Когда Владимир попытался захватить его запястье, Алексей не сопротивлялся — он пошёл в захват, сблизившись настолько, чтобы большим пальцем нащупать уязвимую точку под кадыком.
Пятка — по подъёму ноги Владимира.
Лоб — в переносицу.
Колено — в нижние рёбра.
Левая нога почти не помогала: слабая, не годилась даже на нормальную опору. Потому движения были ещё резче, экономнее. Тело работало в режиме выживания: никаких красивостей — только эффективность. Он бил коротко, грязно, сухо.
Владимир удержал его в конце, конечно — его сила была несравнима. Но было мгновение — тонкое, как плёнка первого льда на луже, — когда он понял: если бы Алексей хотел убить, он бы уже убил. Против человека он бы справился.
Владимир отпустил его — аккуратно, почти уважительно. И Алексей, не делая попыток удержать равновесие, сполз со стула на маты. Лёг на спину. Руки — вдоль корпуса. Грудная клетка вздымалась неглубоко, но ритмично. Он делал дыхательные упражнения — короткие вдохи, длинные выдохи, с паузой на стыке, чтобы снять остатки адреналина. Глаза он не открыл.
— Да-да, — проговорил Алексей устало, но без раздражения, словно отвечал на слова, которые ещё не прозвучали. —Таковы реалии. Мой потолок — вот он. Вы его только что видели. Стреляю плохо. Бегаю ещё хуже. В драке меня хватает на пятнадцать секунд эффекта неожиданности, а дальше я превращаюсь в статиста, который мешается под ногами.
Кузя тихо фыркнул, но Алексей продолжил, не реагируя:
— Так что в случае опасности я планирую выглядеть как можно более жалким. Плакать, ныть, трястись… умею. Если нужно — изобразить обморок. Тоже умею. И при очень большой необходимости… намочить штаны, — угол его губ дрогнул. — Да, и это тоже могу.
Он не оправдывался. Он просто рассказывал, как есть.
— Никакого стыда, никакой дворянской чести, — сказал он ровно. — Это роскошь. Она доступна людям, которые знают, что смогут встать. Или хотя бы откатиться в сторону. А я месяцы лежал в больнице, из-под меня судно выносили. И никто не мог гарантировать, что это не на всю жизнь. После такого понятие «достоинство» становится чем-то… таким… — он поднял руку и сделал слабый, неопределённый жест. — Эфемерным.
Он опустил ладонь обратно.
— Дивам это очень хорошо знакомо и понятно… — медленно ответил Владимир. — Когда тело — не твоё, когда делаешь всё, чтобы выжить. Жрёшь помои, вылизываешь ботинки хозяина языком.
— Убиваешь, — добавил Кузя. — Поэтому учился всему, что помогает выжить. Даже если выглядит грязно. Даже если неприятно.
Он замолчал — не потому что сказал достаточно, а потому что всё остальное было лишним.
И, превратившись в кота, поднырнул Алексею под руку. А с другой стороны, со слепой стороны, Алексей почувствовал тоже горячее и мягкое: огромное тело химеры.
Мысли растеклись, и слова стали рождаться не на языке, а где-то глубже, там, где нет необходимости притворяться сильнее или беспечнее, чем есть.
«В вашем личном деле нет записи о пройденном курсе самообороны», — сказал Владимир, щёлкнув клювом сухо, как точку поставил.
«Да,» отозвался Алексей мысленно, и внутри голоса его была усталость, но не смущение. «Я попросил у ректора Меньшова разрешения заниматься в полной тайне. После Коимбры…»
Кузя под рукой подал мягкий знак согласия — хвостом шлёпнул по мату.
«Ну ты помнишь, Кузя. Там эти их испытания, водой, бегом, крышам… Вера всё прошла легко. А мне…» Он чуть повёл плечами. Боль после удара Владимира ещё отзывалась, но терпимо. Да и какая разница.
«Меня хотели принять в братство просто так. По-доброму. За компанию. Потому что я ‘свой парень’. Мне даже сказали: nao precisa — не надо проходить всё это. Но…» Он помолчал. Владимир ждал — неподвижно, как птица на жердочке.
«Я отказался. Наелся особого отношения на годы вперёд. Хотел хоть где-то быть обычным. Жить отдельно, снимать комнату — было проще: все под меня, стул в душе, кухня без толкотни. Но всё равно они считали меня своим».
Кузя ткнулся носом в его щёку.
«А потом мы вернулись. Я посмотрел на Веру — на то, как она двигается, как стоит на ногах… И понял: если я хочу хоть немного соответствовать миру, в котором она живёт, мне надо что-то уметь. Хоть что-то. Хоть как-то чувствовать себя мужчиной, способным её защитить. Ни разу я не принес ей кофе, ни разу не придержал дверь, ни разу не…» Он позволил себе тихую усмешку — без тени самоиронии, только печальная честность.
«Я подошёл к ректору Меньшову… И сказал, что хочу научиться держать удар. И давать его, если что. Хоть на секунду задержать противника. Хоть чуть-чуть повысить свои шансы. Он на меня посмотрел и сказал, что мне бы идти в разведку».
Алексей чуть повернул голову, словно ещё раз переживая тот разговор.
«А я сказал: "Я, может, и пошёл бы. Только не дойду". И он засмеялся. Сказал, что понимает меня отлично."»
Алексей поднял первую руку, пошевелил пальцами. Да, он тоже знает, что такое быть другим. Не важно что это: врождённый дефект и бедность, последствия аварии, многовековые унижения. Сытый голодного не разумеет, а вот голодный — голодного, что бы ни было причиной голода, — поймёт всегда.
Прода от 04.12.2025, 08:54
Владимир приподнял голову, окинул Алексея пристальным, почти профессионально-скульптурным взглядом.
" Вам нужна одежда", — произнёс он ровно, словно озвучивал диагноз.
Кузя прыснул.
"И мотоцикл" — подсказал он и так довольно замурлыкал, будто именно он этот мотоцикл озвучил.
Алексей усмехнулся уголками губ.
" Я не понимаю". Сказал Владимир, щёлкнув клювом. "Зачем мотоцикл?"
— Это… отсылка. К одному фильму.
"Не надо филонить и игнорировать походы в кино. " Кузя перевернулся на спину, подставляя под руку Алексея свой живот.
" Мотоцикл — плохая идея. Профиль жертв показывает, что хозяева Лоэнгрина выбирают людей крайне спокойных. Скромных. Неприметных. Мотоцикл — это…"
Кузя заржал мысленно:
«Слишком много надежды на жизнь, да?»
Владимир продолжил уже вслух, оборачиваясь в человеческую форму и мгновенно облачаясь в тренировочную одежду.
— С гардеробом барона Перова ещё хуже. Одежда сидит слишком хорошо. Она… — он наклонил голову, изучая Алексея так же, как изучал бы карту боевых действий. — Она скрывает ваше истинное состояние. Одно плечо выше. Разница в длине ног. Всё, что вы скрываете по вполне объективным причинам, нам придётся выставить на всеобщее обозрение.
Кузя метнулся к вороху своей одежды, вернулся и помог Алексею подняться.
Владимир продолжал спокойно, без жалости и без подчёркиваний — как хирург, перечисляющий анатомию:
— Обычный человек, живущий на пенсию по инвалидности и переводами редких статей про сельское хозяйство Франции, так сидящую одежду себе не позволит.
Кузя трагически вздохнул:
— И поэтому мы пошли в секонд-хенды… То, что ты нашёл, — это же кладбище уныния. Клетка, серое, коричневое… цвет кошачьей неожиданности, цвет детской неожиданности, цвет…
Владимир не улыбнулся — но голос стал мягче:
— Мы создаём образ человека, готового расстаться с жизнью. Одежда — последнее, о чём он будет думать.
Алексей поднял глаза:
— Обувь…
— Придётся потрепать то, что у вас есть. Судя по рекомендации медиков, другую обувь вам носить нельзя, — сказал Владимир. — Или попросить Артемия найти пару, которая выглядит так, будто её пережевал бегемот.
— Мне могли выдать ортопедическую 1пл какие, — задумчиво добавил Алексей. — Это не вызовет вопросов.
Он помолчал, прежде чем задать ещё один — тихий, но важный:
— Что насчёт моих тренажёров? Я не могу бросить нагрузку. Если мышцы ослабнут, я и правда окажусь в больнице.
Владимир кивнул, будто ждал этого.
— Я подобрал дешёвые, мобильные аналоги. Те, что можно спрятать. Часть я уже… — он опустил взгляд. — Немного потрепал, чтобы выглядели подержанными.
— Я тоже трепал! — радостно сообщил Кузя.
— Общественный бассейн — в полутора кварталах от квартиры, в которой вы будете жить. Там мало людей. Утром почти никого.
Кузя расплылся в довольной кошачьей ухмылке:
— Я там тоже немножко обои подрал!
***
Комната, где его «собирали», напоминала не лабораторию, а тесную гримёрку странствующей труппы — только вместо театральной пудры здесь царили формулы, настои и чародейская сила.
Ему чуть сузили переносицу — так, что разница уловима лишь на уровне инстинкта: что-то в отражении уже не твоё, но пока непонятно что. Затем изменили линию глаз: добавили тени под веками, легчайший надлом уголка, едва заметный след бессонных ночей. Скулы смягчили, подбородку придали осторожную, робкую округлость — будто человек часто молчит и ещё чаще смотрит в пол.
Потом пришёл черёд деталей. Морщинка у рта — не грусть, нет, скорее привычка прятать улыбку. Пара почти бесцветных шрамов на шее и у виска. Слабая, чуть болезненная бледность, от которой хочется предложить плед и горячий чай. Лёгкие синеватые круги под глазами. Специальная линза придала слепому глазу иллюзию «зрячести».
— Ещё немного, — пробормотал седой чародей, водя пальцем по его щеке.
По коже шёл тихий жар — никакой боли, но тело понимало: с ним делают что-то серьёзное.
Пока на Алексея накладывали последний слой — тончайший закрепляющий состав, чуть пахнущий дымом костра, — чародеи разговорились.
— Маска держится намертво, — уверил его седой мастер, тот самый, что работал над скулами. — Вода ей не страшна. Хоть в проруби искупайтесь — не слезет. Пока мы сами растворитель не подадим — будьте спокойны.
Молодая женщина, отступив на шаг, чтобы проверить ровность оттенка кожи, добавила:
— Вкупе с амулетом вы теперь совершенно обычный человек. Мы проверяли. На вас хоть три мага пусть глядят — никто не увидит ни капли силы.
— Прекрасный типаж, — одобрил третий чародей, широкоплечий мужик с руками, исписанными татуировками.
Работа продолжалась: то один мастер подойдёт, то другой подкорректирует изгиб брови или оттенок тени под скулой. И продолжали явно начатый раньше разговор.
— Вот ведь говорю вам, — не унимался татуированный, — у моего двоюродного дедушки дар влиял на травы по-своему. Он ромашку касался — она у него болеутоляющей становилась втрое сильнее, чем у любого другого травника. Учёные смотрели, смотрели… а толку — ноль. Другой колдун тот же рецепт повторяет — и ничего, обычная ромашка.
— Ты опять за своё, — вздохнула женщина, но без раздражения. Видно было: эта история звучала часто.
— А что? Правда ведь! Дар у каждого свой, влияние тоже своё. Если веришь, что пижма успокаивает — она у тебя успокаивает. А если считаешь, что от сглаза помогает — и будет помогать.
— Глупости, — отозвался седой. — Эффект плацебо. Редкость, а не норма.
— Редкость, — согласился татуированный, — но случается. У нас ведь всё про индивидуальность. Особенно с настоями. Снадобья стандартные — это да, Государство любит стандарты. Но иногда маг, сам того не желая, делает что-то уникальное. Такое никто не повторит, пока не поверит в рецепт так же крепко.
Женщина улыбнулась краешком губ, накладывая на Алексея тонкий слой серебристой пудры.
— То есть ты и вправду считаешь, что Элиза не обчиталась в детстве сказок, а действительно лечит рубашками из кладбищенской крапивы? — протянула чародейка, щурясь, словно подводила последний штрих под его скулой.
Татуированный хмыкнул:
— Ну… если бы не лечила, ей бы давно запретили их использовать. Государство любит стандарты, сама знаешь. Но многим её пациентам правда полегчало. Некоторых вытянула буквально с того света. Многие вышли в ремиссию.
Алексей, оторвав взгляд от зеркала — от чужого лица, которое вдруг жило поверх его собственного, — тихо уточнил:
— Элиза?
Женщина кивнула, опять полусерьёзно, полушутя:
— Элиза Берггейм. Повернута на всё красивое и на лебедей. Говорят, её отец назвал в честь двух Элиз — из «Диких лебедей» Андерсена и из «Лоэнгрина» Вагнера. Такая вот культурная смесь.
— Лебеди… — повторил Алексей, чувствуя, как слегка меняется выражение его нового, незнакомого лица. Он конечно прочел о хозяйке Лоэнгрина, все, что смог раздобыть Владимир, но ничего интересного не нашел.
— Ещё какой, — фыркнул татуированный. — Это ж надо: в двадцать первом веке лечить людей рубашками, в которые вплетена крапива с погоста. И ведь работает, зараза! То ли дар у неё такой, то ли просто умеет верить сильнее других.
Женщина, поправляя тончайший изгиб брови, добавила мягче:
— Она трудится в одном реабилитационном центре. И, говорят, добилась больших успехов. Самые разные случаи брала. Психосоматика, хронические боли, неврология…
Седой чародей кивнул:
— Но брата вылечить не может.
Комната чуть притихла. Даже магия на коже у Алексея будто стала тише.
— Но он жив, — добавил седой после паузы. — А с его диагнозом… это уже очень много. Он уже два года умирает, но всё ещё жив.
Прода от 05.12.2025,
Владимир усадил Алексея за кухонный стол съёмной квартиры — аккуратное, но унылое место.
— Теперь — быт, — сказал он.
Кузя сразу вскарабкался на холодильник, откуда удобно было наблюдать и комментировать.
«Быт — это моя стихия», — важно объявил он и улёгся.
Владимир начал:
— В продуктовых отделах смотрите на ценники. Человек с маленьким доходом не рассматривает ценник минуту. Он уже знает, что ему дорого. Он просто… проверяет, не стало ли дешевле.
Кузя захихикал:
«А ещё — не бери самый дешёвый чай. Это подозрительно. На самом дне корзины всегда второй по дешевизне. Человек должен выглядеть так, будто он задолбался, но не сошёл с ума».
Владимир бросил на него взгляд:
— Удивительно, но он прав.
— Молоко. Берите то, что на акции. Даже если оно невкусное. Люди вроде вашего героя покупают акционные продукты, потому что у них есть привычка: “А вдруг пригодится”. Психология выживания.
Алексей записывал в памяти молча.
Чувствовал себя как ученик, осваивающий не боевое искусство — а будни боли и экономии.
— Овощи — берите штучно, на один раз. Никогда пакетами. Не покупайте кофе в зёрнах. Вам необязательно изображать гурмана. И самое главное: чек. — Владимир положил на стол смятый прямоугольник бумаги. — Сминайте. Никогда не складывайте. Слишком аккуратно — это не тот образ.
«А ещё, — вставил Кузя, — покупай самое скучное мороженое. Ванильное. Человек, который переживает трагедию… он эмоционально не готов к фисташковому».
Алексей тихо хмыкнул:
— Это уже клиника, Кузя.
«Это статистика», — обиделся див.
— В транспорте — садитесь у окна, ближе к углу. Люди вашего образа не любят быть в центре внимания.
Он приподнял ворот свитера Алексея — потертый, выцветший, идеально вписывавшийся в легенду.
— И ещё одна важная деталь.
Он наклонился чуть ближе, точно выверяя угол взгляда.
— Человек, который много времени проводит дома, часто носит вещи чуть не по размеру. Чуть более объёмные. Своего рода доспехи.
Алексей выдохнул — медленно, словно примеряя к себе чужую жизнь.
Владимир смотрел внимательно, оценивая каждую деталь: как Алексей держит плечи, как движет рукой, как дёрнул уголком губ.
Кузя спрыгнул с холодильника и тёрся о колено Алексея:
«Не бойся. Ты не пропадёшь. Ты у нас талантливый».
