И бутылка эта была бездонной, и в ней этого шампанского — целый океан. Свет мерцал, зал гудел — и неизменно первые аккорды были посвящены тому, кому он обязан своей дерзкой творческой свободой.
«Стакан портвейна, выпитый ментором Педру» — его ритуал.
Не шутка, не пародия, а искренний поклон диву, чья музыкальность доказала Кузе, что див тоже может творить, даже если почти никто в это не верил.
Алексей, проведший в Коимбре год, слишком хорошо помнил атмосферу залов, где выступал сам ментор Педру.
Пока он исполнял чужие фаду — это было прекрасно и величественно.
Что до его собственных сочинений… чтобы их слушать, людям требовался особый талант выдержки.
Алексей был одним из немногих слушателей, кто позволял себе подлинные эмоции. Если что-то коробило, лицо могло исказиться — всегда можно было сослаться на «болезненную судорогу».
Песни же Кузи — другое дело.
Хулиганские, отчаянные, наивно-жёстокие, словно написанные горячей рукой подростка, который ещё не решил, кем станет, и потому честен до неприличия.
Он никогда не стремился к званию «великого автора».
Он просто пел то, чем жил.
Возможно, поэтому Алексей слушал его с куда большим удовольствием.
И ещё: Кузя был способен переживать критику спокойно.
Если друзья крутили пальцем у виска и говорили:
— Это ужасно, перепиши, —
он кивал, соглашался и принимал правки.
И заканчивал Кузя всегда одинаково — будто ставил восклицательный знак: жирный, наглый, огненный.
«Мёртвый Анархист».
Песня, написанная в честь его первого хозяина, Николая Дивногорского — того самого, который и дал Кузе имя, и, кажется, стал основой его личности.
Зал взвыл.
И Кузя, увеличенный сценическими огнями до размеров маленького буйного солнца, заорал слова припева.
«Этот див был большой артист,
Имя дал ему мёртвый анархист…
Крикнул он: “Хой! Власть долой!”
Огонь приносил он с собой!”
Толпа понеслась в пляс.
Вера давно не удержалась — примерно на третьей песне подпрыгнула и умчалась танцевать, растворяясь в ритме.
Анастасия осталась рядом с Алексеем.
Мягко взяла его за руку — так же, как в детстве, когда он боялся грозы, предстоящих операций и болезненной физиотерапии, и делал вид, что не боится.
Она открыла разум — и Алексей вдруг утонул в её тепле, в нежности, в той странной, острой любви, которая была одновременно совсем человеческой и совсем не-человеческой.
Эмоции растекались по нему мягко, как шёлк, и Алексей почти потерял ощущение собственного тела — настолько растворился в них.
Анастасия смутилась.
Тихо пробормотала: «Ой, прости…», выдохнула коротко — и отвернулась, очень по-человечески делая вид, что ищет что-то в сумочке.
И вот в этот момент — когда музыка ещё гремела, свет скакал по залу, а Алексей ощущал себя будто в полурастворённом мире — он услышал:
— Моя хозяйка заставляет меня делать плохие вещи…
Алексей замер.
Слова прозвучали прямо в голове, но не вторглись — лишь поскреблись.
— Я не хочу их делать. И не хочу, чтобы она попала в тюрьму. Пока жив хозяин. Он будет плакать. Я не хочу, чтобы он плакал.
Это был див.
Тот самый взгляд, что всё время следил за ним на территории клуба.
Чужой разум — тихий, тёплый, ломающийся на полуслове.
— Я люблю детективы…
Голос дрогнул.
— И всегда оставляю улики. Но их пока никто не заметил.
Музыка всё громче. Люди всё дальше.
Алексей сидит неподвижно, будто его пригвоздили к скамье.
— Кузя сказал, что вы будете работать в полиции…
Пауза. Такая длинная, что он почувствовал чужой страх.
И надежду.
— Может… вы их заметите? Вы похожи на тех, кому я делал плохое.
За три дня до...
Николай стоял спиной к диву, глядя, как над рекой поднимается солнце. Свет медленно заливал воду, делая её похожей на расплавленное стекло.
— Ну что, — сказал он, не оборачиваясь, — приступай, дружочек.
Он усмехнулся коротко, безрадостно:
— Пожелал бы тебе приятного аппетита, но даже для умирающего это слишком чёрный юмор. К тому же, говорят, раковые больные — не самое лакомое блюдо.
Див не ответил. Вместо того чтобы принять свою боевую форму, он вдруг обернулся человеком.
— Нет, — тихо сказал он. — Вы вкусный. Но я не хочу, чтобы вы перестали быть. Это… очень грустно, когда люди перестают быть.
Он замолчал, потом добавил:
— Вы здорово играете в шахматы.
— Так ты ведь можешь сохранить этот навык, не правда ли? — Николай усмехнулся. — А насчёт того, что я перестану быть… мне недолго осталось. Врачи говорят — месяца три.
— Вы любите рассветы? — спросил див. Он стоял неподвижно, только грудь его тихо поднималась от долгих вздохов.
— Очень люблю.
— Три месяца — это девяносто рассветов, — сказал див. — Девяносто, которых вы не увидите.
Он опустил глаза.
— Я могу… притвориться. Сделать вид, что всё выполнил. Солгать. Правда, смогу. Просто… уезжайте. И всё.
— Мысль красивая, дружок, но неверная, — Николай покачал головой. — Через месяц-другой мне будет совсем худо. Лежать бы под морфином, кричать от боли… Я не хочу этого. Понимаешь? То, что ты сделаешь, — это ведь помощь. Эвтаназия. В Европе, между прочим, давно так делают. Даже службы есть — дивы, которые помогают людям уйти… спокойно, без грязи. Это экологично: ни загрязнять собой ни землю ни воздух стать частью чего-то, дать кому-то шанс стать...не человеком конечно,но...
Он выдохнул.
— Я далеко не уеду. Да и не успею. Первый же приступ остановит сеня. Так что, пожалуйста… не мучь ни меня, ни себя.
Див стоял ещё долго. Потом послушался.
Когда всё закончилось, он снова принял человеческий облик, сел на скамью у воды, обнял себя за колени и долго сидел, раскачиваясь, глядя на неподвижное озеро. Солнце поднималось выше, птицы кричали над камышами.
Наконец он встал, моргнул — и на его месте стоял Николай.
Теперь предстояло прожить ещё пару дней под его именем, появиться в нужных местах, сказать несколько фраз, чтобы всё выглядело естественно.
Он шёл по тропинке, держась за воспоминания Николая, но внутри был сам — растерянный и тихий.
Он был уникальным дивом. Одним из тех редких, которых совсем недавно, всего десять лет назад вытащили из Пустоши новорожденным, и не успевшими сожрать ни одного своего сородича. Это, возможно, и объясняло его невероятное миролюбие.
Этим… и экспериментами, которые над ним проводили.
У людей всегда чесались руки что-нибудь проверить, перенастроить, доработать. И его прежний хозяин был именно таким — учёным, жаждущим понять, открыть, объяснить.
Например: если кормить дива животными только определённого цвета — повлияет ли это на его истинный облик?
Повлияло.
А если развивать разум? Если каждый вечер зставлять думать, решать головоломки, играть в шахматы, читать вслух книги? Да, див умнел.
И главный вопрос… самый рискованный:
Если не давать пожирать людей, давать лишь кровь разных людей, достаточно генетического материала, чтобы получить представление о строении человеческого тела и подкрепляя при этом достаточным количеством пищи и щедро делясь колдовской силой — сможет ли див обрести человеческий облик, не сожрав человека?
И он смог.
Но это было тайной. Хозяин велел никому не показывать, велел дождаться правильного момента, когда «можно будет».
Он сказал, что сам сообщит, когда время придёт.
Только он не пришёл.
Однажды просто не вернулся с работы.
А див ждал. Сначала спокойно, как его учили. Потом выл. Потом царапался в двери, пытаясь почуять, услышать, хоть как-то дозваться. Потом позволил себя связать — чтобы не сорваться, не учинить беды, не нарушить запреты, которые хозяин в него вложил.
Но никто так и не дал ему новых инструкций.Его привязал к себе сын хозяина. Хороший, но очень грустный и слабый человек. А дочь хозяина сказала, что "позаботится обо всем"
Она начала эксперимент. Другой. Жестокий своей благообразностью.
Белые халаты, чистые руки, уверенный голос.
Хорошие намерения — лишь камни, выстилающие прямую дорогу в ад.
И в её случае это была не метафора, а правда.
Да, она начала новый эксперимент. А эксперимент хозяина... Условия были нарушены. И ничего, ничего уже не имеет значение. Кроме чужих жизней.
Он вошёл в квартиру Николая так тихо, будто слышал каждый шаг заранее — и в каком-то смысле так оно и было. Память человека лежала в нём ровным, аккуратным слоем, как осевший пепел: без эмоций, но с фактами, мыслями, привычками, мелкими деталями жизни. Он знал, что Николай хотел, что приготовил, что собирался завершить и как именно желал, чтобы всё выглядело.
Ключ повернулся мягко. Здесь пахло чаем, деревом, книгами, которые перечитывают всю жизнь, и тонким лекарственным оттенком — Николай не успел убрать пустую упаковку морфина.
Див вдохнул. В памяти Николая это место было домом.
Он — всего лишь прохожий, случайный свидетель чужой жизни.
Конверт с подписью «для Ильи Сергеевича» лежал на тумбочке. Николай положил его за два дня до смерти — с мыслью о том, что «надо бы отдать».
Див взял конверт — так, как Николай бы взял: движение немного медленное, но уверенное.
И пошёл.
Седой Илья Сергеевич, в тапочках и с заспанными глазами, открыл дверь сразу — память подсказывала, что по вечерам он почти всегда дома.
— …Коля?
— Я пришёл отдать вам долг, — сказал див. Голос лёг ровно, как должен был. — Простите, что так задержался...
Сосед удивился, но принял деньги. Похлопал «Николая» по плечу.
— Ты держись. И… если что — заходи.
Див кивнул. Николай бы кивнул.
В овощном продавщица с лицом весёлым и круглым узнала его сразу.
— Как всегда, Коля?
— Как всегда.
Он взял именно те продукты, что Николай обычно покупал: морковь, редис, зелень.
— Вы похудели, — сказала женщина, прищурившись. — Вам бы супчика.
Див повторил тот же жест, что Николай делал сотни раз: улыбнулся едва заметно.
Память подсказывала каждую мелочь: как держать пакет, как наклонять голову, как ступать, чтобы хрустел сустав в левом колене.
Он вышел из магазина и спокойно дошёл до той самой скамейки, где Николай однажды уже падал.
«Тут».
Див согнул колени — ровно так, как Николай. Перехватило вдох. Плечи свело. Грудь сжало.
Он позволил телу человека сыграть свою последнюю роль настолько правдиво.
Соседи подбежали мгновенно.
Вода. Куртка под спину. Телефон в руках у Мариши.
— Ох, Коля, Коля… держись…
— Ему всё хуже…
— Он не жилец…
Он пил воду, проливая, словно плакал.
Память говорила, когда всхлипывать, когда стонать, когда хвататься за живот.
— Я… так больше не могу… — выдохнул он.
Сказал именно ту фразу, что Николай повторял мысленно в последние недели, когда лежал в тишине.
Врачи приехали, осмотрели, сказали «держаться», «позвонить, если ухудшится».
Соседи переглядывались, перекатывались.
"Такой молодой. Жить бы ему и жить".
Вечером он поставил чайник.
Торт стоял в холодильнике, огромный, шоколадный, с шоколадным кремом.
Николай купил его заранее. Подарок для того,кто избавил его от всего этого.. .
Див ел медленно. Пил горячий чай.
Пил, пил, пил — и никак не мог согреться.
Он долго смотрел на книги. На заметки Николая в полях. На закладку, которой стал билет в зоопарк.
Потом подошёл к шахматам.
Память Николая была наполнена ими: запах липы, стружки, часов, которые он провёл за работой.
Див аккуратно поставил две фигуры так, чтобы одна неизбежно «съела» другую.
Это был знак.
Пожалуйста, пусть поймут! Пусть поймут.
Он тоже больше так не может!
Пора идти и инсценировать самоубийство.
Дивопсихолог Евдокия Лаврентьевна была из тех женщин, которые стареют красиво — не молодящейся, не пытающейся ничего скрыть. И, может быть, поэтому время было к ней благосклонно.
Она была колдуньей — не особенно сильной, но не хуже брата, кузена и их приятелей, окончивших Академию. Возможно, многого бы достигла в ските, но, пройдя базовый трёхмесячный курс по контролю над силой, поняла, что эта жизнь не для неё. А в те времена путь был один: девочка-колдунья должна была стать монахиней, служить церкви, и лишь потом — учиться.
Но она любила одну простую вещь: право выбирать, как строить и жить свою жизнь.
Евдокия Лаврентьевна отказалась от возможности стать колдуньей. Тогда она думала, что навсегда. Поступила на факультет психологии — и была счастлива.
Вышла замуж за колдуна — мягкого, домовитого мужчину. Вместе они родили троих детей, и все трое оказались куда одарённее родителей.
Когда младшая дочь поступила в Академию — в тот самый год, когда по воле императрицы открылся факультет дивопсихологии, — Евдокия Лаврентьевна неожиданно для всех, включая мужа, пошла переучиваться на дивопсихолога.
Она не пыталась сделать дивов «почти людьми».
Она принимала их такими, какие они есть — разумными, но бесстыдными, хищными, склонными к манипуляциям; сильными, опасными.
Дивы. Разумные — и вместе с тем совсем не похожие на людей.
Она знала их природу. Их психика почти застывшая, как лёд, из которого они и вышли. Им чужды человеческие эмоции в привычном понимании. Страх, радость, вина, стыд — почти абстракции. Они не стыдятся. Если бы могли, ходили бы по миру голые, не испытывая ни смущения, ни неловкости.
Они прямолинейны до болезненности. Поверхностно обаятельны, похожи простотой реакций на людей с психопатией.
Им чужды социальные страхи и моральные комплексы, которые у людей формируются с детства. Если их позвать обедать, они будут есть, пока не насытятся, не думая о том, достаточно ли еды для хозяина.
Дивы не могут лгать колдунам. По крайней мере — напрямую. Конечно, им не чужд и некоторый макиавеллизм, но он во многом искусственный: этому они научились у людей. Пустошь предлагала только один сценарий: «сожри — или тебя сожрут». Мир людей оказался сложнее и многограннее.
Но… дивы учатся.
Как, например, учатся кошки.
Предки домашних кошек — степные одиночные хищники. Они жили рядом с людьми лишь потому, что в амбарах водились мыши. Постепенно они привыкли к людям, а люди — к ним. Так началась долгая история взаимной выгоды: человек давал еду и безопасность, кошка — защиту от грызунов.
За тысячи лет в кошках развился новый инстинкт — социальный. Они научились не только терпеть человека, но и понимать его, привязываться к нему.
Эмпатию, которой у дивов нет изначально, можно развить.
Способность к сотрудничеству — тоже.
Но всё это требует времени и терпения. Понимания, что дивы не люди. Их психика не подчиняется привычным законам развития. Они живут тысячелетиями, а их внутренний мир почти не меняется. Они не взрослеют. Они накапливают опыт, но эмоции остаются во многом животными.
На примере «любимчика» центра — первого свободного дива, Владимира, — можно было проследить, как менялось отношение к дивам.
Прежде пухлое «дело» Владимира, начавшего службу ещё при Петре I, состояло, по сути, из списка заслуг: войны, подвиги, поручения. Дивы тогда были оружием — силой, но не личностями.
Теперь всё было иначе.
Колдуны нового поколения писали в деле дива не только о достижениях, но и о характере. О слабостях, склонностях, потребностях. О том, как лучше с ним взаимодействовать, как разговаривать, чего избегать. Отмечали, какие жесты вызывают тревогу, а какие — снижают напряжение. Какие способы наказания и поощрения работают. Что он предпочитает есть. Какие цвета любит. Как реагирует на раздражители.
«Стакан портвейна, выпитый ментором Педру» — его ритуал.
Не шутка, не пародия, а искренний поклон диву, чья музыкальность доказала Кузе, что див тоже может творить, даже если почти никто в это не верил.
Алексей, проведший в Коимбре год, слишком хорошо помнил атмосферу залов, где выступал сам ментор Педру.
Пока он исполнял чужие фаду — это было прекрасно и величественно.
Что до его собственных сочинений… чтобы их слушать, людям требовался особый талант выдержки.
Алексей был одним из немногих слушателей, кто позволял себе подлинные эмоции. Если что-то коробило, лицо могло исказиться — всегда можно было сослаться на «болезненную судорогу».
Песни же Кузи — другое дело.
Хулиганские, отчаянные, наивно-жёстокие, словно написанные горячей рукой подростка, который ещё не решил, кем станет, и потому честен до неприличия.
Он никогда не стремился к званию «великого автора».
Он просто пел то, чем жил.
Возможно, поэтому Алексей слушал его с куда большим удовольствием.
И ещё: Кузя был способен переживать критику спокойно.
Если друзья крутили пальцем у виска и говорили:
— Это ужасно, перепиши, —
он кивал, соглашался и принимал правки.
И заканчивал Кузя всегда одинаково — будто ставил восклицательный знак: жирный, наглый, огненный.
«Мёртвый Анархист».
Песня, написанная в честь его первого хозяина, Николая Дивногорского — того самого, который и дал Кузе имя, и, кажется, стал основой его личности.
Зал взвыл.
И Кузя, увеличенный сценическими огнями до размеров маленького буйного солнца, заорал слова припева.
«Этот див был большой артист,
Имя дал ему мёртвый анархист…
Крикнул он: “Хой! Власть долой!”
Огонь приносил он с собой!”
Толпа понеслась в пляс.
Вера давно не удержалась — примерно на третьей песне подпрыгнула и умчалась танцевать, растворяясь в ритме.
Анастасия осталась рядом с Алексеем.
Мягко взяла его за руку — так же, как в детстве, когда он боялся грозы, предстоящих операций и болезненной физиотерапии, и делал вид, что не боится.
Она открыла разум — и Алексей вдруг утонул в её тепле, в нежности, в той странной, острой любви, которая была одновременно совсем человеческой и совсем не-человеческой.
Эмоции растекались по нему мягко, как шёлк, и Алексей почти потерял ощущение собственного тела — настолько растворился в них.
Анастасия смутилась.
Тихо пробормотала: «Ой, прости…», выдохнула коротко — и отвернулась, очень по-человечески делая вид, что ищет что-то в сумочке.
И вот в этот момент — когда музыка ещё гремела, свет скакал по залу, а Алексей ощущал себя будто в полурастворённом мире — он услышал:
— Моя хозяйка заставляет меня делать плохие вещи…
Алексей замер.
Слова прозвучали прямо в голове, но не вторглись — лишь поскреблись.
— Я не хочу их делать. И не хочу, чтобы она попала в тюрьму. Пока жив хозяин. Он будет плакать. Я не хочу, чтобы он плакал.
Это был див.
Тот самый взгляд, что всё время следил за ним на территории клуба.
Чужой разум — тихий, тёплый, ломающийся на полуслове.
— Я люблю детективы…
Голос дрогнул.
— И всегда оставляю улики. Но их пока никто не заметил.
Музыка всё громче. Люди всё дальше.
Алексей сидит неподвижно, будто его пригвоздили к скамье.
— Кузя сказал, что вы будете работать в полиции…
Пауза. Такая длинная, что он почувствовал чужой страх.
И надежду.
— Может… вы их заметите? Вы похожи на тех, кому я делал плохое.
Прода от 16.11.2025, 07:44
Глава вторая.
За три дня до...
Николай стоял спиной к диву, глядя, как над рекой поднимается солнце. Свет медленно заливал воду, делая её похожей на расплавленное стекло.
— Ну что, — сказал он, не оборачиваясь, — приступай, дружочек.
Он усмехнулся коротко, безрадостно:
— Пожелал бы тебе приятного аппетита, но даже для умирающего это слишком чёрный юмор. К тому же, говорят, раковые больные — не самое лакомое блюдо.
Див не ответил. Вместо того чтобы принять свою боевую форму, он вдруг обернулся человеком.
— Нет, — тихо сказал он. — Вы вкусный. Но я не хочу, чтобы вы перестали быть. Это… очень грустно, когда люди перестают быть.
Он замолчал, потом добавил:
— Вы здорово играете в шахматы.
— Так ты ведь можешь сохранить этот навык, не правда ли? — Николай усмехнулся. — А насчёт того, что я перестану быть… мне недолго осталось. Врачи говорят — месяца три.
— Вы любите рассветы? — спросил див. Он стоял неподвижно, только грудь его тихо поднималась от долгих вздохов.
— Очень люблю.
— Три месяца — это девяносто рассветов, — сказал див. — Девяносто, которых вы не увидите.
Он опустил глаза.
— Я могу… притвориться. Сделать вид, что всё выполнил. Солгать. Правда, смогу. Просто… уезжайте. И всё.
— Мысль красивая, дружок, но неверная, — Николай покачал головой. — Через месяц-другой мне будет совсем худо. Лежать бы под морфином, кричать от боли… Я не хочу этого. Понимаешь? То, что ты сделаешь, — это ведь помощь. Эвтаназия. В Европе, между прочим, давно так делают. Даже службы есть — дивы, которые помогают людям уйти… спокойно, без грязи. Это экологично: ни загрязнять собой ни землю ни воздух стать частью чего-то, дать кому-то шанс стать...не человеком конечно,но...
Он выдохнул.
— Я далеко не уеду. Да и не успею. Первый же приступ остановит сеня. Так что, пожалуйста… не мучь ни меня, ни себя.
Див стоял ещё долго. Потом послушался.
Когда всё закончилось, он снова принял человеческий облик, сел на скамью у воды, обнял себя за колени и долго сидел, раскачиваясь, глядя на неподвижное озеро. Солнце поднималось выше, птицы кричали над камышами.
Наконец он встал, моргнул — и на его месте стоял Николай.
Теперь предстояло прожить ещё пару дней под его именем, появиться в нужных местах, сказать несколько фраз, чтобы всё выглядело естественно.
Он шёл по тропинке, держась за воспоминания Николая, но внутри был сам — растерянный и тихий.
Он был уникальным дивом. Одним из тех редких, которых совсем недавно, всего десять лет назад вытащили из Пустоши новорожденным, и не успевшими сожрать ни одного своего сородича. Это, возможно, и объясняло его невероятное миролюбие.
Этим… и экспериментами, которые над ним проводили.
У людей всегда чесались руки что-нибудь проверить, перенастроить, доработать. И его прежний хозяин был именно таким — учёным, жаждущим понять, открыть, объяснить.
Например: если кормить дива животными только определённого цвета — повлияет ли это на его истинный облик?
Повлияло.
А если развивать разум? Если каждый вечер зставлять думать, решать головоломки, играть в шахматы, читать вслух книги? Да, див умнел.
И главный вопрос… самый рискованный:
Если не давать пожирать людей, давать лишь кровь разных людей, достаточно генетического материала, чтобы получить представление о строении человеческого тела и подкрепляя при этом достаточным количеством пищи и щедро делясь колдовской силой — сможет ли див обрести человеческий облик, не сожрав человека?
И он смог.
Но это было тайной. Хозяин велел никому не показывать, велел дождаться правильного момента, когда «можно будет».
Он сказал, что сам сообщит, когда время придёт.
Только он не пришёл.
Однажды просто не вернулся с работы.
А див ждал. Сначала спокойно, как его учили. Потом выл. Потом царапался в двери, пытаясь почуять, услышать, хоть как-то дозваться. Потом позволил себя связать — чтобы не сорваться, не учинить беды, не нарушить запреты, которые хозяин в него вложил.
Но никто так и не дал ему новых инструкций.Его привязал к себе сын хозяина. Хороший, но очень грустный и слабый человек. А дочь хозяина сказала, что "позаботится обо всем"
Она начала эксперимент. Другой. Жестокий своей благообразностью.
Белые халаты, чистые руки, уверенный голос.
Хорошие намерения — лишь камни, выстилающие прямую дорогу в ад.
И в её случае это была не метафора, а правда.
Да, она начала новый эксперимент. А эксперимент хозяина... Условия были нарушены. И ничего, ничего уже не имеет значение. Кроме чужих жизней.
Он вошёл в квартиру Николая так тихо, будто слышал каждый шаг заранее — и в каком-то смысле так оно и было. Память человека лежала в нём ровным, аккуратным слоем, как осевший пепел: без эмоций, но с фактами, мыслями, привычками, мелкими деталями жизни. Он знал, что Николай хотел, что приготовил, что собирался завершить и как именно желал, чтобы всё выглядело.
Ключ повернулся мягко. Здесь пахло чаем, деревом, книгами, которые перечитывают всю жизнь, и тонким лекарственным оттенком — Николай не успел убрать пустую упаковку морфина.
Див вдохнул. В памяти Николая это место было домом.
Он — всего лишь прохожий, случайный свидетель чужой жизни.
Конверт с подписью «для Ильи Сергеевича» лежал на тумбочке. Николай положил его за два дня до смерти — с мыслью о том, что «надо бы отдать».
Див взял конверт — так, как Николай бы взял: движение немного медленное, но уверенное.
И пошёл.
Седой Илья Сергеевич, в тапочках и с заспанными глазами, открыл дверь сразу — память подсказывала, что по вечерам он почти всегда дома.
— …Коля?
— Я пришёл отдать вам долг, — сказал див. Голос лёг ровно, как должен был. — Простите, что так задержался...
Сосед удивился, но принял деньги. Похлопал «Николая» по плечу.
— Ты держись. И… если что — заходи.
Див кивнул. Николай бы кивнул.
В овощном продавщица с лицом весёлым и круглым узнала его сразу.
— Как всегда, Коля?
— Как всегда.
Он взял именно те продукты, что Николай обычно покупал: морковь, редис, зелень.
— Вы похудели, — сказала женщина, прищурившись. — Вам бы супчика.
Див повторил тот же жест, что Николай делал сотни раз: улыбнулся едва заметно.
Память подсказывала каждую мелочь: как держать пакет, как наклонять голову, как ступать, чтобы хрустел сустав в левом колене.
Он вышел из магазина и спокойно дошёл до той самой скамейки, где Николай однажды уже падал.
«Тут».
Див согнул колени — ровно так, как Николай. Перехватило вдох. Плечи свело. Грудь сжало.
Он позволил телу человека сыграть свою последнюю роль настолько правдиво.
Соседи подбежали мгновенно.
Вода. Куртка под спину. Телефон в руках у Мариши.
— Ох, Коля, Коля… держись…
— Ему всё хуже…
— Он не жилец…
Он пил воду, проливая, словно плакал.
Память говорила, когда всхлипывать, когда стонать, когда хвататься за живот.
— Я… так больше не могу… — выдохнул он.
Сказал именно ту фразу, что Николай повторял мысленно в последние недели, когда лежал в тишине.
Врачи приехали, осмотрели, сказали «держаться», «позвонить, если ухудшится».
Соседи переглядывались, перекатывались.
"Такой молодой. Жить бы ему и жить".
Вечером он поставил чайник.
Торт стоял в холодильнике, огромный, шоколадный, с шоколадным кремом.
Николай купил его заранее. Подарок для того,кто избавил его от всего этого.. .
Див ел медленно. Пил горячий чай.
Пил, пил, пил — и никак не мог согреться.
Он долго смотрел на книги. На заметки Николая в полях. На закладку, которой стал билет в зоопарк.
Потом подошёл к шахматам.
Память Николая была наполнена ими: запах липы, стружки, часов, которые он провёл за работой.
Див аккуратно поставил две фигуры так, чтобы одна неизбежно «съела» другую.
Это был знак.
Пожалуйста, пусть поймут! Пусть поймут.
Он тоже больше так не может!
Пора идти и инсценировать самоубийство.
Прода от 17.11.2025, 19:10
Дивопсихолог Евдокия Лаврентьевна была из тех женщин, которые стареют красиво — не молодящейся, не пытающейся ничего скрыть. И, может быть, поэтому время было к ней благосклонно.
Она была колдуньей — не особенно сильной, но не хуже брата, кузена и их приятелей, окончивших Академию. Возможно, многого бы достигла в ските, но, пройдя базовый трёхмесячный курс по контролю над силой, поняла, что эта жизнь не для неё. А в те времена путь был один: девочка-колдунья должна была стать монахиней, служить церкви, и лишь потом — учиться.
Но она любила одну простую вещь: право выбирать, как строить и жить свою жизнь.
Евдокия Лаврентьевна отказалась от возможности стать колдуньей. Тогда она думала, что навсегда. Поступила на факультет психологии — и была счастлива.
Вышла замуж за колдуна — мягкого, домовитого мужчину. Вместе они родили троих детей, и все трое оказались куда одарённее родителей.
Когда младшая дочь поступила в Академию — в тот самый год, когда по воле императрицы открылся факультет дивопсихологии, — Евдокия Лаврентьевна неожиданно для всех, включая мужа, пошла переучиваться на дивопсихолога.
Она не пыталась сделать дивов «почти людьми».
Она принимала их такими, какие они есть — разумными, но бесстыдными, хищными, склонными к манипуляциям; сильными, опасными.
Дивы. Разумные — и вместе с тем совсем не похожие на людей.
Она знала их природу. Их психика почти застывшая, как лёд, из которого они и вышли. Им чужды человеческие эмоции в привычном понимании. Страх, радость, вина, стыд — почти абстракции. Они не стыдятся. Если бы могли, ходили бы по миру голые, не испытывая ни смущения, ни неловкости.
Они прямолинейны до болезненности. Поверхностно обаятельны, похожи простотой реакций на людей с психопатией.
Им чужды социальные страхи и моральные комплексы, которые у людей формируются с детства. Если их позвать обедать, они будут есть, пока не насытятся, не думая о том, достаточно ли еды для хозяина.
Дивы не могут лгать колдунам. По крайней мере — напрямую. Конечно, им не чужд и некоторый макиавеллизм, но он во многом искусственный: этому они научились у людей. Пустошь предлагала только один сценарий: «сожри — или тебя сожрут». Мир людей оказался сложнее и многограннее.
Но… дивы учатся.
Как, например, учатся кошки.
Предки домашних кошек — степные одиночные хищники. Они жили рядом с людьми лишь потому, что в амбарах водились мыши. Постепенно они привыкли к людям, а люди — к ним. Так началась долгая история взаимной выгоды: человек давал еду и безопасность, кошка — защиту от грызунов.
За тысячи лет в кошках развился новый инстинкт — социальный. Они научились не только терпеть человека, но и понимать его, привязываться к нему.
Эмпатию, которой у дивов нет изначально, можно развить.
Способность к сотрудничеству — тоже.
Но всё это требует времени и терпения. Понимания, что дивы не люди. Их психика не подчиняется привычным законам развития. Они живут тысячелетиями, а их внутренний мир почти не меняется. Они не взрослеют. Они накапливают опыт, но эмоции остаются во многом животными.
На примере «любимчика» центра — первого свободного дива, Владимира, — можно было проследить, как менялось отношение к дивам.
Прежде пухлое «дело» Владимира, начавшего службу ещё при Петре I, состояло, по сути, из списка заслуг: войны, подвиги, поручения. Дивы тогда были оружием — силой, но не личностями.
Теперь всё было иначе.
Колдуны нового поколения писали в деле дива не только о достижениях, но и о характере. О слабостях, склонностях, потребностях. О том, как лучше с ним взаимодействовать, как разговаривать, чего избегать. Отмечали, какие жесты вызывают тревогу, а какие — снижают напряжение. Какие способы наказания и поощрения работают. Что он предпочитает есть. Какие цвета любит. Как реагирует на раздражители.
