдется? Интересно стало посмотреть на это тяжеловесное чудовище.
Кстати, о чудовищах, цензор вспомнил об отпечатке следа и опустил взгляд в пол. У Настоятеля монастыря были аккуратные ноги, а сам он был невысок и сух. Такому сил не хватит, ни рост не позволит.
Гуань Шэн Мин пришел к выводу, что поручит слуге выяснить точное количество послушников и монахов в храме, чтобы узнать на какую цифру сократится численность возможных подозреваемых.
Для него бы это задание было бы слишком скучным – он с детских лет не любил счет. Его талант был в другом, например, писать стихи и словно пес идти по следу…
И кстати о стихах, прямо сейчас цензору пришли на ум такие строки:
«Плачет носильщик-бедняк, ведь без риса сидят его дети.
В лавке заплакал купец – ведь товар его испорчен жучком.
Плачет в саду мандарин – по утрам так болит его печень.
Нету счастливых людей – каждого горе найдет».
Вечером он обязательно сядет за бумагу и зарисует по свежей памяти. Однако, достаточно отрешения, стоит вернуться к делу.
Пропавший меч странной формы. В данном случае недостаточно одного умения владеть мечом. Нужно иметь подходящую силу и телосложение. А убийца, носящий обувь с приподнятым носком, должен быть широк в плечах, высок, раз меч способен разрубить человека пополам. Одного меча здесь явно недостаточно. Кто-то хотел вызвать подозрение, используя храмовый меч, чтобы отвести подозрения от себя, но кажется, получился обратный эффект.
Примерное описание есть, однако портрет предполагаемого убийцы весьма расплывчат, ни веских примет, на вроде родинки под губой, ни подозрений. Но нужно с чего-то начинать… подозрительного сторожа на входе тоже не стоит подозревать, хилый он и больной…
Шэн Мин повернулся к лекарю, окидывая его новым внимательным взглядом. И хотя мощные руки лекаря непременно сильны и уверенны, нет, этот человек тоже не подходит по внешности.
Делать здесь было больше нечего. Вместе с лекарем они вышли.
- Я вернусь в госпиталь. За сим откланиваюсь.
Навстречу цензору уже шла Жожо. Как раз вовремя!
- Нашла что-нибудь еще?
- К сожалению, ничего значимого найти не удалось. Я с подобным случаем встретилась впервые.
- Ничего. Нам с тобой не помешает хороший отдых. Пойдем проверим наших бездельников! Я сочинил новый стих, зачитаю тебе, и ты скажешь, что думаешь.
- Жожо слушает.
Ироничное творение цензора пришлось по вкусу Жожо, и хотя она была скупа на похвалу, сама в который раз подивилась с какой легкостью он выдает столь изящные и мудрые слова, не прилагая почти никаких усилий и даже во время работы над непростым делом.
Стоило цензору с лекарем вернуться, как из комнат, где их разместили, донесся возмущенный вопль, полный отчаянного негодования.
Комната, занятая людьми, была обставлено бедно, стены обнесены срезанным бамбуком, в середине комнаты деревянный низкий столик с глиняным чайником и чашами, в углу у стены стояли несколько ящиков для вещей, перегородка из бамбука делила помещение на две части, за ней располагались несколько кроватей на низких ножках, а пол был устлан циновками из бамбука.
- Посмотрите, что они здесь едят! Только попробуете! Это даже есть невозможно! Даже в худшие дни…
- Что случилось? – толкая дверь, спросил цензор. – Слышно с улицы- мне за Вас стыдно. Как я смею наблюдать, пока мы с Жожо трудились, Вы прекрасно отдыхали в покоях и наслаждались трапезой, - слуга кричавший о том, что пищу невозможно есть уминал за обе щеки, непрестанно работая палочками, подхватывая очередную порцию липкого риса. -За что я Вам плачу часть своего жалования?
Фей Фей перестала есть и чинно положила палочки на деревянную миску. Она сменила положение с лежачего на сидящее и теперь делала вид, что смотрит, как слуга, уплетая еду, с набитым ртом успевает жаловаться на скудность овощей и вопиющее отсутствие мяса:
- Неизвестно, сколько я так продержусь…
- Вот смотрю на тебя и думаю, что тебе лишь бы брюхо набить..
- А что в этом плохого?
На самом деле цензор понимал возмущения слуги. Ван Эр все детство голодал и остаться голодным или жить в безденежье – его самый сильный страх, ведь даже смерти он боялся меньше.
В двух остывших тарелках только вошедших тоже ждал весьма скучный обед. Одна миска для высокопоставленного чиновника была отставлена дальше и выглядела богаче остальных: тарелка риса с вареными овощами: редисом и бок-чой , фасолью и тыквой и несколькими кусочками тофу. Остальным достался только рис с редисом и зеленью.
Перед отъездом из архива Шэн Мин пришло еще одно письмо от губернатора Гуанчжоу: в нем говорилось об убитых рядом с храмами. Как было известно несколько членов маньчжурской делегации, поспоривших с местными жителями, в связи с чем Хоу пришлось затребовать ответа обо всей информации по этому делу, выяснить все в том числе и о людях убитого посла с обещанием прислать чиновника, разбирающегося в подобных делах, связанных с иноземцами.
Итак, после непродолжительного и скучного для всех обеда цензору не сиделось в келье, и в сопровождении своей охранницы он отправился навстречу маньчжурской делегации для приветствия и выяснения дополнительных обстоятельств.
Подобная встреча требовала более тщательной подготовки, и, хотя наряд цензора полностью соответствовал его высокому статусу мандарина первого ранга. Потеря зрения считалось уродством – подобным лицам было запрещено являться императору и лично докладывать. С его докладами лично его Величеству ходил Верховный цензор, преклонный возраст которого не позволяли самостоятельно вести дела, а лишь управлять и назначать дела к рассмотрению. В рамках своей компетенции помощник Верховного цензора мог самостоятельно написать приказ к аресту или наказанию в виде казни. Может оно все и к лучшему сложилось - Шэн Мин давно пришел к выводу что двор – это змеиное логово. Прошлое Жожо являлось тому доказательством, ведь ее дед всю свою жизнь был личным императорским лекарем, за что потом был ложно обвинен (и оболган) в отравлении, хотя подавал в качестве лекарства всего лишь белую кубилозу .
Делегация маньчжурского посла сменила праздничную одежду на одежду траурных цветов. Все они были невысокими мужчинами с более смуглой кожей. Но что важно: носили обувь с приподнятым носком.
Что ж, круг подозреваемых сузился вплоть до двух десятков ног.
Двое маньчжуров выступили вперед. Церемония приветствия прошла спокойно.
Сухонький горбатый старичок выступил вперед, представившись советником посла и его правой рукой с коротким именем, что редко встретишь среди тайцев – Куантисак Бун*, заведовавший делами и хранитель печати. Рядом с ним встал коренастый и широкоплечий мужчина с развитой грудной мускулатурой, охранник судя по всему. Тао Бай Лонг был левой рукой посла, помогавший в организации церемонии, являлся помощником посла и ответственным за проведение церемонии как полагается традициям их родины. Его очень сильно огорчило убийство лучшего друга, которого он знал практически с детства и поклялся, что три года проведет в траурном белом, лишаясь празднеств и излишеств.
Сбоку от цензора встал крепко сложенный мужчина, чуть выше ростом, чем остальные. Оказывается, этот человек знал несколько языков и помогал нам с общением и пониманием друг друга. Переводчик говорил с паузами, чтобы подобрать более верные слова, но весьма слаженно.
- Вы должны отнестись к моей просьбе с уважением и понимаем, но прошло уже три дня и нам хотелось бы вернуть тело на родину, дабы с почестями его похоронить. Пока луна почти круглая. Для прощания это лучшее время, - говорил советник, а помощник посла чинно стоял и наблюдал.
Цензор понимающе кивнул, не став спорить. Делегация имела полное право забрать тело своего принца домой. Вопрос в том, получив ли отец тело своего единственного наследника, не пойдет ли он как король на Китай войной, не получив ни долгожданного союза, ни земель, потому что в первую очередь потеряв сына? Подобный политически конфликт был бы выгоден маньчжурской стороне или противникам этого брака, ведь никто по доброй воле не станет разбрасываться собственными владениями? Кому-то это было выгодно.
- Я хотел написать письмо королю, сообщить ему скорбную весть, дурные вести, а нужно уведомить. Письмо то написано, а подтвердить печатью надобно. Да вот только беда случилась, пострашнее смерти! Из шкатулки пропала наша печать! Ох, горе-то горе, - запричитал трагически старик, словно пропажа печати волновала его сильнее убийства посла, а может просто так оно все и было?
Он уже почти пустил слезу:
- Смерть смертью, люди умирают каждый день. Но вот второй такой печати не найти, а без нее - конфликт разразиться войной! И тогда погибнет несчётное количество ни в чем неповинных людей! И возвращаться нам без нее нельзя – головы лишимся это точно! Мы отрезаны столько дней от мира и даже голубя на родину послать не можем – письмо без подтверждения печатью – это оскорбление для правителя. Так что нам, несомненно, потребуется Ваша помощь в ее поиске, - и словно снимая с себя ответственность, расчувствовавшийся еще больше сгорбился, расплакался от переживаний и отошел в сторону.
Дело стало пахнуть жареным, в переносном смысле слова. Кража печати – серьезное преступление, которое карается казнью в любом государстве, предать оказанное правителем доверие и лишиться чести. Дело стало гораздо серьезнее. Мало того, что убит принц короля, так еще не хватало еще и обвинений в краже. Китайское положение стало весьма шатким после этой новости. В конце концов, его люди не нанимались искать артефакты, к которым даже не имели прикасаться.
Помощник предложил заменить расстроенного советника и разговор продолжился уже с ним.
- Кто имел доступ к печати? – спросил цензор первым делом.
- Доступ к ней был только у посла.
Но среди вещей покойника никаких ключей не было обнаружено. Цензор лично проверил. Разве что кто-то опередил его. Настоятель монастыря? Сторож? Городской лекарь? Или любое другое лицо, обнаружившие труп. И оставить след. Это вполне мог быть след вора, а не убийцы! Дело становится сложнее и запутаннее.
- А где она хранилась?
- Она хранилась в сундуке, вместе с подарками для невесты. Пропажа печати обнаружилась на второй день, когда письмо было готово к отправлению. Как глава церемонии я велел принести ее. Кто-то теперь невероятно озолотится! Позор для нашего государства!
- Возможно, убийца забрал ее, - сделал предложение Гуань Шэн Мин.
- Ваша задача выяснить кто это сделал.
- Вы доверяете своим людям?
- Как себе. За каждого могу поручиться, но вот старик – память его подводит, он не помнит, где ключ, которым открывается шкатулка, - помощник посла в отличии от советника, говорил очень уверенно, его словам, пусть и пересказанным из уст переводившего так и хотелось верить. А старику и правда на вид было много лет, как он пережил столь длительное и утомительное путешествие оставалось гадать. Но силы его подвели, он все еще не мог прийти, кажется, нужно было позвать лекаря.
- Среди ваших людей есть лекарь? – поинтересовался цензор.
- Нет.
- Если господин советник не откажем нам в доверии, я позову городского лекаря, он пропишет успокоительное.
- А что с брачным контрактом? – вдруг вспомнил Тао Бай Лонг.
- Мы обязаны проставить причину его не заключения и изменения условий. Но без печати это опять невозможно, - со знанием дела ответил цензор.
- Но второй стороны здесь нет.
- Почему же?! Принцесса приехала. Доверенное лицо умершего вправе описать произошедшее, по крайней мере, до выяснения причин пока рано делать выводы о враждебности одной из сторон в соглашении. С нашей стороны условия выполнены.
- Я не стану повторять то, что вы уже знаете. Наш храм отличается своими неповторимым традициями. В Час Змеи каждый монах, включая меня удаляется в свою келью и начинает молиться до Часа Тигра . С первыми лучами солнца ложиться спать. Получается, что наш день начинался в молитве и заканчивался молитвой.
После полудня монахи умываются, завтракают, некоторые выходят за милостыней или продать овощи, в то время как дежурные готовят пищу. По очереди, которую я устанавливаю, исполняют несложные хозяйственные обязанности: приготовление пищи, уборку залов и келий, подметают улицу и внутренние помещения дворов, штопают свою одежду. Потом перерыв на принятие пищи. Остальную часть дня монахи посвящают благочестивым размышлениям и беседам, изучению и переписке сутр, подготовке себя к спасению. Ужинаем очень скромно – будьте к этому готовы – здесь редко используются острые специи, вкус блюд сладковатый, но к этому можно привыкнуть.
И затем начинаем читать сутры и молиться и все идет по кругу.
- Может быть заметили нечто необычное в ночь убийства? Случаются ли в этом храме нарушения десяти основных правил?
- Десять заповедей - это еще не все, - разглагольствовал Настоятель храма. – На монаха возлагалось еще двести пятьдесят запретительных обетов и почти три тысячи мелких и конкретных запретов, ограничений, обязательств. Редко, но бывает нарушитель найдется. То в город за вином пускаются распущенные послушники, то еду обворовывают из кладовых. Наказания у нас суровые, поэтому редко кто осмелится на проступок.
- Какие например?
- С целью очищения от грехов дважды в месяц: в новолуние и полнолуние созываем специальные собрания, посвященные всеобщим взаимным исповедям и покаяниям. В пример другим назначаем уборку в отхожем месте или ночное бдение – запрещаем спать несколько дней.
- А какой средний возраст монахов?
- Наш храм принимает в послушники с двенадцати лет, в монахи – с двадцати лет.
- И сколько здесь всего монахов?
- Точную цифру я Вам назвать, к сожалению, не смогу. Нужно открывать летописную книгу.
Они наконец-то дошли до храма. Две с половиной тысячи правил – жизнь, полная ограничений, и шагу свободно ступить нельзя, все нужно делать осмысленно. Цензор понял, что не смог бы променять свою опасную и полную приключений жизнь на спокойную и размеренную жизнь монаха-отшельника. Столь однообразная и скучная жизнь была бы ему пресна и быстро наскучила. С распорядком жизни монаха можно и со скуки помереть…
Цензора почтительно отвели в Главный зал молебен и привели к той самой стене почета. Свободное место рядом со старым расписным веером пустовало. Похоже когда-то здесь и висел меч, причем долго, деревянная стена за ним была ярче окрашена.
- Так уж и никто… – начал цензор, но его оборвали на полуслове. Настоятель монастыря начал горестно охать, причитать и жаловаться на судьбу:
- Был же тут! Висел вот здесь! Перевязь вон осталась на гвоздиках. Как же так?! Не может быть! Священный меч! Убийство манчжурского представителя этим мечом - это страшное святотатство на святой земле! Что скажут предки? Да это же позор для потомков!
Долго слушать пустые жалобы цензор не мог – не отличался он особым терпением.
- Священный меч могли перенести в другое место? Почистить или приготовить для церемонии?
- Нет. Он всегда висел только здесь! По крайней мере, последние двадцать лет.
- Хорошо, - довольно кивнул цензор.
Пустая стена и отсутствие меча – только слабоумный не справиться с логическими умозаключениями. Но орудие убийство отсутствовало – не слишком хорошее начало расследования убийства. Может быть, он еще где-нибудь найдется? Интересно стало посмотреть на это тяжеловесное чудовище.
Кстати, о чудовищах, цензор вспомнил об отпечатке следа и опустил взгляд в пол. У Настоятеля монастыря были аккуратные ноги, а сам он был невысок и сух. Такому сил не хватит, ни рост не позволит.
Гуань Шэн Мин пришел к выводу, что поручит слуге выяснить точное количество послушников и монахов в храме, чтобы узнать на какую цифру сократится численность возможных подозреваемых.
Для него бы это задание было бы слишком скучным – он с детских лет не любил счет. Его талант был в другом, например, писать стихи и словно пес идти по следу…
И кстати о стихах, прямо сейчас цензору пришли на ум такие строки:
«Плачет носильщик-бедняк, ведь без риса сидят его дети.
В лавке заплакал купец – ведь товар его испорчен жучком.
Плачет в саду мандарин – по утрам так болит его печень.
Нету счастливых людей – каждого горе найдет».
Вечером он обязательно сядет за бумагу и зарисует по свежей памяти. Однако, достаточно отрешения, стоит вернуться к делу.
Пропавший меч странной формы. В данном случае недостаточно одного умения владеть мечом. Нужно иметь подходящую силу и телосложение. А убийца, носящий обувь с приподнятым носком, должен быть широк в плечах, высок, раз меч способен разрубить человека пополам. Одного меча здесь явно недостаточно. Кто-то хотел вызвать подозрение, используя храмовый меч, чтобы отвести подозрения от себя, но кажется, получился обратный эффект.
Примерное описание есть, однако портрет предполагаемого убийцы весьма расплывчат, ни веских примет, на вроде родинки под губой, ни подозрений. Но нужно с чего-то начинать… подозрительного сторожа на входе тоже не стоит подозревать, хилый он и больной…
Шэн Мин повернулся к лекарю, окидывая его новым внимательным взглядом. И хотя мощные руки лекаря непременно сильны и уверенны, нет, этот человек тоже не подходит по внешности.
Делать здесь было больше нечего. Вместе с лекарем они вышли.
- Я вернусь в госпиталь. За сим откланиваюсь.
Навстречу цензору уже шла Жожо. Как раз вовремя!
- Нашла что-нибудь еще?
- К сожалению, ничего значимого найти не удалось. Я с подобным случаем встретилась впервые.
- Ничего. Нам с тобой не помешает хороший отдых. Пойдем проверим наших бездельников! Я сочинил новый стих, зачитаю тебе, и ты скажешь, что думаешь.
- Жожо слушает.
Ироничное творение цензора пришлось по вкусу Жожо, и хотя она была скупа на похвалу, сама в который раз подивилась с какой легкостью он выдает столь изящные и мудрые слова, не прилагая почти никаких усилий и даже во время работы над непростым делом.
Стоило цензору с лекарем вернуться, как из комнат, где их разместили, донесся возмущенный вопль, полный отчаянного негодования.
Комната, занятая людьми, была обставлено бедно, стены обнесены срезанным бамбуком, в середине комнаты деревянный низкий столик с глиняным чайником и чашами, в углу у стены стояли несколько ящиков для вещей, перегородка из бамбука делила помещение на две части, за ней располагались несколько кроватей на низких ножках, а пол был устлан циновками из бамбука.
- Посмотрите, что они здесь едят! Только попробуете! Это даже есть невозможно! Даже в худшие дни…
- Что случилось? – толкая дверь, спросил цензор. – Слышно с улицы- мне за Вас стыдно. Как я смею наблюдать, пока мы с Жожо трудились, Вы прекрасно отдыхали в покоях и наслаждались трапезой, - слуга кричавший о том, что пищу невозможно есть уминал за обе щеки, непрестанно работая палочками, подхватывая очередную порцию липкого риса. -За что я Вам плачу часть своего жалования?
Фей Фей перестала есть и чинно положила палочки на деревянную миску. Она сменила положение с лежачего на сидящее и теперь делала вид, что смотрит, как слуга, уплетая еду, с набитым ртом успевает жаловаться на скудность овощей и вопиющее отсутствие мяса:
- Неизвестно, сколько я так продержусь…
- Вот смотрю на тебя и думаю, что тебе лишь бы брюхо набить..
- А что в этом плохого?
На самом деле цензор понимал возмущения слуги. Ван Эр все детство голодал и остаться голодным или жить в безденежье – его самый сильный страх, ведь даже смерти он боялся меньше.
В двух остывших тарелках только вошедших тоже ждал весьма скучный обед. Одна миска для высокопоставленного чиновника была отставлена дальше и выглядела богаче остальных: тарелка риса с вареными овощами: редисом и бок-чой , фасолью и тыквой и несколькими кусочками тофу. Остальным достался только рис с редисом и зеленью.
Перед отъездом из архива Шэн Мин пришло еще одно письмо от губернатора Гуанчжоу: в нем говорилось об убитых рядом с храмами. Как было известно несколько членов маньчжурской делегации, поспоривших с местными жителями, в связи с чем Хоу пришлось затребовать ответа обо всей информации по этому делу, выяснить все в том числе и о людях убитого посла с обещанием прислать чиновника, разбирающегося в подобных делах, связанных с иноземцами.
Итак, после непродолжительного и скучного для всех обеда цензору не сиделось в келье, и в сопровождении своей охранницы он отправился навстречу маньчжурской делегации для приветствия и выяснения дополнительных обстоятельств.
Подобная встреча требовала более тщательной подготовки, и, хотя наряд цензора полностью соответствовал его высокому статусу мандарина первого ранга. Потеря зрения считалось уродством – подобным лицам было запрещено являться императору и лично докладывать. С его докладами лично его Величеству ходил Верховный цензор, преклонный возраст которого не позволяли самостоятельно вести дела, а лишь управлять и назначать дела к рассмотрению. В рамках своей компетенции помощник Верховного цензора мог самостоятельно написать приказ к аресту или наказанию в виде казни. Может оно все и к лучшему сложилось - Шэн Мин давно пришел к выводу что двор – это змеиное логово. Прошлое Жожо являлось тому доказательством, ведь ее дед всю свою жизнь был личным императорским лекарем, за что потом был ложно обвинен (и оболган) в отравлении, хотя подавал в качестве лекарства всего лишь белую кубилозу .
Делегация маньчжурского посла сменила праздничную одежду на одежду траурных цветов. Все они были невысокими мужчинами с более смуглой кожей. Но что важно: носили обувь с приподнятым носком.
Что ж, круг подозреваемых сузился вплоть до двух десятков ног.
Двое маньчжуров выступили вперед. Церемония приветствия прошла спокойно.
Сухонький горбатый старичок выступил вперед, представившись советником посла и его правой рукой с коротким именем, что редко встретишь среди тайцев – Куантисак Бун*, заведовавший делами и хранитель печати. Рядом с ним встал коренастый и широкоплечий мужчина с развитой грудной мускулатурой, охранник судя по всему. Тао Бай Лонг был левой рукой посла, помогавший в организации церемонии, являлся помощником посла и ответственным за проведение церемонии как полагается традициям их родины. Его очень сильно огорчило убийство лучшего друга, которого он знал практически с детства и поклялся, что три года проведет в траурном белом, лишаясь празднеств и излишеств.
Сбоку от цензора встал крепко сложенный мужчина, чуть выше ростом, чем остальные. Оказывается, этот человек знал несколько языков и помогал нам с общением и пониманием друг друга. Переводчик говорил с паузами, чтобы подобрать более верные слова, но весьма слаженно.
- Вы должны отнестись к моей просьбе с уважением и понимаем, но прошло уже три дня и нам хотелось бы вернуть тело на родину, дабы с почестями его похоронить. Пока луна почти круглая. Для прощания это лучшее время, - говорил советник, а помощник посла чинно стоял и наблюдал.
Цензор понимающе кивнул, не став спорить. Делегация имела полное право забрать тело своего принца домой. Вопрос в том, получив ли отец тело своего единственного наследника, не пойдет ли он как король на Китай войной, не получив ни долгожданного союза, ни земель, потому что в первую очередь потеряв сына? Подобный политически конфликт был бы выгоден маньчжурской стороне или противникам этого брака, ведь никто по доброй воле не станет разбрасываться собственными владениями? Кому-то это было выгодно.
- Я хотел написать письмо королю, сообщить ему скорбную весть, дурные вести, а нужно уведомить. Письмо то написано, а подтвердить печатью надобно. Да вот только беда случилась, пострашнее смерти! Из шкатулки пропала наша печать! Ох, горе-то горе, - запричитал трагически старик, словно пропажа печати волновала его сильнее убийства посла, а может просто так оно все и было?
Он уже почти пустил слезу:
- Смерть смертью, люди умирают каждый день. Но вот второй такой печати не найти, а без нее - конфликт разразиться войной! И тогда погибнет несчётное количество ни в чем неповинных людей! И возвращаться нам без нее нельзя – головы лишимся это точно! Мы отрезаны столько дней от мира и даже голубя на родину послать не можем – письмо без подтверждения печатью – это оскорбление для правителя. Так что нам, несомненно, потребуется Ваша помощь в ее поиске, - и словно снимая с себя ответственность, расчувствовавшийся еще больше сгорбился, расплакался от переживаний и отошел в сторону.
Дело стало пахнуть жареным, в переносном смысле слова. Кража печати – серьезное преступление, которое карается казнью в любом государстве, предать оказанное правителем доверие и лишиться чести. Дело стало гораздо серьезнее. Мало того, что убит принц короля, так еще не хватало еще и обвинений в краже. Китайское положение стало весьма шатким после этой новости. В конце концов, его люди не нанимались искать артефакты, к которым даже не имели прикасаться.
Помощник предложил заменить расстроенного советника и разговор продолжился уже с ним.
- Кто имел доступ к печати? – спросил цензор первым делом.
- Доступ к ней был только у посла.
Но среди вещей покойника никаких ключей не было обнаружено. Цензор лично проверил. Разве что кто-то опередил его. Настоятель монастыря? Сторож? Городской лекарь? Или любое другое лицо, обнаружившие труп. И оставить след. Это вполне мог быть след вора, а не убийцы! Дело становится сложнее и запутаннее.
- А где она хранилась?
- Она хранилась в сундуке, вместе с подарками для невесты. Пропажа печати обнаружилась на второй день, когда письмо было готово к отправлению. Как глава церемонии я велел принести ее. Кто-то теперь невероятно озолотится! Позор для нашего государства!
- Возможно, убийца забрал ее, - сделал предложение Гуань Шэн Мин.
- Ваша задача выяснить кто это сделал.
- Вы доверяете своим людям?
- Как себе. За каждого могу поручиться, но вот старик – память его подводит, он не помнит, где ключ, которым открывается шкатулка, - помощник посла в отличии от советника, говорил очень уверенно, его словам, пусть и пересказанным из уст переводившего так и хотелось верить. А старику и правда на вид было много лет, как он пережил столь длительное и утомительное путешествие оставалось гадать. Но силы его подвели, он все еще не мог прийти, кажется, нужно было позвать лекаря.
- Среди ваших людей есть лекарь? – поинтересовался цензор.
- Нет.
- Если господин советник не откажем нам в доверии, я позову городского лекаря, он пропишет успокоительное.
- А что с брачным контрактом? – вдруг вспомнил Тао Бай Лонг.
- Мы обязаны проставить причину его не заключения и изменения условий. Но без печати это опять невозможно, - со знанием дела ответил цензор.
- Но второй стороны здесь нет.
- Почему же?! Принцесса приехала. Доверенное лицо умершего вправе описать произошедшее, по крайней мере, до выяснения причин пока рано делать выводы о враждебности одной из сторон в соглашении. С нашей стороны условия выполнены.
