Он описал всё:
— вход в храм,
— постановку свечи,
— нарушение статей устава:
Статья 12.3 — «Запрещается диву входить в помещения, посвящённые божественному служению, без разрешения церковных властей или чрезвычайной необходимости».
Статья 15.1 — «Невыполнение предписаний устава по ограничению контактов с людьми считается нарушением дисциплины».
Статья 18.2 — «Самовольное вмешательство в дела, регулируемые духовенством или государственными органами, карается строго».
Статья 20.4 — «Любые действия, выходящие за пределы установленных границ поведения дивов в общественных и сакральных пространствах, подлежат фиксированию и строгому рассмотрению». Статья 22.7 — «Нарушение правил поведения в храмовых помещениях и местах священного почитания требует обязательного доклада и применения мер регламентного наказания».
— обстоятельства,
— отсутствие принуждения,
— отсутствие форс-мажора.
И в конце — раздел «Рекомендации по наказанию». Он всегда заполнял его чётко, без сантиментов. Сегодня — не исключение.
«Считать нарушение грубым. Наказать строго, в соответствии с регламентом для старших дивов. Оптимальные меры: трёхкратная изоляция в камере с водой, лишение выходных на срок не менее установленного регламентом, с обязательным контролем психологического состояния».
Так должно быть. Порядок есть порядок. Если история выйдет наружу, а священник показался Владимиру неспособным хранить что-то втайне, у Гермеса Аркадьевича могут вот проблемы. Как и у дивов, получивших всдед за Владимиром автономию.
***
Владимир вошёл в кабинет Гермеса Аркадьевича — привычно, почти буднично, как выходит на мороз: зная, что холод будет резким, но неизбежным.
А там — уже он.
Тот самый священник. Видно, торопился: волосы растрёпаны, глаза горят тревогой и решимостью.
Гермес Аркадьевич сидел в кресле, сплетя пальцы в замок, глядя на гостя с вежливым недоумением человека, которого внезапно погрузили в чью-то драму.
Священник повернулся, увидев Владимира, и — шаг к нему:
— Я требую… прошу… добиваюсь, чтобы наказание было отменено. Или хотя бы… смягчено. Очень… очень сильно смягчено!
Голос дрогнул. Но стоял он твёрдо — человек, который привык держаться за веру, а не за страх.
Владимир застыл в дверях.
— Вы не понимаете, — тихо сказал он. — Я обязан.
— А я — нет! — резко ответил священник. — Я посмотрел литературу в отделе колдунов. То, как наказывают дивов… Это… это пытки! Это не дисциплина, это средневековье!
Гермес Аркадьевич чуть приподнял бровь.
— Если бы вы, — продолжал священник, — не спасли меня двадцать пять лет назад, меня бы сейчас не было. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как вас унижают.
Владимир медленно подошёл к столу, положил папку.
— Я сам подготовил меры, — негромко сказал он Гермесу Аркадьевичу. — Прошу рассмотреть и утвердить.
— Он спас мне жизнь! — подался вперёд священник. — Разве это не должно учитываться?
— Не должно, — отрезал Владимир. — Устав не меняется от человеческих эмоций.
— Но вы же не… не вещь! — почти выкрикнул тот. — Вы же… вы же живой!
Холодно, но ровно, Владимир ответил:
— Именно поэтому — отвечаю за поступок. Свобода — это не отмена правил. Свобода — это готовность отвечать за выбор.
Гермес Аркадьевич выдохнул, потер лоб, пробормотал что-то вроде: «три дебила на мою седую голову», и опустил ладони на стол.
— Давайте так, — протянул он, глядя попеременно на обоих. — Сначала я ознакомлюсь. Поторопиться ты хочешь, Владимир, но это не значит, что я подпишу на бегу. И… отец Афанасий, — он повернулся к священнику, — мне нужно понять ваше заявление. Вы говорите, что наказание непропорционально?
Владимир шепнул: «Афанасий».
— Оно негуманно! — горячо сказал священник. — Это… это ужасно! Это нарушение всех возможных моральных норм!
— Это не моральные нормы, — глухо вставил Владимир. — Это регламент дисциплины для дивов.
— И он — древнее ваших колоколен, и мы не можем себе позволить менять всё и сразу — во избежание недовольств, в том числе со стороны вашего начальства, батюшка, — спокойно добавил Гермес Аркадьевич. — Но я вас услышал. Все доводы я приму во внимание.
Священник шагнул ближе, к Владимиру:
— Вы поставили свечу… за упокой. Это не преступление.
— Церковь так не считает.... — Проворчал Аверин.
— В последние годы итак реформ было предостаточно, — сказал Владимир. — Людям надо привыкнуть к тому, что есть.
— Это любовь. Это память. Это… человеческое. Почему за это надо карать?
Владимир посмотрел на него так, будто пытался спасти от объяснения, которое ранит.
— Потому что я — див. И потому что я сам этого требую. Свобода — это не отмена правил. Свобода — это готовность отвечать за выбор.
Священник закрыл глаза на мгновение — словно молился.
— Тогда… если нельзя отменить… — тихо сказал он Гермесу Аркадьевичу, — умоляю. Сделайте наказание хотя бы… терпимым.
Гермес Аркадьевич посмотрел на Владимира. Тот — неподвижен, как ледяная статуя.
— Иди готовься, — со вздохом сказал Аверин. — Я сейчас подойду.
Владимир вышёл за дверь, которая, конечно, не была прекрасной для его слуха.
— Вы будете с ним?
— Конечно. Буду подпитывать его силой. Отец Афанасий, — начал он мягко, но без попытки утешения. — Вы должны понять главное: дивы — не люди. И никогда не были.
Священник напрягся: ясно было, что он заранее боялся именно этой фразы.
Гермес Аркадьевич продолжил, всё так же ровно: — Они… проверяют границы постоянно. У любого. Это не грех и не злая воля. Они чувствуют силу, чувствуют кровь колдуна. Они могут держаться. Но… Владимир прав. Если я буду делать ему послабления, этих послаблений захотят и другие дивы, ещё не способные на такой же контроль над своей природой.
Он убрал очки в карман.
— Если колдун слаб — див его сломает. Я должен думать обо всех. И о людях, и о датах.
Священник что-то пробормотал.
— И если колдун силён… он управляет одним присутствием. Одной мыслью.. Это тоже природа.
Пауза.
— Вы ведь знаете, — добавил он негромко, — что ко мне привязаны три дива?
— Знаю, — сказал священник. — Все знают.
— Ну так вот, — Гермес вздохнул и позволил себе тонкую улыбку. — Все трое, как сказал бы мой младший… дебилы.
— Сын так говорит?
— Нет. Мой младший див. Кузя. Он так говорит, когда натворил что-то и подлизывается: «мы у вас все дебилы, да, Гермес Аркадьевич?». И, знаете… в чём-то он прав. Каждый — в своей неожиданной и непредсказуемой манере.
Он откинулся на спинку стула, говорил уже честно, незавуалированно:
— Мне повезло. Не считая старшего, конечно… — скользнула короткая тень в голосе. — У меня дивы сознательные. Этичные. Дисциплинированные. Но и они… хотят меня сожрать. На уровне инстинкта.
Это не злость. Не ненависть. Это биология. Это то, что в них заложено. И колдун всегда должен об этом помнить. Всегда. Как укротитель тигров. Как бы ты ни любил своих подопечных...
Он выдержал паузу.
— Даже если они… хорошие. Даже если преданные.
Священник тихо сказал:
— Но Владимир… он не похож на того, кто способен… ну…
Гермес прервал — мягко, но жёстко:
— Владимир — один из лучших. Один из самых , спокойных, стабильных дивов Питера. Он видел смерть, он видел войну, он видел рабство — и не озлобился. Это редкость.
Он опустил глаза на стол.
— Но даже Владимир. Даже он. Внутри своей природы — всё тот же зверь, которого когда-то держали на цепи. И я… не имею права забывать об этом.
Он поднял взгляд:
— И вы — тоже не должны.
Священник долго молчал. Словно переваривал — не ужас, нет, а новую, хрупкую, болезненную истину.
— Но… — тихо произнёс он. — Он верит. Он молится. Он испытывает жалость. Он… иногда выглядит человечнее людей.
Гермес слегка улыбнулся:
— Бывает. Иногда тигр ласковее собаки. Но он всё равно тигр. И это не его вина. Не наша. Таков порядок мира.
И — совсем негромко:
— И да, батюшка. Я забочусь о своих дивах. И никогда не забываю, что они — мои дивы. Я в ответе за них. Быть может, в большем ответе, чем родитель за ребёнка.
Прода от 22.11.2025, 08:16
Гермес Аркадьевич вошёл тихо, будто не хотел спугнуть крупного хищника. Владимир сидел, собравшись, точно перед прыжком.
Аверин положил на стол перед Владимиром пакет. Шуршанье пакета прозвучало почти неприлично громко.
— Вот, — сказал он, доставая аккуратно свернутые предметы. — Прорезиненная обувь… и низ от гидрокостюма. Тонкий, под брюками не видно. Тепло держит. И… — он чуть улыбнулся, — ну, не буду говорить это вслух…
Владимир поднял голову. Взгляд ровный, спокойный.
— Помнишь, — продолжал Гермес Аркадьевич, будто сам пытаясь разогреть воспоминанием ледяной разговор, — мы были в Назаре? Ментор Педру был уверен, что из тебя выйдет серфер.
Владимир чуть качнул головой — признак того, что помнит и даже почти улыбается, но позволить себе этого не может.
— Так вот, — Гермес протянул ему костюм, — прошу тебя… надень это под брюки. Это разумно. Это не нарушение сути наказания. Ты должен стоять в воде ты будешь стоять в воле. Просто… не так холодно будет. Разве нельзя чуть-чуть… адаптировать?
Владимир даже не притронулся к вещи. Сказал тихо:
— Если вы мне прикажете… вы нарушите закон, Гермес Аркадьевич.
Аверин помедлил, опустил руку.
— Я прошу тебя как друга.
Тишина.
Потом Владимир поднял ладонь, осторожно отодвигая гидрокостюм обратно.
— И я вас как друга прошу: не ставьте меня в положение, где я должен отказывать. Я не могу это принять. Я не имею права быть исключением, — тихо сказал он. — Если вы пойдёте на уступку мне… вы пойдёте на уступку любому диву. А вы правы… далеко не все так благонадёжны.
Он опустил голову.
— Зря я сказал отцу Афанасию, что меня накажут. Просчёт. Непростительный просчёт с моей стороны. Я думал, успокою его этим, а наоборот — растревожил. Глупо. Невероятно глупо — обычно я гораздо лучше читаю людей... Я. Я испугался.
***
Владимир заходит в камеру сам, без конвоя. И никого не удивляет, что он не просит ни о чём: просто снимает рубашку, брюки, остаётся в плавках, аккуратно складывает одежду на скамью — будто пришёл в баню.
Отец Афанасий стоит за стеклом, бледный, стиснувший руки до белизны.
Его пригласили как «свидетеля», потому что раз он видел нарушение — он должен видеть и исправление.
Устав есть устав.
Когда Владимиру велят зайти в воду, он на секунду цепенеет — едва заметно, едва вздохнув.
Вода касается его кожи, заряженная ионами серебра — и он становится белее снега.
Священник делает шаг вперёд:
— Вам больно…
— Да, — спокойно отвечает Владимир, будто говорит о погоде. — Но… терпимо. Сейчас-то… смешно даже.
Он цепенеет ещё, но продолжает стоять — неподвижный, как солдат в карауле.
Отец Афанасий не выдерживает:
— Это… это же пытка. Это же бесчелов… див…
Он путается в словах.
Владимир моргает — медленно, по-звериному.
— Раньше, отец Афанасий, — мягко говорит он, — меня в воде и по горло оставляли. Или сутками в серебряных колодках. Или заставляли глотать серебро.
Он произносит это ровно, почти сухо.
Священник смотрит, как мурашки поднимаются по коже дива, и как он делает усилие — не задрожать.
— …Боже… — вырывается у священника.
Владимир чуть улыбается уголком губ — и выходит это почти ласково:
— Он мне уже один раз помог.
— Как? — отец Аыанасий вскидывается.
Владимир чуть склоняет голову — в сторону, где далёкая память.
— Хозяина хорошего послал. Афанасия. Нашёл меня… в колодках. Я тогда почти умер уже. Руками шевелить не мог. А он пришёл, посмотрел на меня… и сказал: «Пойдёшь ко мне служить, Владимир».
Священник переводит дыхание, будто удар пережил.
Владимир продолжает — всё тем же тихим, ровным голосом, который не слышит собственной жестокости:
— Он меня читать научил. И писать. Говорил: «Славный ты чертяка.». Научил читать и писать. И шубу старую отдал. И петушка купил. На рыбалку меня брал. Рыбу не ловил толком — болтал больше. Кормил хорошо… Дважды бывало кормил, если в дороге лошадью был. Сначала как лошадь — чтоб силы были. А потом как дива первого класса — чтоб по штату. Заботливый был человек. А когда мне кожу сняли, он придумал, как меня спасти.
Отец Афанасий слушает — и у него дрожат руки.
Владимир говорит мягко, как будто рассказывает о хорошей погоде или мирном дне:
— А вот другие хозяева… — он чуть нахмуривается, пытаясь выбрать формулировку, — ну, каждый по-своему старался. По-всякому.
Он вздыхает.
Священник не выдерживает — стучит в стекло ладонью, почти плача:
— Это невозможно терпеть! Это нельзя… Это… это…
Владимир поднимает на него глаза — спокойные, голубые, ясные, как лёд.
— Но я же терпел, — тихо говорит он. — И сейчас потерплю. Сейчас — легко. Сейчас всё… гуманно стало. Это даже смешно по сравнению с тем, что было.
Отец Афанасий смотрит на него так, будто перед ним стоит не существо, а раненая легенда.
— Почему… почему вы так спокойно об этом говорите?.. — хрипло спрашивает он. — Разве вы… не страдаете?
Владимир делает короткое, честное движение бровями:
— Страдаю. Очень. — Он на секунду зажмуривает глаза, когда очередная волна холода поднимается по телу. — Но если об этом говорить… спокойно… другим станет легче. Я думал, не хотел вас пугать.
Священник глухо отвечает:
— Нет, не стало.
Владимир медленно открывает глаза:
— Тогда извините. Я… не хотел никому причинять боль. Тогда я помолчу.
Он снова застывает, стоя в ледяной воде.
Отец Афанасий обернулся к Гермесу Аркадьевичу.
— Если бы я не вмешался… вы… правда бы смягчили наказание?
Гермес резко обернулся. Взгляд — раздражённый, устало-гневный, как у человека, которого поймали на человечности в неподходящий момент.
— Да, — сказал он. — Да. Без свидетелей я бы наказал его мягче.Я бы нашёл формулировку.
Мы бы всё сделали по-тихому.
Он шагнул к столу, ткнул пальцем в воздух — будто пытаясь ткнуть в сам мир, который оказался глух.
— А теперь… теперь это прецедент.
Пустошь его побери!
Владимир стоял неподвижно — ни оправдания, ни протеста.
— Он прав, — добавил Гермес уже тише. — Прав. Раздел 4.2.4 никто не отменял. «Старший див, допущенный к государственной службе, является образцом дисциплины для нижестоящих». Если я дам слабину… многие и так недовольны моим… посредничеством с Пустошью. Считают, что я слишком мягок с Императором Пустоши. Честно говоря, я принял вас изначально за засланного казачка, провокатора. Такое иногда случается. Политика, будь она неладна… Попробовали бы сами…
— Нет, он искренен, — подал голос Владимир. — Но это ничего не меняет.
Аверин произнёс неопределённое «мммм» и замолчал.
Владимир открыл глаза и сказал:
— Не молчите, Гермес Аркадьевич. Пожалуйста.
***
Гермес подхватил Владимира на выходе из водяной камеры, как делают старые товарищи.
— Сядь, — тихо сказал он, и в голосе было не начальственное, а человеческое.
Владимир сел, руки дрожали. Он глотнул воздуха.
Гермес положил ладонь ему на плечо, открыл силовой круг — и тугая волна колдовской силы вошла в дивью плоть, медленно, как горячая смола. Владимир шумно выдохнул, тело его дёрнулось. Сила возвращалась — но рвано, через боль.
