-Перевал Бычьи Ворота, - показал на них Росс; он снова мог улыбаться. - А перед тобой — Мокрая равнина, самое гиблое место во всём ГиБрашиле.
Когда-то через него была проложена вьючная тропа, теперь её называют не иначе как Воровской тракт. Чужаки копают на болоте железную руду и кое-как латают дорогу, но гать совсем обветшала, на лошадях там нечего делать, да ещё и беспокойные людишки пошаливают.
Милостивица, первый раз видел шантрапу, готовую убивать прохожих из-за еды. Чем они здесь пробавляются, ума не приложу. Не удивлюсь, если друг друга жрут. Мы добирались к саксонским землям Воровским трактом, то-то Шед страху натерпелась.
-За нами всю дорогу крались след в след, но так и не напали. Это не воины, это бездомные псы, - презрительно бросила Шед.
Шестеро копьеносцев перешли на левый берег. В самом глубоком месте им было чуть глубже, чем по бёдра.
Лошадь Зарины пятилась, храпела и прижимала уши; напрасно коновод уговаривал и тащил в реку. Росс спешился и взял кобылу под уздцы. Ему удалось почти сразу успокоить измученное животное.
Зарина вцепилась в белую жёсткую гриву, чтобы не упасть. Копыта лошади скользили на плоских камнях. Она начала биться, и Росс с трудом её удержал, пока, наконец, она не выкарабкалась на берег.
-Переходите по одному и отдыхаем! Эти дрова больше ни на что не годятся! - крикнул он, передавая чомбур коноводу.
Спешиться Зарина не успела. Караульный на холме свистнул как-то по особому. На гребне показались трое всадников. Росс приосанился, свита дружно, как по команде, вскинула руки.
От группы отделился богато одетый молодой человек на статном гнедом жеребце. Отсутствие стремян не удивляло: во времена исхода войска Кэрнаха они ещё не были придуманы, но какое-то злое несчастье остановило усовершенствования конской амуниции в Ги-Брашиле, и продвинулись здесь не дальше рогатого седла, которое придумали когда-то кельты, а в других местах, в том числе в Риме, позаимствовали и освоили.
Зарина слышала рассказы о том, как кто-то ездил в полях по-фракийски, на одном потнике, и даже проходил конкурную трассу, но истории эти либо относились к баснословным временам, либо повествовали о том, что чей-то знакомый где-то когда-то видел.
Теперь ловкий всадник спускался вниз по склону, откинувшись на задний валик кельтского рогатого седла. Зарину так занимала мысль о том, упадёт всадник или нет, что она посмотрела ему в лицо, лишь когда он оказался совсем рядом.
Молодой, одних лет с Зариной — может, чуть младше. В лице ничего брутального: типичная длинная кельтская физиономия с тяжеловатым, но не волевым округлым подбородком. Зелёные глаза смотрели насмешливо из-под густых бровей, Недавно отращенные борода и усы, тщательно подстриженные, явно были нужны, чтобы казаться старше.
Он страдал из-за общей беды всех рыжих: кожа совершенно не принимала солнца, и за время долгого пути молодой человек изрядно обгорел, особенно крупный горбатый нос, скулы и шея. На лице и руках высыпала россыпь конопушек.
-Здравствуй, Ласар, дочь Кэрнаха МакНила! В жизни ты ещё прекрасней, чем говорят в сказаниях.
-Привет тебе, Кормак Птицелов, арт-ри Лохланна. Ты слишком добр. В сказаниях говорится о младенце.
Кормак развернул коня. Нервное животное оттеснило коновода и начало наваливаться боком на кобылу Зарины. Девушка почувствовала, что теряет равновесие — и тут ри ловко подхватил её. Он умудрился забрать плащ с запасом так, что застёжка не впилась в шею, и посадил перед собой в седло. Шед взвизгнула:
-Уронишь!
-Молчи, женщина! Как ты мне надоела! - беззлобно огрызнулся Кормак и приказал Россу: - Веди людей на холм. Мы стоим лагерем на седловине.
Сидеть на валике было чудовищно неудобно. Зарине осталось только обнять Кормака за припалённую шею.
-Тебе не больно?
-Я должен полюбить тебя, моя красавица, а любовь — вечная боль.
-В любви говорить о долгах, мне кажется, неуместно.
-Да ты за словом в карман не лезешь, плутовка, хотя и слова коверкаешь забавно. Ты будешь украшением моего дома. Кстати, где твой брат? Куда ты его дела?
-Задержался на саксонском берегу.
-Жаль. Нам бы с ним подружиться — иначе выходит как-то не по-родственному. То, что я катал тебя верхом, не считается. Но, если не объявится до завтрашнего дня, я не смогу заплатить ему возмещение, и выйдет, что я тебя, вроде как, увёз. Так что я всё-равно буду щедр, честное слово. Тебя не обижали мои люди?
-Они были очень заботливы.
-Шед бывает вязкой, как патока. Я подарил её тебе, она не сказала?
-Спасибо, государь.
-Государь? Забавно! Это так в твоей стране обращаются к арт-ри? Когда мы наедине, можешь называть меня по имени, на людях — просто МакИнтайр, я ри моего племени, не только арт-ри пятины. А Кормак Птицелов — это за глаза, терпеть не могу это дурацкое прозвище.
-Прости, меня не предупредили.
-Меня все так называют, - покривился ри. - Боюсь, как бы насмерть не прилипло.
На вершине холма их ждало двое конных — двойняшки, но не близнецы. Они были старше Кормака года на три-четыре и держались с ним запросто, и Зарине совсем не понравились. Что-то нехорошее — скрытая неприязнь или презрение — сквозило в их взглядах, лица же были подчёркнуто приветливы. Кормак ничего не замечал. Ему было сложно одновременно сохранять равновесие, вести светскую беседу и управлять конём.
Лагерь в ложбине на седловине меж трёх холмов готовился к пиру. Кормак, рискуя придавить суетившуюся челядь, подъехал почти к порогу шатра, поставленного для Зарины. Молодой слуга принял коня под уздцы. Ри спешился и помог избраннице сойти на грешную землю.
Ситуация того требовала, и он сгрёб девушку в объятья и поцеловал в полный рот. Поцелуй вышел долгий и до крайности странный: язык и губы Кормака жили отдельно от безучастного тела.
-Готовься к пиру. В шатре есть бойкие девицы, помогут тебе принарядиться. И оденься потеплее, ночь будет морозной, - ри, как показалось Зарине, был обманут в своих ожиданиях.
-Мне нужна Шед.
-Пришлю, как объявится. Поторопись! Мой гусь уже зажарен, - приподнятое настроение Кормака почему-то сдулось.
В шатре на Зарину напали три юные служанки, макнувшие её в остывшую купель и чуть не снявшие скальп в бестолковом старании причесать. Гелевые ногти привели их в замешательство и остановили это безобразие. Вместо того, чтобы заниматься делом, девицы наивно восхищались арт-маникюром.
Пока они обсуждали, как прилепить к ногтям золотой песок и самоцветные камни и как надолго задержится такая «красотища», у Зарины было вдоволь времени чтобы подумать: что делать, если Кормак потеряет интерес к её персоне? Жизнь продолжала убеждать: на минном поле опасностей меньше — там конец быстрый и понятный, а здесь вариантов просто море, и агония может затянуться.
Конец этому положила Шед.
-А ну-ка все вон отсюда, живо! - напустилась она на служанок.
-Шед, как я рада тебя видеть! - с облегчением вздохнула Зарина. - Ри сказал, ты служишь теперь мне?
-Именно так. Если ты меня не отошлёшь.
-Никогда. Я без тебя как без рук. Я не понимаю половину из того, что мне говорят. Что значит «мой гусь уже зажарен»?
-Это значит, торопится наш ри. Гуся подносят родителям невесты в день сговора, чтоб они приготовили угощение жениху, если принимают его сватовство.
-Значит, пир — помолвка? - уточнила Зарина.
-Ты сирота, и брат в отлучке. Кормак поднесёт гуся тебе. Примешь подарок — согласишься на брак. Увидишь на пиру брегона, твои дела пришли в порядок. Торга не будет, но тебе позволят выговорить себе некоторые поблажки. Это должно случиться после того, как примешь гуся и до того, как вы с ри завяжете узелки. После уже ничего не поправишь. Надеюсь, ты ему не откажешь?
-С чего бы? Я соглашусь.
-Вот и умница. Давеча я за тебя испугалась. Теперь давай одеваться. Надо торопиться — до вечера уже совсем ничего.
-Куда торопиться, если помолвка только завтра?
-Завтра начинается с последним лучом солнца. Разве у вас не так?
Шед не могла разобраться, в каком сундуке лежит то, что нужно.
В твоих нарядах должно быть девять цветов — всё-таки внучка богини, пусть помнят об этом. Платье сменим, синее — это для невесты на свадьбе, не для сговора. Кстати, где твоя брошь?
-Её нет у меня, - Зарина отвела взгляд.
Шед понимающе кивнула и, бранясь вполголоса, продолжила хлопать крышками. Наконец под ворохом простыней нашёлся тяжёлый ларчик. Ключ болтался у рабыни на поясе. Ларец был набит украшениями из золота, серебра и ещё какого-то металла, по виду — мельхиора, который рабыня назвала белой бронзой.
-А самое главное — наряды твои, не пойми где разгрузили. Погляди, пока я пошлю за ними.
Зарина зябко закуталась в плащ и прилегла на край постели, непривычно широкой — впору троим, и на подарки посмотрела мельком. Три бессонных ночи, безумная дорога и неопределённость брали верх над молодостью и здоровьем.
Она лишь вскользь посмотрела на украшения — и заметила то, чего быть не должно. Ирландцы во времена Ниала редко носили кольца, будь то с камнями или без. Эти напоминали античные — или сделанные по рассказам о подсмотренных у римлян. Венками золотых дубовых листьев награждали легионеров, спасших в бою римского гражданина, а здесь corona civica — вторая по значимости воинская награда — венчала женские головки. И очелье на тонкой кожаной подкладке тоже было переосмысленным иноземным образцом — короны, пришедшей в Рим с востока.
Годы, проведенные Кэрнахом-Герейном на чужбине не прошли даром.
Слуги внесли сундук и поставили справа от двери. Шед выдворила их и тут же принялась за хозяйку.
-Сударыня, так не пойдёт!
-Я просто устала.
-Все устали. Потерпишь! - рабыня тёрла щёки хозяйки, пытаясь вернуть на них румянец. - Рубашку надо сменить, несвежая.
От нарядов, которые предложила Шед, Зарина пришла в ужас: ей ни к лицу была эта дикарская палитра. Только плащ на седой лисе не вызывал возражений — эдакий гобелен с абстрактным рисунком, сотканный из тонкой шелковистой шерсти. Цветов в нём было порядком, но точно меньше девяти.
-Платье и лейну — без рукавов, - напор Шед уже далеко перевалил границу вежливого обращения служанки со своей госпожой.
-Но пир же на улице! - ужаснулась Зарина.
-Армлеты под рукавами не видно. Ты же не дочка зачуханного скотовладельца, чтобы напялить армлет поверх платья! Что за беда — в плащ закутаешься. Мех-то какой красивый, искрится, как иней в ночи. Давай подберём платье поярче.
-Платье должно быть чёрное!
-Какое ещё чёрное?
-Значит, золотое! Или я никуда не пойду.
-Это что за выдумки? - опешила рабыня.
-Я среди вещей видела золотое платье. И оно без рукавов. Шед, я рыжая. Я буду похожа на курицу, если надену цветное к цветному плащу. Я хочу, чтобы хоть изредка смотрели на меня, а не на мою одежду.
-Как знаешь, я как лучше хочу.
Платье из золотого визона поверх шафрановой лейны положило конец разногласиям. Зарина гладила ладонью мягкую блестящую ткань, пока Шед, затягивая шнурки, подгоняла наряд по фигуре.
-Шед, из чего оно?
-Коннаутский шёлк. Его добывают в море, из каких-то ракушек, что живут на скалах. Очень дорогое, куала и ещё две коровы — то есть пять дойных коров, если ткань новая.
-Чтобы мне угодить, было продано целое стадо, - вздохнула Зарина.
-А ты что, надеялась стоять рядом с ри в своих лохмотьях? Нищую саксонскую шутиху племена Лохланна не примут. Кормак тратит, не считая, но для тебя это только к добру: на то, что он тебе понадарил, не один год прожить можно, ни в чём не нуждаясь, если с ним что-то случится, - к тому времени кто-нибудь да посватается — и ещё на приданное останется. Золото хотя бы надень, иначе обидится.
Зарина сняла кулон и серьги.
-Не вздумай их выбросить. Они мне очень дороги.
-Подарок мужчины?
-Отца, на четырнадцатилетие. Через год он умер. Я очень редко снимаю эти украшения, кулон — вообще никогда.
-Подлое оружие. Лучше уж кинжал на поясе, - Шед аккуратно завернула реликвии в тряпицу и затолкала на дно ларца с украшениями. - Завтра наденешь.
-Ой, я же должна куда-то пристроить нож, который дал Росс.
-На пояс, куда ещё, - вздохнула рабыня, затягивая на талии Зарины тонкий тканый ремешок. - Теперь тебя украсим. Что выбрала?
-«Позвольте; наперед решите выбор трудный:
Что вы наденете, жемчужную ли нить,
Иль полумесяц изумрудный?» -
«Алмазный мой венец.» -
«Прекрасно! помните? его вы надевали,
Когда изволили вы ездить во дворец.
На бале, говорят, как солнце вы блистали.
Мужчины ахали, красавицы шептали...
В то время, кажется, вас видел в первый раз
Хоткевич молодой, что после застрелился.
А точно, говорят: на вас
Кто ни взглянул, тут и влюбился.»
-Что это ещё такое? - Шед от неожиданности прищемила пальцы крышкой ларца.
-Это один наш великий поэт в моём убогом переводе. Служанка одевает свою госпожу для пира.
-Почему она хозяйке «вы» говорит? Напилась, паршивка, и в глазах двоится? Что сделал молодой Хоткевич, слова такого не знаю?
-Убил себя, когда его ухаживания отвергли.
-Эта дурная женщина должна была плохо кончить. Что за мысли в твоей голове перед сватовством?
- Прости, я видела венец. Он очень лёгкий, и к нему армлеты, о которых ты говорила. Само собой пришло в голову.
Шед водрузила на лоб Зарины сотканную из золота повязку, украшенную вставками синих самоцветов, и помогла натянуть армлеты, туго охватившие плечи, и браслеты, жестко оседлавшие запястья. Тяжёлые анклеты на щиколотках сразу причинили неудобство. Заглянул давешний молодой слуга и предупредил, что ри вот-вот будет. Шед торопливо накинула на плечи Зарины плащ и застегнула на груди тяжёлую брошь.
-Только не рассказывай за столом мрачных историй, оставь их для Ойхе Хоуна.
-Хорошо, не буду. Я буду петь.
-Нельзя! - ахнула Шед. -Там есть кому рассказывать песни. Ты должна подавать вино в братской чаше и каждый раз ри подносить первому, чтоб не сочли невежей. И больше молчи, молчи, пока не спросят.
-Моя красавица готова? - Кормак бесцеремонно вломился в шатёр.
Зарина поднялась навстречу, зазвенев анклетами. Лучи заходящего солнца ворвались через распахнутый полог и вспыхнули на золотом шитье, металле и огненных кудрях избранницы ри. Кормак подал ей руку, улыбаясь во весь рот. Так, держась за руки, они шли на пир через притихший лагерь. На два шага впереди них, позади, слева и справа шагали телохранители-амусы, готовые в любой момент отразить нападение копьями. Для вечеринки была расчищена поляна на холме с плоской вершиной. Раздался знакомый свист — кому-то праздник, а оцеплению — работа. Повар и подавальщик суетились у большого костра, на котором что-то кипело в большом котле на ножках. Приглашённые уже прибыли, всего пять человек, только мужчины. Они стояли в нетерпеливом ожидании у низкого стола в центре кольца костров. Для ри приготовили низкое кресло, для остальных — подушки, в изобилии разбросанные на сухой траве. Кормак плюхнулся на свой походный трон и показал Зарине место рядом. Она села первой. Остальные гости опешили от такой вопиющей бестактности.
-Простите меня, это от неразумения, не от заносчивости, - Зарина поспешно вскочила, простодушно улыбнулась и склонила голову.
-Да садитесь уже, - досадуя на приближённых, велел Кормак. - Сейчас я вас перезнакомлю. Вот этот благородный господин — Аковран, сын Даре, из Подгорных МакИнтайров, мой законник. Он нужен, чтобы я правильно жил и не чудил на судах. Самый толковый из тех, кто украсил себя кендгельфом.
Когда-то через него была проложена вьючная тропа, теперь её называют не иначе как Воровской тракт. Чужаки копают на болоте железную руду и кое-как латают дорогу, но гать совсем обветшала, на лошадях там нечего делать, да ещё и беспокойные людишки пошаливают.
Милостивица, первый раз видел шантрапу, готовую убивать прохожих из-за еды. Чем они здесь пробавляются, ума не приложу. Не удивлюсь, если друг друга жрут. Мы добирались к саксонским землям Воровским трактом, то-то Шед страху натерпелась.
-За нами всю дорогу крались след в след, но так и не напали. Это не воины, это бездомные псы, - презрительно бросила Шед.
Шестеро копьеносцев перешли на левый берег. В самом глубоком месте им было чуть глубже, чем по бёдра.
Лошадь Зарины пятилась, храпела и прижимала уши; напрасно коновод уговаривал и тащил в реку. Росс спешился и взял кобылу под уздцы. Ему удалось почти сразу успокоить измученное животное.
Зарина вцепилась в белую жёсткую гриву, чтобы не упасть. Копыта лошади скользили на плоских камнях. Она начала биться, и Росс с трудом её удержал, пока, наконец, она не выкарабкалась на берег.
-Переходите по одному и отдыхаем! Эти дрова больше ни на что не годятся! - крикнул он, передавая чомбур коноводу.
Спешиться Зарина не успела. Караульный на холме свистнул как-то по особому. На гребне показались трое всадников. Росс приосанился, свита дружно, как по команде, вскинула руки.
От группы отделился богато одетый молодой человек на статном гнедом жеребце. Отсутствие стремян не удивляло: во времена исхода войска Кэрнаха они ещё не были придуманы, но какое-то злое несчастье остановило усовершенствования конской амуниции в Ги-Брашиле, и продвинулись здесь не дальше рогатого седла, которое придумали когда-то кельты, а в других местах, в том числе в Риме, позаимствовали и освоили.
Зарина слышала рассказы о том, как кто-то ездил в полях по-фракийски, на одном потнике, и даже проходил конкурную трассу, но истории эти либо относились к баснословным временам, либо повествовали о том, что чей-то знакомый где-то когда-то видел.
Теперь ловкий всадник спускался вниз по склону, откинувшись на задний валик кельтского рогатого седла. Зарину так занимала мысль о том, упадёт всадник или нет, что она посмотрела ему в лицо, лишь когда он оказался совсем рядом.
Молодой, одних лет с Зариной — может, чуть младше. В лице ничего брутального: типичная длинная кельтская физиономия с тяжеловатым, но не волевым округлым подбородком. Зелёные глаза смотрели насмешливо из-под густых бровей, Недавно отращенные борода и усы, тщательно подстриженные, явно были нужны, чтобы казаться старше.
Он страдал из-за общей беды всех рыжих: кожа совершенно не принимала солнца, и за время долгого пути молодой человек изрядно обгорел, особенно крупный горбатый нос, скулы и шея. На лице и руках высыпала россыпь конопушек.
-Здравствуй, Ласар, дочь Кэрнаха МакНила! В жизни ты ещё прекрасней, чем говорят в сказаниях.
-Привет тебе, Кормак Птицелов, арт-ри Лохланна. Ты слишком добр. В сказаниях говорится о младенце.
Кормак развернул коня. Нервное животное оттеснило коновода и начало наваливаться боком на кобылу Зарины. Девушка почувствовала, что теряет равновесие — и тут ри ловко подхватил её. Он умудрился забрать плащ с запасом так, что застёжка не впилась в шею, и посадил перед собой в седло. Шед взвизгнула:
-Уронишь!
-Молчи, женщина! Как ты мне надоела! - беззлобно огрызнулся Кормак и приказал Россу: - Веди людей на холм. Мы стоим лагерем на седловине.
Сидеть на валике было чудовищно неудобно. Зарине осталось только обнять Кормака за припалённую шею.
-Тебе не больно?
-Я должен полюбить тебя, моя красавица, а любовь — вечная боль.
-В любви говорить о долгах, мне кажется, неуместно.
-Да ты за словом в карман не лезешь, плутовка, хотя и слова коверкаешь забавно. Ты будешь украшением моего дома. Кстати, где твой брат? Куда ты его дела?
-Задержался на саксонском берегу.
-Жаль. Нам бы с ним подружиться — иначе выходит как-то не по-родственному. То, что я катал тебя верхом, не считается. Но, если не объявится до завтрашнего дня, я не смогу заплатить ему возмещение, и выйдет, что я тебя, вроде как, увёз. Так что я всё-равно буду щедр, честное слово. Тебя не обижали мои люди?
-Они были очень заботливы.
-Шед бывает вязкой, как патока. Я подарил её тебе, она не сказала?
-Спасибо, государь.
-Государь? Забавно! Это так в твоей стране обращаются к арт-ри? Когда мы наедине, можешь называть меня по имени, на людях — просто МакИнтайр, я ри моего племени, не только арт-ри пятины. А Кормак Птицелов — это за глаза, терпеть не могу это дурацкое прозвище.
-Прости, меня не предупредили.
-Меня все так называют, - покривился ри. - Боюсь, как бы насмерть не прилипло.
На вершине холма их ждало двое конных — двойняшки, но не близнецы. Они были старше Кормака года на три-четыре и держались с ним запросто, и Зарине совсем не понравились. Что-то нехорошее — скрытая неприязнь или презрение — сквозило в их взглядах, лица же были подчёркнуто приветливы. Кормак ничего не замечал. Ему было сложно одновременно сохранять равновесие, вести светскую беседу и управлять конём.
Лагерь в ложбине на седловине меж трёх холмов готовился к пиру. Кормак, рискуя придавить суетившуюся челядь, подъехал почти к порогу шатра, поставленного для Зарины. Молодой слуга принял коня под уздцы. Ри спешился и помог избраннице сойти на грешную землю.
Ситуация того требовала, и он сгрёб девушку в объятья и поцеловал в полный рот. Поцелуй вышел долгий и до крайности странный: язык и губы Кормака жили отдельно от безучастного тела.
-Готовься к пиру. В шатре есть бойкие девицы, помогут тебе принарядиться. И оденься потеплее, ночь будет морозной, - ри, как показалось Зарине, был обманут в своих ожиданиях.
-Мне нужна Шед.
-Пришлю, как объявится. Поторопись! Мой гусь уже зажарен, - приподнятое настроение Кормака почему-то сдулось.
В шатре на Зарину напали три юные служанки, макнувшие её в остывшую купель и чуть не снявшие скальп в бестолковом старании причесать. Гелевые ногти привели их в замешательство и остановили это безобразие. Вместо того, чтобы заниматься делом, девицы наивно восхищались арт-маникюром.
Пока они обсуждали, как прилепить к ногтям золотой песок и самоцветные камни и как надолго задержится такая «красотища», у Зарины было вдоволь времени чтобы подумать: что делать, если Кормак потеряет интерес к её персоне? Жизнь продолжала убеждать: на минном поле опасностей меньше — там конец быстрый и понятный, а здесь вариантов просто море, и агония может затянуться.
Конец этому положила Шед.
-А ну-ка все вон отсюда, живо! - напустилась она на служанок.
-Шед, как я рада тебя видеть! - с облегчением вздохнула Зарина. - Ри сказал, ты служишь теперь мне?
-Именно так. Если ты меня не отошлёшь.
-Никогда. Я без тебя как без рук. Я не понимаю половину из того, что мне говорят. Что значит «мой гусь уже зажарен»?
-Это значит, торопится наш ри. Гуся подносят родителям невесты в день сговора, чтоб они приготовили угощение жениху, если принимают его сватовство.
-Значит, пир — помолвка? - уточнила Зарина.
-Ты сирота, и брат в отлучке. Кормак поднесёт гуся тебе. Примешь подарок — согласишься на брак. Увидишь на пиру брегона, твои дела пришли в порядок. Торга не будет, но тебе позволят выговорить себе некоторые поблажки. Это должно случиться после того, как примешь гуся и до того, как вы с ри завяжете узелки. После уже ничего не поправишь. Надеюсь, ты ему не откажешь?
-С чего бы? Я соглашусь.
-Вот и умница. Давеча я за тебя испугалась. Теперь давай одеваться. Надо торопиться — до вечера уже совсем ничего.
-Куда торопиться, если помолвка только завтра?
-Завтра начинается с последним лучом солнца. Разве у вас не так?
Шед не могла разобраться, в каком сундуке лежит то, что нужно.
В твоих нарядах должно быть девять цветов — всё-таки внучка богини, пусть помнят об этом. Платье сменим, синее — это для невесты на свадьбе, не для сговора. Кстати, где твоя брошь?
-Её нет у меня, - Зарина отвела взгляд.
Шед понимающе кивнула и, бранясь вполголоса, продолжила хлопать крышками. Наконец под ворохом простыней нашёлся тяжёлый ларчик. Ключ болтался у рабыни на поясе. Ларец был набит украшениями из золота, серебра и ещё какого-то металла, по виду — мельхиора, который рабыня назвала белой бронзой.
-А самое главное — наряды твои, не пойми где разгрузили. Погляди, пока я пошлю за ними.
Зарина зябко закуталась в плащ и прилегла на край постели, непривычно широкой — впору троим, и на подарки посмотрела мельком. Три бессонных ночи, безумная дорога и неопределённость брали верх над молодостью и здоровьем.
Она лишь вскользь посмотрела на украшения — и заметила то, чего быть не должно. Ирландцы во времена Ниала редко носили кольца, будь то с камнями или без. Эти напоминали античные — или сделанные по рассказам о подсмотренных у римлян. Венками золотых дубовых листьев награждали легионеров, спасших в бою римского гражданина, а здесь corona civica — вторая по значимости воинская награда — венчала женские головки. И очелье на тонкой кожаной подкладке тоже было переосмысленным иноземным образцом — короны, пришедшей в Рим с востока.
Годы, проведенные Кэрнахом-Герейном на чужбине не прошли даром.
Слуги внесли сундук и поставили справа от двери. Шед выдворила их и тут же принялась за хозяйку.
-Сударыня, так не пойдёт!
-Я просто устала.
-Все устали. Потерпишь! - рабыня тёрла щёки хозяйки, пытаясь вернуть на них румянец. - Рубашку надо сменить, несвежая.
От нарядов, которые предложила Шед, Зарина пришла в ужас: ей ни к лицу была эта дикарская палитра. Только плащ на седой лисе не вызывал возражений — эдакий гобелен с абстрактным рисунком, сотканный из тонкой шелковистой шерсти. Цветов в нём было порядком, но точно меньше девяти.
-Платье и лейну — без рукавов, - напор Шед уже далеко перевалил границу вежливого обращения служанки со своей госпожой.
-Но пир же на улице! - ужаснулась Зарина.
-Армлеты под рукавами не видно. Ты же не дочка зачуханного скотовладельца, чтобы напялить армлет поверх платья! Что за беда — в плащ закутаешься. Мех-то какой красивый, искрится, как иней в ночи. Давай подберём платье поярче.
-Платье должно быть чёрное!
-Какое ещё чёрное?
-Значит, золотое! Или я никуда не пойду.
-Это что за выдумки? - опешила рабыня.
-Я среди вещей видела золотое платье. И оно без рукавов. Шед, я рыжая. Я буду похожа на курицу, если надену цветное к цветному плащу. Я хочу, чтобы хоть изредка смотрели на меня, а не на мою одежду.
-Как знаешь, я как лучше хочу.
Платье из золотого визона поверх шафрановой лейны положило конец разногласиям. Зарина гладила ладонью мягкую блестящую ткань, пока Шед, затягивая шнурки, подгоняла наряд по фигуре.
-Шед, из чего оно?
-Коннаутский шёлк. Его добывают в море, из каких-то ракушек, что живут на скалах. Очень дорогое, куала и ещё две коровы — то есть пять дойных коров, если ткань новая.
-Чтобы мне угодить, было продано целое стадо, - вздохнула Зарина.
-А ты что, надеялась стоять рядом с ри в своих лохмотьях? Нищую саксонскую шутиху племена Лохланна не примут. Кормак тратит, не считая, но для тебя это только к добру: на то, что он тебе понадарил, не один год прожить можно, ни в чём не нуждаясь, если с ним что-то случится, - к тому времени кто-нибудь да посватается — и ещё на приданное останется. Золото хотя бы надень, иначе обидится.
Зарина сняла кулон и серьги.
-Не вздумай их выбросить. Они мне очень дороги.
-Подарок мужчины?
-Отца, на четырнадцатилетие. Через год он умер. Я очень редко снимаю эти украшения, кулон — вообще никогда.
-Подлое оружие. Лучше уж кинжал на поясе, - Шед аккуратно завернула реликвии в тряпицу и затолкала на дно ларца с украшениями. - Завтра наденешь.
-Ой, я же должна куда-то пристроить нож, который дал Росс.
-На пояс, куда ещё, - вздохнула рабыня, затягивая на талии Зарины тонкий тканый ремешок. - Теперь тебя украсим. Что выбрала?
-«Позвольте; наперед решите выбор трудный:
Что вы наденете, жемчужную ли нить,
Иль полумесяц изумрудный?» -
«Алмазный мой венец.» -
«Прекрасно! помните? его вы надевали,
Когда изволили вы ездить во дворец.
На бале, говорят, как солнце вы блистали.
Мужчины ахали, красавицы шептали...
В то время, кажется, вас видел в первый раз
Хоткевич молодой, что после застрелился.
А точно, говорят: на вас
Кто ни взглянул, тут и влюбился.»
-Что это ещё такое? - Шед от неожиданности прищемила пальцы крышкой ларца.
-Это один наш великий поэт в моём убогом переводе. Служанка одевает свою госпожу для пира.
-Почему она хозяйке «вы» говорит? Напилась, паршивка, и в глазах двоится? Что сделал молодой Хоткевич, слова такого не знаю?
-Убил себя, когда его ухаживания отвергли.
-Эта дурная женщина должна была плохо кончить. Что за мысли в твоей голове перед сватовством?
- Прости, я видела венец. Он очень лёгкий, и к нему армлеты, о которых ты говорила. Само собой пришло в голову.
Шед водрузила на лоб Зарины сотканную из золота повязку, украшенную вставками синих самоцветов, и помогла натянуть армлеты, туго охватившие плечи, и браслеты, жестко оседлавшие запястья. Тяжёлые анклеты на щиколотках сразу причинили неудобство. Заглянул давешний молодой слуга и предупредил, что ри вот-вот будет. Шед торопливо накинула на плечи Зарины плащ и застегнула на груди тяжёлую брошь.
-Только не рассказывай за столом мрачных историй, оставь их для Ойхе Хоуна.
-Хорошо, не буду. Я буду петь.
-Нельзя! - ахнула Шед. -Там есть кому рассказывать песни. Ты должна подавать вино в братской чаше и каждый раз ри подносить первому, чтоб не сочли невежей. И больше молчи, молчи, пока не спросят.
-Моя красавица готова? - Кормак бесцеремонно вломился в шатёр.
Зарина поднялась навстречу, зазвенев анклетами. Лучи заходящего солнца ворвались через распахнутый полог и вспыхнули на золотом шитье, металле и огненных кудрях избранницы ри. Кормак подал ей руку, улыбаясь во весь рот. Так, держась за руки, они шли на пир через притихший лагерь. На два шага впереди них, позади, слева и справа шагали телохранители-амусы, готовые в любой момент отразить нападение копьями. Для вечеринки была расчищена поляна на холме с плоской вершиной. Раздался знакомый свист — кому-то праздник, а оцеплению — работа. Повар и подавальщик суетились у большого костра, на котором что-то кипело в большом котле на ножках. Приглашённые уже прибыли, всего пять человек, только мужчины. Они стояли в нетерпеливом ожидании у низкого стола в центре кольца костров. Для ри приготовили низкое кресло, для остальных — подушки, в изобилии разбросанные на сухой траве. Кормак плюхнулся на свой походный трон и показал Зарине место рядом. Она села первой. Остальные гости опешили от такой вопиющей бестактности.
-Простите меня, это от неразумения, не от заносчивости, - Зарина поспешно вскочила, простодушно улыбнулась и склонила голову.
-Да садитесь уже, - досадуя на приближённых, велел Кормак. - Сейчас я вас перезнакомлю. Вот этот благородный господин — Аковран, сын Даре, из Подгорных МакИнтайров, мой законник. Он нужен, чтобы я правильно жил и не чудил на судах. Самый толковый из тех, кто украсил себя кендгельфом.
